off button

Ноябрьский ветер, холодный и пронизывающий, треплет её кудрявые волосы, вынуждая сильнее уткнуться носом в длинный, тёмно-зелёный шарф.  Крепко сжимая в руке подставку с двумя картонными стаканчиками кофе, она идёт, почти не глядя под ноги, вслушиваясь в тихий шелест листьев под ботинками. Краски осени потускнели, сменившись оттенками коричневого, серого и охры. Примерно в этих же оттенках она видела свою жизнь последние несколько недель. Приглушённое солнце пробивается сквозь плотные серые тучи, но его лучи не согревают, а лишь добавляют уныния, словно надежды на солнечный свет уже нет. И возможно, никогда не будет. Деревья, лишившись большей части листвы, обнажают ветви и становятся похожи на скелетов, тянущихся к серому небу.  Скамейки покрыты тонким слоем инея, но её это мало волнует: небрежно смахнув рукой снег с поверхности, Таня устало опускается на край сидения и ставит подставку рядом с собой. В парке царит тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и редкими порывами ветра, а вокруг ни души.  Выуживая из пачки сигарету и зажимая её губами, она чиркает большим пальцем по кнопке спуска зажигалки и делает долгожданную затяжку. В жопу все никотиновые пластыри и попытки бросить. Это уже не поможет. Замёрзшими и слегка покрасневшими от холода пальцами она достаёт из подставки один стакан и делает долгожданный глоток своего капучино. Горячая жидкость приятно обжигает горло, отчего становится хоть немного теплее. Теплее, но не легче. И снова затяжка. Клубы никотинового дыма смешиваются с горячим паром изо рта.  Тишину пространства, пронизанную густой сыростью, внезапно разрывает грубое, громогласное карканье.  Звук катится по опустевшему парку, эхом отражаясь от голых деревьев, делая невидимую петлю в воздухе и заставляя Таню невольно вздрогнуть. А встрепенувшаяся стайка воробьев, прятавшихся в кустах, резко разлетается в разные стороны. Она усмехается.

– Заколебала ты меня со своими птицами на веточках.

Она оглядывается по сторонам в поисках вороны, нарушившей её личную тишину, но деревья пустые. Никого нет. Таня с надеждой достаёт телефон из кармана и строит недовольную гримасу. Уведомлений нет. Время на часах близится к вечеру.  Она не придёт. И пора бы это уже понять и принять.  Она не придёт и не ответит. Не станет объяснять, почему. Ей это не нужно.  – Знаете, Мария Генриховна... – наигранно вздыхает девушка, обращаясь куда-то в пустоту, – А вот не очень-то и хотелось! Хотя, конечно, хотелось. Даже очень. Иначе бы её здесь не было. Она берёт в руку второй стакан из подставки и делает глоток, тут же морщась и выплёвывая содержимое за скамейку. – Господи, как вы это пьёте? – фыркает девушка, искренне не понимая, что может привлекать в данном напитке. Но надо отдать должное бариста в кофейне, который внял её просьбу сделать «очень крепкий кофе». Всё происходящее кажется ей полным абсурдом. И парк возле школы, и мерзкий кофе, и эта дурацкая ворона. И сам факт того, что она, пересилив себя, отправила одно несчастное сообщение в надежде на... на что? На то, что взрослая замужняя женщина прибежит по первому зову?  Слишком самоуверенно. Но Тане отчаянно хотелось до последнего в это верить. Хотя бы просто знать, что ей не всё равно; что у неё много других важных дел; важнее, чем всё остальное. Важнее, чем она. Можно предположить, что завучу школы есть чем заняться в будний день вместо того, чтобы идти непонятно куда и непонятно зачем. – И правда, зачем? – она озвучивает этот вопрос вслух, – Зачем вам это нужно? Можно же сделать вид, что ничего не произошло. Так ведь проще всего, да, Мария Генриховна? Теперь девушка обращается уже напрямую к стакану, отставленному на другой край скамейки. На краю, где должна была сидеть она.  – Разве это справедливо? – спрашивает она, шмыгая носом от холода, – Хотя да... У вас всё должно быть логично, правильно... рационально! Куда нам, простым смертным, до интеллигенции?  Она замолкает, делая последние несколько глотков уже остывшего капучино, и поднимается на ноги. Пустой стаканчик из под кофе летит в урну. Как и все её надежды на чудо, которого не произошло. Да и не должно было произойти по всем законам жанра.  