Самое время умереть

Беззащитная шея — тонкая, хрупкая, уязвимая. Пальцы массивных сильных рук мощно обвивают её, словно раскалённые стальные цепи, медленно затягивающиеся, погружающиеся всё глубже в плоть. Давление нарастает. С каждой секундой оно усиливается. Воздух становится густым, пропитанным резким запахом сигарет, который словно острый нож врезается в ноздри. Солоноватое дыхание Да Бома, который лежит распростёртым на полу, смешивается с этим запахом, заполняя судорожно сдавленные лёгкие обжигающим теплом. Этот аромат – его знакомый. Убийственно приятный, навязчивый, почти интимный. Сигаретный дым ассоциируется с Кен Джуном. Всегда. В каждой мысли. В каждом кошмаре. Да Бом чувствует, как его лёгкие сжимаются. Он будто проглотил нечто нечеловеческое, массивное, словно булыжник, который медленно, но неумолимо давит изнутри. Камень будто обрушивается в грудную клетку, ломая хрупкую ткань дыхания, заставляя легкие падать всё ниже. С каждой секундой ощущение удушья становится абсолютным, всепоглощающим, и он почти чувствует это нелепое щёлканье – лёгкие лопаются. Болезненно. Неконтролируемо. Страшно. Глаза Да Бома начинают закатываться. Всё вокруг теряет цвет – остаётся только ослепительно белый вакуум. Белки глаз кажутся пустыми, словно неподвижная фарфоровая оболочка. Его слабые, холодные руки всё ещё лихорадочно цепляются за массивные кисти Кен Джуна, но это бесполезно. В каждую минуту это кажется всё более омерзительно жалким. Тепло рук Кен Джуна обжигает кожу Да Бома. Эти руки – поразительно сильные, непреклонные, такие уверенные в себе. Эти руки всегда побеждали. Точно так же, как сам Кен Джун. Всегда. Да Бом был слабее. Всегда. Красивое тело. Совершенное, мускулистое. Голый торс Кен Джуна — мучение для Да Бома, поскольку этот образ, нависший над ним в полутёмной комнате, перекрывает всё вокруг. Ноги начинают дергаться в диком инстинктивном порыве – тело противится неизбежности. Оно отказывается признавать приближающуюся тьму. Руки всё ещё хватаются за кисти чужих рук, крепко сдавливающих его шею. Над ним висит тень Кен Джуна – его широких плеч, его горящих, невозмутимых глаз, его полной уверенности в превосходстве. И с каждым мгновением это превосходство становится всё более удушающе реальным. Полночь. Сильные руки Кен Джуна постепенно ослабевают, утрачивая свою беспощадную хватку. Его глаза медленно смыкаются, и он обессиленно падает, словно мертвец, прямо на грудь Да Бома. Ощущение свободы, мимолётное, блещет сквозь тьму. Наконец его шея освобождается от удушающей хватки. Зрачки Да Бома мгновенно расширяются. Он стремительно ловит жадными губами каждый драгоценный глоток воздуха. Слабость, поглотившая каждую мышцу, лишает его возможности скинуть с себя тяжелое лежащее тело. Его руки безвольно покоятся на полу, ослабленные, пока не подвластные сознанию. Некоторое время Да Бом лежит так, ощущая как воздух всё ещё продолжает постепенно поступать в лёгкие. Его руки наконец могут двигаться. Они тянутся к Кен Джуну, желая скинуть его с себя как можно скорее. Прикосновение к коже Кен Джуна пронзает его слабым разрядом, как бы дразня, напоминает о постоянном раздражении, исходящем от этого человека. Даже в состоянии сна, это тело, ненавистное, приносит ему непрекращающуюся муку. Тем не менее, его руки начинают блуждать вдоль лежащего торса Кен Джуна. Так он добирается до его спины, до изящного скелета позвоночника – ощущения ужасно отталкивающие. Да Бом чувствует желание совершить невозможное: обернуть объятия вокруг тела Кен Джуна, настолько сильные, настолько мстительные, чтобы сломать его кости. Он делает это. Он обнимает его. Крепко обнимает, надавливая на спину, так же сильно, как тот недавно надавливал ему шею. Однако его усилия не приносят результата. Он слишком слаб, чтобы своими руками сломать ему позвоночник. Он слишком слаб, чтобы услышать заветный хруст. В ярости, Да Бом наконец сбрасывает с себя спящее тело. Его голос, хриплый и гневный рвёт пространство, обращаясь к спящему телу: — Ублюдок! Ты меня чуть не убил! Это было больно, знаешь ли! Оттолкнувшись от холодного