Пустое

Из всех квартир можно было выбрать любую. Никогда в жизни Николай не был ограничен в каких бы то ни было ресурсах и, при всей присущей ему сдержанности и порой скромности, порывы угодить мирским или эстетическим удовольствиям иногда побеждали. Например, он любил шелковые носки. Квартира старого фонда в самом центре города, как и носки, была таким порывом. Из окон здесь иногда задувало, двор-колодец и парадная выглядели большую часть времени жалко, соседние квартиры, когда-то просторные, были настроганы в коммуналки. Он мог бы выделить средства на реставрацию не только дома, но и всей улицы разом. Не выделил. Неправильное чувство превосходства над остальными, заполнявшее душу каждый визит, странно грело и напоминало времена, когда он возвышался над каждым существом в этой стране. Времена прошли, нужда быть ценным осталась, и, не имея другого выбора, Николай заполнял внутреннюю пустоту именно так. Даже греховность такой нужды не смущала. Греховность вообще оказалась понятием крайне гибким — это он выяснил еще в самую первую прожитую жизнь, когда не знал, что будет и другая. Рука, держащая в руках модный чайник, привезенный сюда стихийным набегом жены, дрогнула. Капля чая упала мимо. Николай осоловело моргнул, дернулся и, заполнив кружку до краев, отставил чайник в сторону. В последнее время на него находили то ностальгия, то самобичевание. Он никак не мог выбрать из этих двух чувств и в итоге страдал, шатаясь по старому фонду и вызывания старых знакомых. Встречи проходили тепло, долго не заканчивались и рождали собой пару-тройку историй, которые явно будут еще не раз упомянуты и вспомнены в будущем. От них на душе становилось теплее. Можно было организовать целый бал, это бы потешило себялюбие многих одиозных фигур. Однако нутро требовало интимности, полупогашенного света и надлома эмоций. Возможно, он снова стареет, но бред — понятие молодежь поменяли. До сорока пяти он еще не дожил. Николай выставил на поднос чашки, сахарницу с ложками и купленные часом ранее тосты с бутербродами на скорую руку. Выходило красиво. Сервировать он научился где-то в начале двадцатых годов века, стало быть, прошлого. Эмиграция не пощадила никого, а собственные деньги кончились через семь лет. Пришлось прибегать к помощи родни. Тетки, дядья, внуки, правнуки и прочие родственники были щедры. Они уже знали, какого это. Все пришли тогда, после восемнадцатого года, в православный храм в Париже и молились несколько часов. Расстрелянным не светило четкое и красивое перерождение, пока тела не были тщательно похоронены. Где тела, не знал никто. Правнук, его тезка, родился и умер дураком, последняя императрица, насмешка над именем и памятью Шарлотты, ушла от супруга недалеко. А за остальных болело сердце. Хотя и среди них, кроме правнука-тезки, дураки тоже были. Николай сочувствовал им на одном из чердаков Европы, сервируя сам себе стол перед каждым приемом пищи. Поднос мягко лег на столик в углу. Николай упал в кресло и вытянул ноги, стараясь расслабиться, прикрыл глаза. В итоге похоронили. Жаль, что не всех. Большинство могил Великокняжеской усыпальницы впоследствии были уничтожены. Любимая дочь моталась с арт-агенствами по миру, а он не знал, где лежит ее первое тело. Стало отчего-то тяжело дышать. Цикл, в теории, был бесконечен. В теории, Мэри будет мотаться по миру до скончания времен. Вдруг нет? Вдруг теперь, когда никто не может найти ее тело, тела еще десятков потомков их с Шарлоттой крови и любви, цикл сокращен, и снова придется наблюдать за смертью? Окончательной и бесповоротной. — Оставь. Ника. Это пустое. Голос был приятный. Его обладатель — тоже. Николай приоткрыл один глаз и скосил его в сторону Саши, вымучено оскалился. На противоположной стороне подноса бутерброд был надкусан, чай наполовину выпит. Тонкая ткань подобранной со вкусом рубашки только украшала крепкую грудь. Оскал превратится в улыбку огромным усилием. Николай иногда смешил самого себя таким поведением. Хуже мальчишки, ей-богу, а сделать все равно с собой ничего не мог. Тишину разрушал звон изящного фарфора чашки о блюдце. Еще с императорского завода, надо заметить. Он открыл глаза полностью. — А вдруг нет? Их надо найти. Мне страшно. Шуршание одежды. Николай проследил, как тонкие губы обхватывают хлеб, съехал в кресле ниже и уперся виском в бархат обивки. Саша прожевал кусок, отпил еще чая, отставил чашку и поглядел так, как бывало глядел в самом начале, пытаясь втолковать в его юную горячную голову необходимость охраны и предосторожностей. Вроде и уважительно, сдержано, а выглядит так, будто объяснения озвучивают ребенку. Николай еще глядел сверху вниз и кривился. Тогда война казалась чем-то героическим, необходимым показателем статуса. Сейчас от войны тошнило. — Глупость, Ника. Если бы все было так, как ты думаешь, то мир не был бы населен пролетарским невежеством всех сортов. — Они люди, в какой-то мере. Бывает же кто-то новый на Земле. — Новое рождается в ответ на потрясение. Разница лишь в том, что в нынешнем веку потрясения стали нормой, а к новому порядку Вселенная еще не приноровилась. Николай дернул щекой и выпрямился. Ему не нравились эти слова, даже если они успокаивали отеческое сердце, не желающее глядеть на кончину родной крови. Если все окружающие уже когда-то жили, то почему мир так стремительно менялся, почему раз разом он ощущал себя отброшенным, тоскующим по прошлому? Лицо Саши смягчилось, поучительная нотка исчезла из его голоса, и глаза снова стали видеться прежними. Чистыми и преданными. — Это все пустое, Ника. Даже ты знаешь, что Анастасия Николаевна вышла замуж пару лет назад, а Алексей Николаевич пробивается в космонавты. И плевать они хотели, что там РПЦ считает останками. — Не то! — его подбросило на месте. Отчего-то вопрос захоронения стал волновать его чрезмерно. — Известность не та! По ним плачется каждая вторая малолетка, дошедшая до конца учебника по истории за девятый класс! А о моих детях кто вспомнит? Там же не только про могилы! — И про память, я знаю, но нужды нет. — Памятник Сашеньке! Снесли! — Ироды. — Вот именно! Саша вздохнул и протянул руку. Николай вспыхнул глазами и едва не залпом осушил половину кружки. Нет, улицу он все-таки отреставрирует. И проспонсирует еще что-нибудь, для успокоения нервов и общего поддержания формы. Жена потом посмеется, конечно, и ладно. Пусть веселая день-другой походит. Протянутую ладонь он почти нежно сжал своей и умеючи стек с кресла прямо на персидский ковер. Могилы найдутся, брюки отправятся стираться, Саша не уйдет расстроенным его заскоком. А вот Мэри надо позвонить.