Ей ли не знать, как это обычно бывает во всех грустных пьесах?  Она разворачивается в противоположную сторону от того входа, через который заходила. Парк сквозной, выходов несколько. Выходов всегда несколько – главное, выбрать правильный. – Уже уходишь? – за спиной слышится знакомый голос, вынуждающий тут же обернуться и убедиться в самых страшных предположениях. В кофе была всего лишь корица. Она не вызывает галлюцинации.  – Вы? – растерянно глядя на неё, зачем-то уточняет Таня. Женщина оглядывается по сторонам и разводит руками. – Мы... – А что вы тут делаете? – из всех идиотских вопросов из уст вырывается именно этот. Мария Генриховна на секунду удивлённо вскидывает брови, аккуратно стягивает перчатку с правой руки и достаёт телефон из кармана пальто, спешно нажимая что-то на экране. – В 15:00, в парке у школы, – она зачитывает вслух сообщение, – Извини, на пед.совете задержалась... Задержалась? Не проигнорировала? И не не пришла, потому что всё равно? А просто задержалась? На полчаса? Таня вновь усмехается. Теперь уже собственным мыслям и диалогам со стаканом, что так и стоит на краю скамейки. – Я думала, вы не придёте, – говорит она, внимательно рассматривая её на расстоянии этих пяти метров, что их разделяют. Гипнотизируя взглядом своё отражение в оконном стекле, она то и дело поглядывала на часы, нервно кусая губы и никак не решаясь сдвинуться с места. За окном, в свинцовой дымке, сквозь голые ветки деревьев проглядывал парк через дорогу от школы. Обшарпанные, потрескавшиеся, погребённые под слоем пыли, копоти и времени, некогда белые колонны на входе в парк были слишком высокими и загораживали всё то, что за ними. Пожалуй, это главная интрига на сегодня.  Она не видела её. И понятия не имела, что, пока стоит и терзается сомнениями в своём кабинете, там, на улице, её ждёт человек, от безысходности уже вступивший в разговор со стаканом кофе, предназначавшегося, конечно, для неё. В воздухе висел густой туман, размывающий очертания деревьев, машин и людей, что время от времени проходили мимо. А стрелки на часах необратимо шли вперёд, не останавливаясь ни на миг и не позволяя всё основательно обдумать. В идеале расписать все варианты развития событий, а затем напечатать и заверить у нотариуса. Ну, чтоб наверняка... Да, она до последнего сомневалась и не знала, стоит ли идти на эту встречу. Никакого пед.совета сегодня не было. Большинство коллег давно ушли, предпочитая не засиживаться на работе допоздна, как их непосредственное начальство.  А она не могла уйти... ни домой, ни в этот чёртов парк, никуда за пределы своего кабинета, словно оказалась заперта в клетке из собственных сомнений и противоречий. И всё же она здесь. Ради или вопреки – неважно. Просто здесь. Собралась с силами, накинула пальто, закрыла кабинет на ключ и, выйдя из школы, перешла дорогу. Не так уж сложно, если задуматься.  – Пошли в машину, – говорит женщина, зябко передёрнув плечами, – Дубак такой... Ты, наверно, замёрзла здесь... – А что в машине? – с неподдельным интересом уточняет Таня, тут же встречаясь с недоумённым взглядом своей собеседницы. – В машине подогрев сидений и большая вероятность, что ты не сляжешь с простудой, – поясняет она, не очень понимая, что отвечать на столь странный вопрос. – Какая вы заботливая, Мария Генриховна! – с выражением протягивает девушка, следуя за ней, – А что, если слягу? Будете поить меня горячим чаем с мёдом? Ставить горчичники? Мерить температуру? – Ага, и всё это обязательно с грелкой в зубах, – отзывается та, не разделяя её энтузиазма и даже не оборачиваясь. – Ну, зачем же в зубах? Поберегли бы, – рассуждает Таня, настроение которой заметно улучшается от постепенного осознания того, что она всё-таки пришла. И можно снова ёрничать и действовать ей на нервы. Она чертовски соскучилась по этому. По ней. Они поднимаются вверх по ступенькам, выходят из парка через те самые колонны на входе и останавливаются возле одной из машин, припаркованных почти рядом, напротив школы. – Нехило так, – констатирует она, невольно присвистнув при виде большого чёрного внедорожника, – Это чё, Мерс? – Садись, – невесело усмехнувшись, говорит женщина, открывая дверь со стороны водительского сидения и предполагая, сколько еще язвительно-восторженных комментариев услышит за сегодня. – А здесь вообще дышать можно? Это бесплатно? – интересуется Таня, осматривая салон изнутри и наигранно боязливо проводя рукой по кожаной обивке сидения.  – Дыши, ради Бога, – Мария закатывает глаза, чем веселит её ещё больше, а затем нажимает на кнопку запуска, заводя машину. – А вы точно завуч? – спрашивает она, хитро прищурившись, будто намереваясь вывести её на чистую воду, – Может, вы меня щас в лес вывезете и на органы продадите? – Зачем на органы? Целиком больше дадут, – она не выдерживает этого каламбура и сдаётся, уже открыто смеясь, – Ты же прекрасно знаешь, что это всё благодаря Араику... Таня наконец-то прекращает свой стендап, давая возможность хоть немного отдохнуть и себе, и ей от этих бесконечных шуток.  Машина прогревается за пару минут, и они отъезжают от школы, где Татьяна Викторовна так и не появлялась с момента возвращения из Сочи. Необходимости торопиться с официальным увольнением не было, а начальство ни в лице директора, ни в лице сидящей по левую руку женщины не просило приходить и что-то подписывать. Всё оставалось, как прежде, не считая отсутствия занятий в театральном кружке. – А куда мы вообще едем? – вдруг озаряет Таню, только сейчас осознавшую, что этот момент они не обговаривали. Речь шла о том, чтобы дойти до машины. – Ко мне домой, – не отрываясь от дороги, спокойно отвечает Мария Генриховна, словно это и так очевидно. – В смысле? А муж ваш не будет против? – её настораживает такой поворот событий. – Не будет, – кратко поясняет она, – Он улетел в командировку... Вырвавшись из тесных объятий многоэтажек, они выезжают за пределы города, где становится значительно меньше машин, а за окном лишь нескончаемый лес, усыпанный опавшими с деревьев листьями. Машина неслась по дороге, рассекая туман и оставляя за собой шлейф влажного воздуха.  И вскоре лесные пейзажи сменились красивыми частными домами, а ещё через пару минут они подъехали к высоким чёрным воротам с переплетающимися узорами, что тут же плавно и бесшумно открылись, стоило женщине нажать на кнопку на пульте. И перед Таниным взором предстал дом, на первый взгляд показавшийся просто огромным, расположенный на участке с сумасшедшим ландшафтным дизайном. – Кем, говорите, ваш муж работает? – медленно поворачивая на неё голову, интересуется она. – Я не говорила, кем он работает, – пожимает плечами Мария Генриховна, заглушив мотор автомобиля, – Я сказала, что он в командировке. Всё ещё пребывая в лёгком шоке от увиденного, девушка неуверенно отстёгивает ремень и выходит из машины, осматриваясь вокруг. Едва переступив порог двухэтажного дома, в нос сразу ударяет запах однозначно какого-то дорогого парфюма.  Большая прихожая, отделанная светлым мрамором, плавно переходила в просторную гостиную с высокими потолками и панорамными окнами, из которых открывается вид на участок.  В следующую секунду в конце коридора появляется большой рыжий кот, зевая, грациозно потягиваясь и неспешно направляясь встречать хозяйку, объявившуюся как всегда к вечеру.  – Это кто? – спрашивает Таня, теряясь от восторга и удивления одновременно. Наконец преодолевая коридор, кот выходит из тени, появляясь во всей красе: роскошная, густая шерсть, широкая и выразительная морда с высокими скулами, пушистые кисточки на ушах и большие глаза цвета расплавленного янтаря. – Это Люций, мейн-кун, – улыбается женщина, повесив пальто на вешалку, – Очень наглый, но любимый кот. Проходи! – У вас ещё и кот, – вслух подмечает она, с опаской глядя на животное и даже не решаясь погладить, не зная, каких ещё сюрпризов можно ожидать от этого визита в гости. – Это кот сына, – поясняет та, проходя в гостиную. В центре гостиной расположился камин, облицованный натуральным камнем, а перед камином – мраморный журнальный стол, диван из кожи коньячного цвета и два кресла, обитые бархатом. Всё в лучших армянских традициях, но без изобилия золота, слава Богу. – А, у вас ещё и сын, – для полноты картины ей не хватает только блокнота с ручкой, чтобы ничего не упустить, – Мария Генриховна, а нах... нафига вам школа-то, я не пойму? Живёте во дворце, ездите на крутой тачке, кот, сын... Да это же просто охренеть! До близкого знакомства Таня и представить не могла, чем она живёт, как проводит свободное время и что любит.  