Хондэ, место встреч

***

В художественной студии пахло старой краской, табаком и чем-то сладким, приторным — запахом, который прилипал к коже, как клей. Юнги сидел на полу, скрестив ноги, в черном свитере поверх белой рубашки, манжеты которой мялись у запястий. Его длинные волосы были завязаны в небрежный хвост, а в ушах торчали потрескавшиеся наушники от старого MP3-плеера. Диск внутри крутился с редкими щелчками, как будто стараясь не умереть от времени. Он рисовал бурю. Масляные мазки ложились грубо, почти агрессивно — море рвалось, кричало, будто внутри него тонул кто-то живой. А на губах Юнги застывшая линия — сосредоточенность, но не спокойствие. Картина на мольберте была тревожной: буря на море, тёмные воды, вихри пены, мачты, склонённые к гибели. Каждая деталь дышала напряжением — в мазках было слишком много злости, слишком много внутреннего крика. Его рука дрожала, когда он проводил кистью по полотну, не потому что устал, а потому что не мог избавиться от ощущения — скоро здесь появится Хосок. Ему было не по себе. Это была его территория, его укрытие, его единственное место без чужих. И впервые он впустит кого-то внутрь. Он ждал — и от этого становилось только хуже. Ожидание добивало сильнее чего либо, ведь на практике, Хосок не чужой для него. Юнги пытался сосредоточиться на буре в море, но она всё больше напоминала бурю внутри него самого. Дверь тихо скрипнула, и в студию проник слабый, чужой звук. Юнги замер, не оборачиваясь. Он знал, кто это — шаги были слишком осторожными, будто человек боялся спугнуть сон или зверя. Через секунду он увидел его отражение в стекле окна: Хосок. В этот раз без своего нелепого спортивного костюма — просто серый свитер, простые джинсы, чуть растрёпанные волосы. Из старых наушников доносился Бетховен. Контраст между классикой и реальностью казался почти комичным. — Ого, — Хосок улыбнулся, делая ещё шаг. — У тебя тут… прямо настоящее логово художника. Юнги вытащил один наушник и, не поднимая глаз, пробурчал: — Впервые вижу тебя не в этом дурацком костюме. Я уж думал, ты с ним спишь. — Не надолго, — усмехнулся Хосок, проходя чуть дальше. –Сегодня я просто без дополнительных подработок. Юнги бросил на него быстрый взгляд и нахмурился. Синие тени под глазами, натянутая улыбка, вялые движения — всё в нём кричало об усталости. Но,он старался не подавать виду. — Сильно вымотался, — сухо заметил Юнги. Хосок кивнул, сев на край стула, осторожно, словно боялся испачкать собой воздух этой комнаты. — Работа без перерыва. Надо как-то держаться. Сестра растёт,вот сегодня даже ходил к ней в школу, у бабули давление скачет. Всё сам. Он говорил это почти равнодушно, с лёгким смешком, но Юнги знал — за этим стояла истина, которую не прятали: Хосок держал свой мир на плечах, не потому что хотел, а потому что больше было некому. Юнги вздохнул. — Садись, — тихо сказал Мин, похлопав ладонью по полу рядом с собой. Он не смотрел на Хосока, всё ещё держал в руке кисть, по инерции обводя воздушную линию на краю холста, будто боялся тишины. — Конечно, ваше высочество, — усмехнулся Хосок и, чуть приподняв бровь, опустился рядом. Пол был холодный, но чужая близость странно согревала. Он бросил взгляд на мрачную бурю, бушующую на холсте Юнги. Картина будто жила своей жизнью — вода рвалась к небу, небо падало в воду. В этом был хаос, слишком знакомый. Юнги всучил ему кисть, будто заранее всё решил. Достал новый, ещё девственно белый холст и, оперев его на стену, сделал несколько быстрых, уверенных линий — основу, чтобы Хосок не потерялся. — Ну вот, можешь начать. Просто не думай. Хосок посмотрел на кисть, как на чужой предмет. Помедлил, а потом всё-таки опустил её к краю холста. Первый мазок был неловким, будто случайным. Второй — неуверенным. В третьем появилась какая-то форма. Юнги смотрел на него боковым зрением, молча. Потом нарушил тишину: — В каком классе твоя сестра? Ты… не говорил особо о семье. Я думал, только бабушка. Юнги привык что тот постоянно бубнил о чем то, Мин запомнил все о чем говорил Хосок,даже если его мозг был отуманен веществом. В голосе Юнги была осторожность, почти извинение. Он не привык задавать такие вопросы. Не привык интересоваться. Хосок усмехнулся, будто это его совсем не задело, но глаза выдали усталость. — В средней школе. Ей двенадцать. Упрямая, как я. Похожа на маму, хотя помнит её плохо. Он не уточнил больше, и Юнги не стал спрашивать. Взгляд его скользнул по мазкам, которые начал Хосок — что-то похожее на нелепый синий цветок расползалось по центру холста. — Цветок? — тихо спросил он, почти с насмешкой, но без яда. — Ага, — кивнул Хосок. — Типа… я не умею в это, но кажется, он улыбается. Или умирает, я не решил ещё. Юнги молчал. Он знал это чувство. Когда что-то рождается — и ты не понимаешь, это жизнь или конец. В студии повисла странная тишина. Лишь скрежет кисти по холсту, слабое шипение старого