***
21 сентября 2025 г., 19:59
Дверь в комнату Акари Миямото распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, оставив на обоях свежую вмятину. На пороге стоял Кацуки Бакуго, и его лицо было искажено яростью, которая, казалось, могла бы испепелить всё общежитие UA.
«Ты опять это сделала!» — прорычал он, и его голос был похож на скрежет металла.
Акари, сидевшая за столом и пытавшаяся доделать домашнее задание по английскому, даже не вздрогнула. Она медленно отложила ручку, её движения были пропитаны усталостью.
«Если ты про то, что я попросила Айзаву-сенсея поставить нас в разные команды на следующей тренировке, то да, сделала», — её голос был ровным, почти безжизненным.
«Какого черта, Акари?! Ты решила меня опозорить? Думаешь, я не справлюсь с тобой в команде?» — он шагнул в комнату, и воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения.
«Я не думаю, что ты не справишься, Кацуки. Я думаю, что я не справлюсь», — она наконец подняла на него глаза. В её карих глазах плескалась такая изможденность, что на мгновение ярость Бакуго дрогнула. «Я устала от того, что каждая тренировка превращается в соревнование, кто кого перекричит. Я устала от того, что ты подрываешь мои решения перед всеми, а потом орешь на меня за то, что я не слушаю твои приказы».
«Это называется стратегия, дура! Я вижу общую картину!»
«Ты видишь только свою картину! — она повысила голос, и усталость сменилась знакомым, горьким раздражением. — В мире есть и другие люди, кроме тебя, Кацуки! И их мнение тоже что-то значит!»
Ссора разгоралась, как лесной пожар. Привычные обвинения летели из стороны в сторону. Он кричал, что она слишком мягкая, что она его тормозит. Она кричала, что он эгоистичный и глухой к кому-либо, кроме себя.
Это был их привычный танец. Уродливый, громкий и разрушительный.
Они были кошмаром, а не отношениями.
И оба это знали.
На следующий день в общей гостиной царило напряжение. Киришима пытался разрядить обстановку какой-то глупой шуткой, но она потонула в ледяном молчании, которое исходило от дивана, где сидела Акари, и кресла в углу, которое занял Бакуго.
Они не разговаривали. Даже не смотрели друг на друга.
Мина подошла к Акари и села рядом, обеспокоенно заглядывая ей в лицо.
«Акари-чан, всё в порядке?» — прошептала она.
Акари выдавила из себя слабую улыбку, которая не коснулась её глаз. — «Да, Мина, всё хорошо. Просто устала».
«Вы снова поругались», — это был не вопрос, а утверждение. Вся группа 1-А уже привыкла к этим землетрясениям. Сначала они пытались вмешиваться, успокаивать. Киришима пытался урезонить Бакуго, а Урарака — поддержать Акари. Но это было всё равно что лить воду в вулкан. Их ссоры были только их делом, и любое вмешательство делало только хуже.
Теперь все просто молчали и ждали, когда буря утихнет.
«Он просто...» — начала было Акари и замолчала, покачав головой. Что она могла сказать? Что он невыносим? Что он сводит её с ума? Что иногда ей хочется собрать вещи и просто исчезнуть?
Все это было правдой.
Но была и другая правда. Та, которую она прятала глубоко внутри, как хрупкое сокровище.
Та, ради которой она всё ещё была здесь.
Бакуго тем временем поднялся. Он смерил комнату тяжёлым взглядом, задержав его на Акари на долю секунды дольше, чем на остальных, и молча направился к выходу. Хлопок двери прозвучал как выстрел.
Иида поправил очки. «Их динамика в отношениях крайне нездоровая и контрпродуктивная для командного духа класса».
«Просто оставь их, Иида», — вздохнул Каминари. «У них свои приколы».
Но это не было приколом. Это была война на истощение, в которой, казалось, не могло быть победителей.
Тренировка по спасению в тот день была настоящим адом. Их всё-таки поставили в разные команды, и это было ещё хуже. Бакуго, словно желая доказать, что он лучший, действовал на грани безрассудства. Его команда выполнила задачу быстрее всех, но оставила за собой шлейф из разрушений и «условно раненых» статистов, которых он просто отшвыривал в сторону.