Да, Мария Генриховна всегда хорошо выглядела и со вкусом одевалась, благоухала дорогим парфюмом, но таких масштабов нельзя было и вообразить. Никаких излишеств и вычурности не наблюдалось ни в её внешнем облике, ни в поведении. – Сын учится заграницей, кот слишком свободолюбивый и живёт своей жизнью. Впрочем, как и муж, – вскользь уточняет она, но не заметить нотки обиды в её голосе невозможно, – А я работаю, и меня всё устраивает! Увиденное, как и услышанное, плохо укладывается в голове, словно перед ней открылась какая-то страшная тайна, в корне изменившая всю картину мира.  Таня вдруг вспомнила, как они гуляли по Сочи, пили кофе по утрам, курили, смеялись, разговаривали. И с каким энтузиазмом и благими намерениями она выпускала в море устриц, которым была уготовлена совсем другая участь в ту ночь. Тогда всё было так легко и просто до определённого момента, потом сложнее, больнее и труднее. Труднее всего оказалось оставить эти воспоминания там, где им было самое место. Отпустить.  А сейчас всё как будто бы стало ясно.  Жизни, которой жила каждая из них, сильно отличались друг от друга.  И вспомнив внешний вид и интерьер гостиницы, в которой им довелось пожить те пять дней, Таня растерянно уставилась на эту женщину совершенно другими глазами, не представляя, какой экзистенциальный ужас ей довелось пережить после привычной жизни в таком шикарном доме.  – Почему вы пришли? – искренне не понимает она, вновь сталкиваясь с непонимающим взглядом напротив, – В парк... Почему вы пришли, если могли просто сесть в машину и уехать сюда, никогда больше обо мне не вспоминая? Мария Генриховна невесело усмехается, опускаясь на диван и понимая, что её гостью сильно шокирует увиденное. Настолько, что искажается общее восприятие.  – Это просто дом, – начинает объяснять она. – Нихрена это не просто дом, – возражает Таня, мотая головой и с ногами забирается на диван рядом с ней, – Это огромный, красивый и наверняка очень дорогой дом, из которого вы каждый день выходите и едете в нашу обычную школу! – Нет, Тань, – улыбается женщина, закусив нижнюю губу, – Это дом, на который заработал мой муж. Это только его заслуга, и, может быть, он и приходит сюда каждый вечер с мыслью о том, какой он молодец, и я не умаляю его достоинств. Но зарплаты завуча, а уж тем более учителя, не хватит даже, чтоб оплатить коммунальные услуги. Это всего лишь фасад, красивая картинка, иллюзия счастливой жизни, а внутри так же пусто, как и в этом доме. Ты слышишь, чтоб здесь бегали дети, работал телевизор, шумел чайник, а из кухни доносились чьи-то голоса? Нет. Потому что здесь пустота. И каждый день я, как ты говоришь, выхожу и еду в нашу школу, где на протяжении всего дня стоит шум, гам и детские вопли, а потом возвращаюсь сюда и пытаюсь не оглохнуть от этой звенящей тишины.  Таня слушает её, затаив дыхание и боясь даже пошевелиться, чтобы не убить эту атмосферу, где она наконец-то честно и откровенно говорит о том, что чувствует. Её главный секрет – далеко не отсутствие своих зубов. Её секрет в том, что при всей внешней самодостаточности она глубоко несчастна и одинока. Даже в таком красивом доме.  – Но ведь всегда можно всё изменить, – с трепетной надеждой в глазах произносит она, но по очередной её вымученной улыбке понимает, что, кажется, ошибается, – Что? Нельзя? Нельзя. В каких-то самых сумасшедших мечтах, во сне при температуре 39, в глубоком бреду, может быть, и можно, но реальность гораздо сложнее. И в этом её основная проблема. Загвоздка. Таня придвигается ближе, сокращая расстояние между ними до минимума, и крепко обнимает женщину за плечи, утыкаясь носом ей в шею и вдыхая запах её духов.  