Тебя больше нет...

— Невер, прошу, прекрати, — парнишка отчаянно добивался своего, упираясь побелевшими от напряжения пальцами в столешницу, с бессмысленной попыткой достучаться до меня. Я не смотрел на него. Мои веки были плотно сомкнуты, и, будь моя воля, я заткнул бы уши, лишь бы не слышать его пустые просьбы. — Ты клялся, что больше и глотка не сделаешь. Почему я снова вижу это, Невер? — Илья указал на проклятую бутылку, стоявшую рядом со мной, словно безмолвное обвинение. А я так и не удосужился поднять глаз на него, лишь недовольно буркнул что-то невнятное и лениво покачал головой. — Не твоё собачье дело, понял? Пообещал – и что с того? — Я наконец осмелился, вскинул голову, сверля его взглядом исподлобья, сдвинув брови к переносице. В глазах Ильи плескалась настороженность, даже… страх? Он слабо покачал головой и схватился за бутылку. Я, словно ужаленный, вскочил из-за стола, стремясь вернуть вожделенный, ещё не до конца опустошенный сосуд. Схватил его за руку и резко потянул на себя. Илья упирался, и в яростной борьбе я вырвал проклятую бутыль, а его непроизвольно толкнул. Он охнул, ударившись спиной о стену, и отшатнулся. — Я же как лучше для тебя… – прошептал Илья, выпрямляясь. В его глазах, покрасневших от обиды, плясали слёзы, он тщетно пытался скрыть их под маской злости. Я видел его боль, и мне вдруг стало тошно от самого себя. Его макушка исчезла в дверном проёме. Я продолжал стоять, оцепенев, медленно переведя взгляд на бутылку в своей руке. — Черт… — процедил я сквозь стиснутые зубы и с остервенением швырнул ее в угол. Жидкость медленно растеклась по полу. И я ненавистно вздохнул.

***

— Илья… — прохрипел я, оседая на колени у чужой могилы. Голову сдавила невыносимая тяжесть, и я, закрыв глаза рукой, склонился ниже. В другой руке – скромный букет барвинков, синих, Илья… Он любил их. Одна скупая слеза, словно предательская росинка, прокатилась по щеке, очертив влажный след. За ней другая, третья… Черт! За что?! Глупый, бессмысленный вопрос, но такова природа человека, из века в век бросать этот не имеющий веса вопрос в пустоту, ища ответ там, где его нет. Ком невысказанных слов сдавил горло, не давая дышать, заставляя слезы литься потоком. Обильней. Сильнее. Как же сейчас хотелось упасть в ноги живому Илье, вымолить прощение за всё… Даже если бы он не простил, я должен был это сделать. Вытерев лицо, я положил цветы рядом с надгробной плитой. Стиснув зубы до скрежета, я судорожно схватился за ткань рубашки у сердца, там, где острой иглой колола боль. Зажмурившись от новой волны слёз, я прильнул лбом к холодной, гладкой поверхности камня, обнимая его… Надвигающаяся гроза сгущала краски вокруг. Раскаты грома, словно удары хлыста, разрывали тишину, отравляя сознание. Я вздрогнул и с трудом выдохнул. — Прости меня… — прошептал я, скорее проскулил, чем произнес, еле слышно выдавливая из себя слова.

***

Лишь монотонное тиканье часов в этой звенящей тишине не терзало слух, словно их мерный ход заполнял зияющую пустоту комнат. Мертвая тишина сломала бы меня. На столе, в серебряной рамке, – его фотография. Илья… лучащийся жизнью, переполненный счастьем. От одного взгляда на него губы мои дрогнули, и я вновь не смог сдержать потока слёз. Опершись локтями о дерево стола, я спрятал лицо в ладонях, давая волю горю. Хотелось кричать, биться и рвать на себе волосы, но вместо этого – лишь жалкий плач и не мой крик. Я поднял голову, судорожно глотая воздух, пытаясь унять дрожь, но в голове пульсировала одна мысль: я должен был умереть в тот день… – Зачем ты спас меня… – прошептал я в пустоту, не находя ответа. Почему Илья так поступил? Волна воспоминаний нахлынула прохладой вдоль позвоночника, грозя утянуть за собой в мутный омут забытья, и вновь хотелось уйти в алкоголь. Но я отплюнул эту мысль. Воспоминания… сколько в них света и тени, радости и невыносимой боли. Помнишь ли ты, как мы любили читать его стихи, шепотом, в полумраке комнаты? Точнее ты читал, а я слушал, затаив дыхание, и, когда ты запинался, я щекотал тебя. Ты возмущенно хмурил брови, но потом заливался краской, когда я, в награду за свою издёвку, осыпал тебя короткими поцелуями. Помнишь наше первое свидание, когда я, слегка пьяный, ещё не иссохший, явился к тебе с букетом, сорванным с ближайшей клумбы? Ты назвала это милым, но безрассудным поступком. А помнишь мои робкие попытки написать стихи для тебя? Корявые строчки, нескладные рифмы… Но ты любил их, бережно хранил, и иногда, нарочно, перечитывал вслух, напоминая мои огрехи, а я обещал, что однажды напишу что-то прекрасное, достойное тебя. Помнишь ли ты теперь всё это? Там?