плеера и приглушённая классика, теряющаяся между двумя такими разными людьми. Они продолжали рисовать молча. Солнце за окном опустилось почти до горизонта, кидая в студию длинные, ржаво-золотистые тени. Воздух стал гуще — от краски, пыли, от слишком личных мыслей, которые оба тщательно прятали. Юнги зачесал волосы назад, пытаясь стянуть резинку, которая соскальзывала. Рука взлетела вверх, обнажив запястье. Хосок краем глаза увидел — и сначала не поверил. Потом посмотрел внимательнее. Не ошибся, в груди буд-то скрежитали кошки. Тонкие, будто вырезанные ножом, линии на внутренней стороне руки. Побледневшие, но всё ещё говорящие. Они были там давно, но Юнги всегда носил длинные рукава, всегда, Хосок даже внимания не стал обращать. Даже в ту ночь он ничего не заметил потому что рука Юнги была перемотана тейпом. Теперь же — не смог отвести взгляд. Юнги заметил его молчание, посмотрел через плечо. Поймал этот взгляд. Проследил за ним — и понял, что тот увидел. На несколько секунд повисло глухое, тяжёлое молчание. Неудобное — не из-за стыда, а из-за того, что оно рвало между ними что-то тонкое. — Это было давно, — негромко сказал Юнги. Слишком спокойно. Слишком… напугано. Хосок не ответил сразу. Он просто отложил кисть. Подвинулся ближе. Не говорил «зачем». Не говорил «почему». — А сейчас? — только и спросил он. Юнги сжал губы. Нервно выдохнул через нос. Но не отстранился. — Сейчас… — он замолчал. Посмотрел на холст. — Сейчас я просто устаю. Не так, как тогда. По-другому. Больше не хочется исчезнуть. Хочется… не быть одному, наверное. Хосок всё ещё смотрел на его руку. На эти бледные линии — следы тишины и боли, которые Юнги оставил на себе задолго до их встречи. — Можно?.. — тихо спросил он, почти шёпотом. — Взять тебя за руку? Юнги не ответил сразу. Будто сам у себя спрашивал: можно ли? нужно ли?.. Потом молча кивнул. Едва заметно. Без слов. Хосок протянул руку — медленно, как будто боялся сломать что-то хрупкое. Его пальцы осторожно коснулись запястья, потом медленно скользнули вниз, переплетаясь с пальцами Юнги. Он не сжимал — не держал, а просто был рядом. Юнги не оттолкнул. Наоборот — на секунду прикрыл глаза. Ему нравилось, что Хосок не давит, не лезет, не задаёт лишних вопросов. Делает всё так, чтобы не причинить боли. Чтобы не спугнуть. И именно это пугало сильнее всего. Потому что так начинается привязанность. А он боялся — до судорог в груди. Боялся привыкнуть. Боялся потерять. Боялся снова собирать себя по осколкам, если этот светлый человек вдруг уйдёт. Дальше Хосок молчал, он смотрел около десяти минут на картину Юнги,не отпуская руку. А затем нарушил тишину. — Слушай, принц. Ты хорошо рисуешь. Ты где-то учился? — спросил Хосок, не отрывая взгляда от картины. Юнги едва заметно усмехнулся, поправляя рукав. — Сначала это было просто… хобби. Потом переросло в учебу в университете. Но я не доучился. — Он отвел взгляд, губы дрогнули. — Долгая история. А ты где учился? — А я… учился на инженерном в Сеульском. — Хосок на секунду замолчал. — Но где-то через год у бабушки случился инсульт. А кто-то должен был зарабатывать. Юнги кивнул, медленно, будто нащупывая нужные слова. Вместо них — осторожно сжал его руку. — Мне жаль. Хосок улыбнулся уголком губ. Он не хотел, чтобы это звучало как трагедия. Он гордился тем, ради кого остался. Семья была его якорем, его болью і його силою. — Всё нормально. Думаю, родители были бы не против. — Он посмотрел на свои пальцы, сплетённые с тонкими вымазыми в краске пальцами Юнги.. — Наверное, даже гордились бы. Юнги хотел что-то ответить, но только чуть сильнее сжал его ладонь. Ему не нужно было много слов — сейчас, рядом, хватало тишины. –Знаешь, еще в детстве я жил не слишком богато, у нашей семьи был средний достаток, но потом отца уволили ведь фирма обанкротилась. Он начал работать в два раза больше. А потом, когда казалось что все наладилось. Они с мамой,ехали по оживленой трассе, говорили что приготовили сюрприз. Но, несчастный случай и их не стало. Мне повезло что что у меня побольшей части характер отца,но упертость от мамы это дар. Папа был слишком мягким. –Хосок хмыкнул. — Мне было столько, сколько сейчас моей сестре. Ей — пять. Я начал подрабатывать, помогал бабушке в её закусочной. Так и живём. Юнги было очень приятно что тот открылся,но и очень грустно, ведь Хосок повстречал его. Не самого искреннего,и убегающего от проблем человека. Юнги слушал молча. В груди стягивалось. Он просто обнял его. Без слов. Будильник на телефоне Хосока запиликал — 17:30. — Пора на работу. Перекусим по дороге, — сказал он, вставая и поднимая Юнги за собой. Тот кивнул. Подождал, пока Хосок выйдет, закрыл студию, опустил жалюзи. На улице Хосок уже сидел на скутере, протягивая ему шлем: — Надевай. Обещаю, не гнать сильно. Юнги молча надел шлем и сел позади, обвив руками его талию. И в этой простой близости вдруг стало меньше страха.