Акари работала в команде с Тодороки и Момо. Она действовала четко и слаженно. Её причуда, «Кинетическое затухание», была идеальна для защиты пострадавших. Она создавала небольшие поля, которые поглощали энергию падающих обломков, позволяя Момо и Тодороки безопасно эвакуировать людей.
Они работали медленнее, но чисто.
После тренировки Айзава-сенсей подвел итоги. Он похвалил команду Акари за аккуратность и тактический подход, а команду Бакуго отчитал за излишнюю агрессию и нанесенный ущерб.
Лицо Кацуки в этот момент было страшнее любой злодейской маски.
Акари почувствовала укол вины, смешанный с тихим злорадством. И тут же возненавидела себя за это чувство.
Он догнал её уже на выходе с полигона. Схватил за локоть, разворачивая к себе. Его хватка была почти болезненной.
«Довольна?» — прошипел он так, что никто, кроме неё, не услышал. «Унизила меня перед всеми. Показала, какая ты правильная и хорошая. А я — безмозглый монстр».
«Я ничего не делала, Кацуки! Я просто выполняла задание!» — она пыталась вырвать руку, но он держал крепко.
«Ты всегда всё делаешь! — его глаза горели. — Ты знала, что так будет! Знала, что этот зануда-учитель будет хвалить твою "аккуратность"! Специально это подстроила!»
Это было так абсурдно, так несправедливо, что у Акари перехватило дыхание. Слезы обиды и бессилия подступили к горлу.
«Ты невыносим», — прошептала она, и её голос дрогнул. «Ты просто невыносим».
Она с силой дёрнула руку и, наконец, освободившись, почти бегом направилась в сторону общежития, оставляя его одного стоять посреди опустевшего полигона.
Вечер был тихим. Слишком тихим. Акари сидела в своей комнате, обхватив колени руками. Она не плакала. Слёз больше не было, осталось только пустое, выжженное поле внутри.
Она думала о том, почему до сих пор не ушла. Почему каждое утро она просыпается и продолжает эту пытку. Любой здравомыслящий человек давно бы сбежал, заблокировал номер, сменил континент.
Но она не могла.
Потому что знала, что скоро наступит то, ради чего она терпела всё остальное.
Раздался тихий стук в дверь. Не такой, как днём — не яростный удар, а едва слышное, почти неуверенное касание костяшек пальцев.
Она знала, кто это.
«Войди», — тихо сказала она.
Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Бакуго. Он больше не выглядел как ходячий вулкан. Плечи опущены, руки в карманах, взгляд устремлен в пол. Он молча прошел к её столу и сел на стул, который днём едва не опрокинул.
Акари встала и подошла к своему маленькому электрическому чайнику. Без слов она налила воды, включила его. Звук закипающей воды был единственным, что нарушало тишину.
Она достала две одинаковые кружки — свою, с изображением кота, и его, простую, тёмно-зелёную, которую он когда-то оставил у неё и так и не забрал. Положила в каждую по пакетику ромашкового чая.
Он ненавидел ромашковый чай. Говорил, что это «вода для слабаков». Но сейчас он молчал.
Когда чайник щелкнул, она разлила кипяток по кружкам. Аромат ромашки и мёда наполнил комнату. Она поставила одну кружку перед ним, а со своей села на кровать напротив.
Они сидели в тишине.
Она сделала маленький глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но принесла с собой тепло, которое медленно разливалось по телу. Он просто держал кружку в руках, согревая ладони. Его пальцы, покрытые мелкими шрамами от тренировок, крепко сжимали керамику.
«Прости», — сказал он так тихо, что Акари едва расслышала. Слово было брошено в пространство между ними, тяжелое и неуклюжее.
«Я тоже», — так же тихо ответила она.
И это было оно.
Её пять минут спокойствия.
Не было криков. Не было обвинений. Не было попыток доказать, кто прав, а кто виноват. Была только эта хрупкая, звенящая тишина, наполненная ароматом чая и невысказанным перемирием.
В эти моменты она видела не разъяренного героя-стажера, а просто уставшего парня, который не умеет иначе. Который носит свою ярость как броню, потому что боится показать то, что под ней. В эти моменты она могла просто сидеть рядом с ним и дышать.