Мария касается её предплечья своей рукой, на секунду сжимая, как если бы попросили моргнуть или незаметно подать знак, что ты в заложниках и нуждаешься в помощи. А затем отстраняется, вынуждая девушку оторваться. – Не надо меня жалеть, – просит она, отрицательно мотая головой и будто убеждая в этом саму себя, – Я давно смирилась со своим положением... – Но, Мария Генриховна, ну, вы же... – Таня осекается, понимая, что все её аргументы бессмысленно сотрясают воздух.  – Сколько ты ещё будешь мне «вы'кать»? – смеётся женщина, и вопрос, скорее, риторический, – А хочешь чаю? Она уже намеревалась встать с дивана, вероятно, с целью пройти на кухню, шокировать гостью мраморной столешницей из массива редкого индонезийского дерева и заодно поставить чайник, но Таня успевает остановить её, мёртвой хваткой вцепившись за локоть. – Нет, не уходите, – просит она, умоляюще глядя на Марию, – Пожалуйста... Если вы сейчас уйдёте, этот момент кончится и уже никогда не вернётся... Звучит сомнительно и явно что-то напоминает, но тем не менее женщина условно соглашается, откидываясь на спинку дивана и высвобождая свою руку, дав понять, что никуда не уйдёт.  Таня сворачивается клубочком, укладывая голову ей на колени и медленно выдыхая, словно опасаясь, что она не позволит этого и выкинет за шкирку, как того самого кота, что, к слову, больше не проявлял никакого интереса, затерявшись где-то в доме. Но почувствовав, как её пальцы аккуратно коснулись Таниного виска, как она убрала за ухо выпавшую прядь кудрявых волос и с какой непередаваемой нежностью провела рукой по голове, она выдыхает. 

– Ну, вот когда человек тебе просто становится... ну, или как-то так его чувствуешь по-особенному, что прям умираешь от радости рядом с ним...

И она умирала... медленно, мучительно, но с наслаждением.  От каждого её прикосновения по телу разливается тепло, смешиваясь с таким щемящим чувством в грудной клетке, словно она раз за разом прыгает с парашютом, а тот не раскрывается. Эти секунды от свободного падения до очередного прыжка похожи на вечность. И страшно не упасть – страшно, что в какой-то момент это закончится. Опять. Как и всё в этом мире. – Почему я не знала вас раньше? – это тоже вопрос из серии риторических, – Почему как только происходит что-то хорошее, дальше обязательно идёт плохое? – Не всё, что с нами происходит, однозначно хорошее или плохое, – тихо отзывается женщина, путаясь пальцами в её волосах, – Иногда нужно время, чтоб понять, что есть что на самом деле.  – Так почему вы всё-таки пришли? – сотни разных «почему?» возникают в Таниной голове ежесекундно и порой сводят с ума своей примитивностью, но ведь она хочет услышать что-то конкретное. Что-то, что позволит ей больше не разговаривать с картонным стаканом; не мёрзнуть на скамейках в парке, учитывая, что приближается зима; не бояться быть отвергнутой; не бояться хотя бы этого рыжего кота. – Просто скажи, что ты хочешь услышать, – устало усмехается Мария, будучи не в силах бесконечно играть в эту игру, – Я повторю без проблем... – Что вы никогда не забудете мой голос, и как мы смеялись, – старая пластинка заводится молниеносно, у обеих вызывая одновременный приступ смеха. Но они замолкают так же синхронно, в одну секунду, стирая с лица даже намёк на улыбку. И снова погружаются в тишину, правда ненадолго. – Какого цвета мои глаза? Мария Генриховна ухмыляется, наивно поверив, что она вот так легко возьмёт и сдастся, изменив себе и своим идиотским привычкам. Она опускает руку с затылка на её шею, смахивая в сторону волосы, и медленно проводит указательным пальцем по нежной коже. – Здесь? – уточняет она. – Что? – непонимающе переспрашивает Таня, замирая и чувствуя, как перехватило дыхание. – Твоя кнопка «выкл» всё ещё здесь? – Ну, да, – хрипит девушка, словно даже связки сдают в этот момент, лишая звука. И в следующую секунду женщина склоняется, осторожно касаясь губами её горячей шеи и нажимая на кнопку, что в одночасье рушит все старые процессы в организме и запускает новые.