Без права на отказ

      Кадзуха, подобно неуловимому ветру, всегда скитался, бесцельно плывя по течению, не имея привязанностей к какому-либо месту. Он был воплощением свободы, лёгкости, но даже ветер, казалось, устаёт нести в себе пыль чужого горя, чужих несбывшихся надежд. Последние месяцы стали для него пустыней, выжженной дотла. Уход близких друзей, не сказанные слова прощения, висящие в воздухе тяжелым грузом, оставили в его душе пустоту. Ночи, наполненные лишь эхом собственного дыхания, казались ему бесконечно длинными и тягостными, эхо звучало громче любого грома. Он скрывал глубокие трещины своей души за неизменной улыбкой самурая, но пустота внутри разрасталась, подобно плесени на сырых стенах старинного дома, медленно, но верно разрушая его изнутри. Эта пустота, этот невыносимый холод в сердце, заставляли его искать хоть какое-то, пусть даже самое болезненное, чувство — лишь бы заглушить невыносимую боль. Даже яд казался ему сладким нектаром в сравнении с этой пустотой.       И в этот момент, подобно зимнему шторму, в его жизнь ворвался Скарамучча. Внезапно, без предупреждения, без тени сожаления. Его слова были острыми, как лезвия, пронзающие душу, его взгляд прожигал насквозь, но в этой жестокости, в этом цинизме, Кадзуха увидел странную, парадоксальную чистоту. Скарамучча не скрывал своих когтей под бархатом лживых слов, не приукрашивал свою ненависть мёдом сладких речей. Его неприкрытый цинизм стал для Кадзухи глотком свежего воздуха в болоте лицемерия и лжи, которое он так долго населял. И ещё… в его резком, горьком смехе Кадзуха услышал искренность — извращённую, колючую, но подлинную. В этом смехе была какая-то бескомпромиссная правда, которая так долго отсутствовала в его жизни.       Измученный одиночеством, Кадзуха начал путать боль с теплом, начал путать причину с следствием. Слова Скарамуччи «Ты мне нужен — без остатка», прозвучали для него одновременно как приговор и как долгожданное спасение. В них не было сантиментов, только голая, неприкрытая нужда. Кадзуха понял, что уже давно мечтал сгореть, раствориться в этом хаосе, даже если это означало превращение его души в пепел.       Дождь барабанил по оконному стеклу, отбивая ритм его хаотичных, спутанных мыслей. Каждая капля, стекая по стеклу, превращалась в призрачный ручеёк, в котором он видел силуэты тех, кто покинул его, тех, кто оставил его одного наедине с этим острым чувством одиночества. Он прижал ладонь к холодному стеклу, чувствуя, как влага просачивается сквозь щели старой рамы, словно сама вселенная сочувствует его горю, словно сама природа плачет вместе с ним.       За его спиной тихо скрипнула половица. Сердце Кадзухи бешено заколотилось, словно птица, запертая в клетке. Ноги словно окаменели, отказавшись подчиняться воле. Чёткие шаги приближались, отрезая ему путь к спасению, к выходу из этой комнаты, из этой душераздирающей ситуации.       — Ты… как ястреб, — выдохнул Кадзуха, продолжая смотреть в окно, в этот нескончаемый дождь, в эти призрачные силуэты прошлого. — Выслеживаешь добычу, пока та не смирится.       Пронзительный смех Скарамуччи, подобный скрежету металла о металл, разорвал тишину комнаты. Звук был холодным, ледяным, как осколки разбитого стекла, он скользнул по нервам Кадзухи, вызывая неприятное ощущение ползающих мурашек.       — О, поэт решил прибегнуть к метафорам? — голос Скарамуччи был низким, бархатным, но в этой бархатности слышалась угроза, лезвие, готовое рассечь плоть. Его слова были ядовиты, как капли яда, падающие на рану. — Но ты прав, Кадзуха.       Кадзуха медленно повернулся. В полумраке комнаты, освещенном лишь тусклым светом, два горящих уголька — глаза Скарамуччи — сверкали зловещим светом. Улыбка, растянувшаяся на его лице, обнажила острые клыки, словно у хищного зверя, готового к атаке. Клыки, напоминающие лезвия, блестели, отражая призрачный свет. Улыбка эта была не радостной, а жестокой, предвкушающей владение. Она обещала не удовольствие, а боль, удовольствие от причинения боли.       — Зачем ты здесь? — голос Кадзухи звучал тихо, почти неслышно, но в нём слышалась твёрдая решимость, хотя костяшки пальцев его побелели от напряжения, когда он сжимал холодный подоконник. Он чувствовал, как кровь отступает от кончиков пальцев, оставляя их онемевшими.       — Ты сам позвал меня, — Скарамучча сделал шаг ближе, его движения были плавными, грациозными, как у кошки, готовой к прыжку. Он провел пальцем по щеке Кадзухи, оставляя за собой ледяной след, вызывая неконтролируемую дрожь. Касание было невероятно легким, но вызвало цепную реакцию: мурашки пробежали по коже, сердце заколотилось бешено. — Твоё дыхание участилось, когда я вошёл. Твои зрачки расширились. Даже сейчас… — он прижал ладонь к груди Кадзухи, чувствуя яростный ритм его сердца, сильный, как отбойный молоток. — …ты дрожишь. Но не от страха. Это дрожь возбуждения, скрытого желания.       Кадзуха попытался отшатнуться, но его спина упёрлась в холодную, неумолимую стену. Воздух между ними сгустился, наполнился невыразимым напряжением, тишину разрывали лишь учащённые удары сердца. Напряжение висело в воздухе, словно перед разрядом молнии, словно перед неизбежным взрывом.       — Я… не хочу быть твоей игрушкой, — прошептал Кадзуха, голова его опустилась, в голосе уже звучала горечь бесполезного сопротивления. Его голос был слабым, почти сломленным.       — Игрушкой? — Скарамучча впился ногтями в плечо Кадзухи, заставляя его вскрикнуть от неожиданной боли. Острые ногти впились глубоко, оставляя кровавые следы. — Ты будешь собственностью. Каждой клеткой, каждой мыслью, каждым желанием. Ты будешь принадлежать мне целиком и полностью.       Его губы коснулись шеи Кадзухи, принося с собой не боль, а странное, обманчивое тепло. Кадзуха зажмурился, ожидая удара, ожидая боли, но вместо этого почувствовал нечто иное, что-то заставляющее забыть обо всем.       — Почему я? — вырвалось у Кадзухи, когда пальцы Скарамуччи запутались в его волосах, притягивая его ближе.       — Потому что ты единственный, кто не сломался… — прошипел Скарамучча, вдыхая запах сырости и чего-то ещё, непостижимо прекрасного, с его кожи. — …но так отчаянно хочет упасть. Хочет сломаться, хочет раствориться в этом чувстве, в этом безумии.       И Кадзуха отпустил последнюю нить сопротивления. Пусть этот огонь испепелит его, хотя бы на миг он забудет о ледяном одиночестве, о пустоте, которую носил в себе долгие годы. Пусть этот огонь, этот пожар страсти, очистит его от пепла прошлого.