пола, Да Бом тяжело поднимается на ноги, держась в неустойчивом равновесии. Его взгляд не отрывно прикован к неподвижному телу Кен Джуна, что теперь распростёрто на полу. Он лежит на спине, с раскинутыми в стороны руками, и в груди его, в этом ненавистном месте, словно выпирает точка, знамение, указывающее, куда должен всадиться нож. "Его сердце...", — проносится в мыслях Да Бома, но тут же коверкается вопросом. "Оно вообще у него есть?" Сможет ли оно быть у того, кто годами унижал его, бил, издевался, отпуская за это не слова извинений, а лишь новый злобный хохот? Да Бом бросается на колени рядом с Кен Джуном и, склонившись, припадает ухом к его груди. Стук. Ещё один стук. Сердце бьётся. Значит оно всё-таки есть. Стук сердца глухой, равномерный, почти пугающе спокойный. Полный самоконтроль. Даже в такой ситуации, даже на подсознании, Кен Джун остаётся спокойным. "Да как ты смеешь?!" — внутренний голос почти утробно скрежечет внутри Да Бома. Да Бом резко отстраняется. Гнев ворочается внутри его груди, словно зверь, рвущийся наружу. Ничего. Он ему покажет. Покажет, что значит обижать тех, кто слабее тебя, думая, что тебе за это ничего не будет. Взгляд Да Бома падает на нож. Лезвие сверкает, играя, маня своей беспощадной простотой. Нет. Не так быстро. Нужно подготовиться. Пальцы, всё еще слегка дрожащие, принимаются за пуговицы его блузки. Грубые, порывистые движения раскрывают белую ткань, а затем он яростно срывает её с себя, самую ненавистную часть школьной формы, пропитанную потом унижений, страхом и ненавистью. Скомкав, он швыряет её куда-то в угол, где она лежит, как жалкий, забытый призрак его прошлой слабости. Теперь у него будет другой наряд. Он достаёт фартук, аккуратно заглаживает его, собираясь надеть. Фартук защитит его от крови. От крови, которой будет много. — Ты думал, что я всегда буду твоей игрушкой? — злобно шепчет Да Бом. Его губы дрожат, но не от страха, а от предвкушения. Он уже почти слышит звук ножа, который вскоре войдёт в это омерзительное, равномерно бьющееся сердце. Каждый удар этого сердца он чувствует, как личную обиду, как насмешку над его слабостью. Но он больше не слаб. Он больше не жертва. Он покажет. Пальцы Да Бома трясутся от злости, когда он яростно возится с завязками фартука на спине, ощущая как гнев распирает его изнутри. Каждое движение выдает его нетерпение. — Что ты там бормочешь? — внезапно раздается голос у него за спиной. Резкий голос. Властный. Знакомый. Да Бом вздрагивает. Его дыхание прерывается, когда он медленно оборачивается, словно в кошмарном сне, где движения опаздывают за мыслью. Перед ним стоит Кен Джун. Его глаза сощурены и сверкают, как два узких лезвия, на перекошенном злобой лице. Злобу Да Бома мгновенно перекрывает страх. Страх сковывает его тело, как леденящий холод. Сердце бешено бьётся. Удары такие сильные, что кажется, будто рёбра могут сдаться под их натиском. Его сознание застывает в ужасе, и единственное, что он может сделать — это стоять и смотреть, скованный страхом. Как это возможно? Сейчас же полночь! По правилам игры Кен Джун должен обездвиженно спать! Но вот он, живой и пугающе реальный, угрожающе возвышается над Да Бомом, являясь воплощением его самых ужасных кошмаров. — Убью! — гремит голос Кен Джуна. Это слово словно смертоносная пуля, пробивает комнату, и Да Бом внезапно ощущает, что весь мир вокруг него сокращается до одной единственной точки — до вцепившихся в него пальцев, грубых и безжалостных. Хватка на его горле не просто удерживает, он заявляет о своём праве на него. Но Кен Джун не душит его. Вместо этого, с ненавистью, Кен Джун бросает его через стол. Да Бом с глухим ударом впечатывается спиной в острый край стола, а после соскальзывает на пол. Боль пронзает его тело вспышкой, которая обжигает кожу и кости. На мгновение воздух покидает лёгкие, мир вокруг теряет звук и цвет. Но в этот миг ему не до физической боли — она меркнет перед тем, что лежит внутри его души. Память. Такая же жестокая, как человек стоящий перед ним. Да Бом вспоминает всё: невыносимые взгляды Кен Джуна, его отравленные слова, унижения, растягивавшиеся