Она смотрела, как пар поднимается от его кружки, как он задумчиво водит пальцем по её краю. Он не пил. Просто сидел.
«Твоя стратегия сегодня была лучше», — сказал он, всё ещё не поднимая глаз.
Акари слегка улыбнулась. «Твоя была быстрее».
«Скорость — не всегда победа».
«Иногда — да».
Это был их разговор. Короткие, обрывочные фразы, которые значили гораздо больше, чем все те крики, что они обрушивали друг на друга часами. Это было признание. Уважение. То, что они так яростно отрицали на людях, но что жило в этой тихой комнате.
Она сделала ещё глоток. Тепло достигло самого сердца, растапливая лед обиды.
Вот почему она оставалась. Ради этих пяти минут. Ради этого редкого, драгоценного момента, когда они переставали быть двумя противоборствующими силами и становились просто Кацуки и Акари.
Два уставших человека, нашедших друг в друге странный, мучительный, но такой необходимый покой.
Он просидел так ещё несколько минут, потом молча поднялся, оставив нетронутую кружку на столе. Подошел к двери.
«Спокойной ночи, Акари», — бросил он через плечо и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
«Спокойной ночи, Кацуки», — прошептала она в пустоту.
И этого было достаточно.
Пока что.
Для Бакуго всё было иначе.
Его пять минут спокойствия не пахли ромашковым чаем. Они пахли озоном, потом и порохом.
После их самой ужасной ссоры, случившейся неделю спустя, он не пришел к ней. Та ссора была публичной, ядовитой и злой. Он наговорил ей ужасных вещей прямо в коридоре, при Киришиме и Серо. Он увидел, как её лицо на мгновение исказилось от боли, прежде чем она надела свою привычную маску холодного безразличия и просто ушла.
В тот вечер он не мог заставить себя пойти к ней. Чувство вины смешивалось с яростью на самого себя, на неё, на весь мир. Воздух в его комнате казался слишком густым, стены давили.
Он сорвался с места и почти бегом направился в тренировочный зал «Гамма».
Была уже глубокая ночь, и зал был пуст. Тусклый свет аварийных ламп отбрасывал длинные тени от бетонных конструкций. Идеально.
Ему не нужна была тишина. Ему нужен был шум. Его собственный шум.
Он встал в центре зала, раскинул руки и закричал. Это был нечленораздельный рык, полный боли и ярости. А потом он начал взрывать.
Один взрыв за другим. Он направил всю свою мощь на массивные бетонные блоки, оставленные для тренировок. Оглушительный грохот отскакивал от стен. Воздух наполнился запахом гари. Он не целился, не думал о стратегии. Он просто выпускал всё то уродливое, что кипело у него внутри.
Он уничтожал всё вокруг, чтобы не уничтожить себя. Или её.
Он двигался, пока пот не начал градом катиться по лицу, пока мышцы не закричали от перенапряжения, пока в ушах не зазвенело от его собственных взрывов.
И вот тогда, когда он уже едва стоял на ногах, тяжело дыша и опираясь на колени, когда адреналин схлынул, оставив после себя гулкую пустоту, — вот тогда оно и наступило.
Тишина.
Она была не такой, как в её комнате. Эта тишина была его собственной. Заслуженной. Выстраданной.
Он сел прямо на холодный бетонный пол, среди обломков и пыли. Его дыхание постепенно выравнивалось. Ярость ушла, оставив после себя звенящую чистоту. В этой пустоте он мог думать.
Он думал о ней. О том, как дрогнули её губы. О том, как она смотрела на него с такой усталой болью.
Он был монстром. Он это знал. Но он не знал, как перестать им быть.
Это были его пять минут спокойствия. Одинокие, разрушительные и отчаянные. Это был его способ сбросить давление, чтобы снова иметь возможность дышать рядом с ней. Чтобы суметь прийти, постучать в её дверь и сесть пить этот дурацкий чай, который он ненавидел.
Он поднялся на ноги. Пора было идти.
Нужно было купить новый чай. Ромашковый. Потому что он знал, что у неё он скоро закончится.
И это был единственный способ извиниться, на который он был способен.
