Incubus

Умел ли ты совладать с собой и своим нутром, поддавшись искушению манящего гласа альтер-эго? Продирающий от самой груди до пят леденящий холод. Разрастается что-то мерзко клокочащее, давя на легкие и спирая дыхание. Перегородка в дыхательных путях и забитость носа, не позволяющая, как было необходимо, вдохнуть. Еще чуть-чуть, и разорвет. Тело трепещет от тревоги. Нарастает, нарастает, нарастает... Раскрыл глаза. Место - не его дом. Ночной голубой свет отражался от разрисованной баллончиками такой же голубой плитки на пол. Нигде не висит родной футболки "СССР" с соревнований, не звонит лучший-друг-комсомол, улица не звучит торжественными песнями. Одна есть пустая беззвучная ночь в масштабном пространстве, кое похожим было на брошеный бассейн. Темно-каштановые волосы подергивались от сквозняка, подлетая и спадая вновь на лицо. Испуганные настороженные глаза осторожно крались по каждому аспекту: левая стена, прыжковая вышка, пустой, заваленный мусором, бассейн, правая стена с окнами. "Я был здесь?" - не тот — был. Недоуменные мысли встревали в голове арматурой. Под весом осторожных шагов хрустело стекло, плитка и деревяшки. Мотание головой по сторонам понять не поможет. Взгляд устремился строго вперед: из дымки далеко против медленно просочился тот, словно отражение. Не совпадали однако короткие светлые волосы. Удивлением приоткрылся рот, от опасности сперло дыхание. Внутри табуном забегали снисходящие воспоминания-фантомы, по рукам начинался легонький тремор. Он двинулся навстречу. Подходя к краю полого бассейна должен был сорваться вниз, но шаг удержан невесомостью. И следующий. И следующий. И следующий. Шатен замер в изумлении, пропустив те секунды, за которые он оказался в метре, а позднее - в сантиметрах. Закрытые веки покрыты сеткой из сосудов, только не синих, как вены и не красных, как капилляры, а черных - как атрофия жизни, как сеть рыбака-браконьера. Ноги не дались движению - ими овладел обвороженный ступор. Кончики пальцев занемели, а воздух душащим глотком уперся в гортань. Из сухих потрескавшихся губ донесся голос - точь в точь его же. — Пойдём со мной - разливаясь от ушных каналов куда-то по сосудам в сердце, прозвучал манящий тембр. В ногах задрожало. Не послушаться не могут. Под напором блондинистой фигуры шаги делаются назад. — Кто ты?! - испуганно всхлипнул Паша. Советский Паша. — Ты знаешь. — бархатисто поддел тот же самый голос. От догадки бросает в пот. Тот видел себя, при том какого-то странно-другого. Черты его, что есть и свои - острые, четкие и изящные. Отдавали в нутро коим соблазном без явного на то желания сего. В спину уперлось твердое - то было деревянным столом. Желание было оттиснуться более назад, а потому получилось забраться на него. Однако дальше двинуться никак - что-то заставляло сидеть на месте. По бокам опираются руки - его, но чужие. Лицо придвигается ближе. — Как и всегда: всё правильно. Ведь так, Паша? — вкрадывается куда-то вниз это хитрое, что-то замыслившее мурчание. — Нет... Господи! Уйди, прошу! — хнычет жалобно, жмурясь, желая увидеть затем только бы не эти картины. — Не взывай к Господу, Паша. Я есть Господь твоей натуры. Горячее дыхание обожгло где-то под желваком и там же вдруг влага от дьявольского языка. Глаза в закат и робкий выдох. На теле чувство завладевающих губ и ладоней, обжимавших там, где нервов было больше, где были обостреннее - как знал. Конечно. Человек не может не знать сам себя. Права на то не имеется, ведь тогда возможности жить не пристутсвует. Его зубы секунды на ключице в легком нежном укусе - как бы едва отголоском взывая потаенное внутреннее. Пуговицы от одежды высвобождают белую кожу стройного тела, влага стаётся все ниже и ниже. Желание отпихнуть уже борется с желанием противным сему - внутри сопротивляется сам себе. И непонятно - с какой стороны. Не из желания - из нужды, просит:"Нет, пожалуйста". Внутри чувство неправильности. Но так ведёт, так манит... Каждый оголенный участок тела передавал прохладу дрожью, а тепло горячей, бегающей от желания крови наоборот - согревало. Жесткие пальцы по мягкой коже распаляли, заставляли поддаваться, а позже, на самых чувствительных участках - расплываться. Симбиоз. С текучими стонами сливались воедино эго и альтер-эго с чувством заполненности и движения внутри - то было рушением былой правильности, все года навязываемой принципами общества, ластившегося под партией. Танец скрепленных тел вытягивал из груди сладостное мычание и мышечную дрожь вместе с прерывистым, повышающим тональность голосом и всхлипами. Тонкие запястья скрестились на его шее, умоляя не разъединяться более никогда. Паше откровенно жарко, но таким образом хорошо, каким не бывало никогда ранее. Неприлично. Всё, что в сей момент происходило - было неприличным. Неприличное разрушение былых принципов и устоев через эротический симбиоз, сквозь сплетение манящего сладкого альтер-это с его нутром - нутром ранее правильным и каждому должным, должным отдаваться на благо социума, как единого организма, в котором он - одна из клеток. Теперь он отдавался сам себе, предавая былые нравы, но не предавая собственное "Я". В страстных поцелуях по языкам протекало согласие сего подчиняться голосу изнутри и слушаться, как своего истинного Бога, как своего личного господина, как хозяина своей души и натуры. Он был внутри. Теперь уже совсем. Рядом больше никого не стоит, лишь только душой и телом чувствуется его наличие и присутсвие. Он совратил его. Он совратился для него. В сей самый момент он стал един. Лопатки упираются в твердый стол, дыхание рвано выходит из грудной клетки, глаза смотрят глубоко в себя. Трескучий пищащий звук. Будильник. Проснулся. Как раньше всё встало перед глазами: дом. Со временем лишь, с трудом узнал новое слово - "инкуб".