по дням, месяцам, годам школьного существования. Он знает, что не может позволить этому повториться, не имеет права ощущать себя слабым снова. Несмотря на пронизывающую боль, которая кажется почти невыносимой, Да Бом медленно начинает подниматься. Его руки дрожат, а ноги едва выдерживают тяжесть собственного тела, но он всё равно заставляет себя встать. Кен Джун приближается вновь, его шаги гулко отдаются на деревянном полу, словно тиканье часов, отбивающих последние мгновения жизни Да Бома. Однако Кен Джун в этот раз не торопится, будто наслаждается каждым шагом, каждым прожжённым до костей взглядом, ледяным и унижающим. Кен Джун будто изучает каждое мельчайшее выражение боли на лице Да Бома, запоминая их, смакуя. — Почему ты проснулся?! — голос Да Бома надрывается, но звучит на удивление твёрдо, словно он пытается бороться, подавить страх. В его взгляде больше ярости, чем отчаяния, даже несмотря на то, как он судорожно хватал воздух в лёгкие. — Ты же должен спать! Сейчас ночь! Ты мертвый житель, а не мафия! Почему?! Кен Джун останавливается. На его лице играет победная улыбка: — Потому что я комиссар, придурок, — наконец произносит он, как будто выплёвывая каждое слово с ядом. — Комиссар может просыпаться ночью. Да Бом застывает. Его дыхание, едва восстановившееся после удара, вновь перехватывает. Слово, вырвавшееся из уст Кен Джуна — "комиссар", — эхом отдается в его голове, оглушая все остальные мысли. Ошарашенный, он смотрит на человека перед собой, не в силах поверить. Комиссар? Он? У такого мерзкого человека как он такая благородная роль? Кен Джун — последний человек, которого он может представить в таком амплуа. Что ж, ему же лучше. Убить комиссара — святая обязанность мафии. Боль в спине от столкновения со столом? Пусть она станет топливом для этой злости. Он чувствует, как кровь пульсирует в висках, словно подгоняя его действовать. Ему нужен нож — нож, который лежит там, чуть дальше, в углу комнаты. Мерцающий металл на полу зовёт его, обещает освобождение и силу в один момент. Тихо, незаметно взгляд Да Бома скользит в сторону оружия, запирается на нём. Но это мгновение не проходит бесследно. Кен Джун тоже примечает нож. Его глаза, которые секунду назад с жадным удовольствием смотрели на Да Бома, теперь устремлены к той же точке. Оба бросаются к ножу одновременно — хищно, как звери, готовые перегрызть друг другу горло за свою добычу. В миг их тела сталкиваются с полом, глухой удар, гул боли, но не время останавливаться — руки сами собой хватаются за холодную рукоять. Их руки невольно соприкасаются, а глаза полны ярости. Кен Джун давит на костяшки пальцев Да Бома изо всех сил, его хватка словно камни, давящие плоть до хруста. Да Бом кричит — боль пронзает его, оглушает, но он не отпускает нож. В долгу он не остаётся — его ногти с яростью вонзаются в кожу противника, медленно, жестоко разрывая её, оставляя багровые следы, из-за чего Кен Джун вскрикивает, однако, тоже не разжимает руки. Да Бом чувствует — этого недостаточно. Пальцы Кен Джуна сильнее, его хватка упряма — и нож всё ещё ускользает. Надо что-то сделать. Что-то резкое. Да Бом внезапно тянется к Кен Джуну. Его взгляд — смесь безумия и… отчаяния. И прежде чем Кен Джун успевает сообразить, что происходит, Да Бом резко целует его в губы. Воздух сосредотачивается в одной точке — между их лицами. Запах сигарет ещё больше врезается в ноздри Да Бома. Кен Джун в ступоре. Парень, хладнокровный, безжалостный, вдруг оказывается беззащитным — его разум застывает. И этого Да Бому оказывается достаточно. Он выжидает доли секунды — и тут же, без раздумий, превращает этот "поцелуй" в нападение. Его зубы резко вонзаются в губы Кен Джуна и рвут, оставляя мокрые, кровавые куски плоти под их языками. Он кусает с такой силой, что чувствует, как ткань разрывается на трепещущие влажные клочья. Кровь сладковатым вкусом растекается по языку Да Бома. Кен Джун сдавленно вскрикивает от боли. Да Бом не отпускает свои зубы до тех пор, пока их руки не разжимаются, пока нож наконец не оказывается в его власти. Отчаянный болезненный крик Кен Джуна разносится по комнате. В тот же миг Да Бом, не успев даже насладиться торжеством, снова падает на пол спиной, не без помощи вышедшего из оцепенения Кен Джуна. — Ты что творишь, ублюдок?! — кричит Кен Джун, его голос — смесь боли, ярости и полной утраты контроля. Губы Кен Джуна теперь представляют собой кровавое месиво, порванную ткань, обнаженную и беззащитную из которой продолжает капать кровь. Но Да Бом только ухмыляется. Он медленно слизывает остатки чужой крови со своих губ. Его язык обходит каждую её каплю. Да Бом поднимается, шатаясь, но гордо. Серебро ножа блестит в тусклом свете. Нож теперь принадлежит ему. Кен Джун ухмыляется в ответ. Его губы, залитые кровью, изуродованы так, что смотреть на них без отвращения просто невозможно. — Ты серьезно думаешь, что сможешь убить меня? — его голос, хоть и искажённый кровью, звучит уверенно. Кен Джун медленно поднимается, словно ему вовсе не нужно торопиться. — Наличие ножа не делает тебя всесильным. Я всё равно сильнее тебя, и даже с этим ножом ты проиграешь. В этой игре тебе не выжить. Ты умрешь, Да Бом, будь уверен в этом. Слова звучат, как приговор. Его взгляд, наполненный маниакальным превосходством, впивается в Да Бома, заставляя того на мгновение застыть, будто под гипнозом. Но лишь на миг. Лицо Да Бома меняется — его улыбка медленно исчезает, как будто слова пробираются глубже, чем он ожидал. Кажется, что страх медленно пожирает его изнутри. Однако не проходит и минуты, как улыбка возвращается. Однако теперь она другая. Более искривлённая. Более жуткая. Совсем нечеловеческая. — Ты тоже умрёшь, Кен Джун, — в голосе Да Бома слышится безумие, словно последний крик отчаяния человека, окончательно теряющего себя. Его глаза блестят, играя огнями злобы и безысходности, которые только разжигают внутренний огонь. — Ты проиграешь, что бы ты ни сделал. Убьёшь меня — и все сразу подумают на тебя. Все знают, что я отдал тебе телефон этим вечером. Ты единственный подозреваемый. Тебя казнят. — Он останавливается, давая словам погрузиться в сознание Кен Джуна. — Ну, а если ты раскроешь свою роль перед всеми и назовёшься комиссаром, тебя убьет мафия, так как она будет знать твою роль. Да Бом с победным видом начинает крутить нож в руках, словно демонстрируя своё превосходство. Его движения резкие, он будто пьян от адреналина. Голос его звучит громче, нарастая с каждым словом: — Ты уже проиграл, Кен Джун! — его истерический смех разрывает гнетущую атмосферу комнаты. Он смеётся слишком громко и слишком долго, так что даже Кен Джун, всегда уверенный в себе, не может скрыть своей растерянности. Глаза Кен Джуна жадно ищут момент, чтобы взять контроль, но его не отпускает растущее чувство тревоги, ведь в словах Да Бома есть доля истины. Взгляд Да Бома в очередной раз падает на нож, а ухмылка медленно растворяется в лице холодной решимости. — Я знаю, ты всё равно хочешь убить меня, и тебе плевать на последствия, но я не дам тебе такого удовольствия, — произносит Да Бом с ледяной уверенностью. Его лицо озаряет новая маниакальная улыбка. Он поднимает нож, и в этот момент его глаза сияют чем-то ещё более безумным чем раньше. Взяв нож обеими руками, он с яростью вонзает его себе в шею, не дрогнув ни на мгновение. Лезвие рвёт плоть, безжалостно задевая артерию. Кровь вырывается красным потоком, ослепительно алым пятном окрашивая всё вокруг. Его дыхание становится громким, хриплым, а лицо начинает терять краски. Но даже сейчас Да Бом смотрит на Кен Джуна — и ухмыляется. Ещё ужаснее, чем когда-либо. Голос его почти тонет в утробном хрипе, но последние слова звучат разборчиво и уверенно: — Увидимся на том свете, Кен Джун… Тело его обмякает, и он тяжело падает на окровавленный пол. Нож всё ещё торчит в его горле, а кровь упрямо течёт из открытой раны. Кен Джун стоит неподвижно. Его застывший взгляд направлен на кровавую драму перед ним. Ужас, отвращение и злость переплетаются в его мыслях. Эти эмоции заползают глубже — цепляются за его сознание, как ржавая проволока. Этот сумасшедший оставил его жить. Но он уже понял: это была не милость. Это было проклятие.