Призрак на берегу

      I'm just a man but

I know that I'm damned

All the dead seem to know where I am...

@ Lord Huron, «Ghost on the Shore»

      Тяжелые капли дождя ударяют по коже, словно тысячи маленьких иголок, оставляя прозрачные следы на лице. Холод заставляет тело покрываться мурашками, а изо рта вырывается густой пар. Сквозь плотный жилет разгрузки ощущается ледяное прикосновение потрепанного автомата Калашникова образца 1974 года, найденного где-то на запылённых складах форта Беннинг. Оружие уютно покоится у моего солнечного сплетения, обвитое онемевшими конечностями. Правый указательный палец лениво лежит на предохранителе, готовый в любой момент перевести оружие в режим непрерывного огня.       Справа от меня бредёт командир, его фигура высокая и прямолинейная. Взгляд жёсткий и уверенный. Сказывется огромный боевой опыт. Слева, чуть позади плетётся мальчишка. Совсем юнец, не старше тринадцати, с серыми глазами и чёрными, как уголь, волосами. Он судорожно крутит головой по сторонам, шарахаясь от каждой пробегающей мимо белки, и неловко улыбается, когда я перевожу на него раздражённый взгляд.       Мы топаем по лесу уже сутки, забредая всё дальше в лесную чащу. Наша задача закрепиться на востоке, дабы не дать врагу вытеснить нас. Война с Дельтой давалась тяжело, и она знатно потрепала наш батальон. Из пятиста солдат осталось не более сотни. Противник вышиб нас из Ричмонда, потом уничтожил один из штабов в Гринсборо. Теперь мы, жалкие остатки некогда сильнейшей фракции юго-восточного побережия, просто идём, идём к краю пропасти.       Вспомнилось, как год назад мы совершили рейд на поселение в районе Хамптона, штат Джорджия. Нам требовался провиант для следующего наступления.       «Двое у центрального входа, один на востоке, один на юге…» — шепотом передаю по рации. Ветер колышит лесные иголки, а вдалеке звучит чириканье птиц. В ответ — короткое, хриплое: «Принял. Начинаем.»       Сердце быстро стучит, будто хочет вырваться из рёбер. Первый щелчок — отстёгиваю магазин. Глаза шарят по гильзам на предмет каких либо повреждений. Стандартная процедура перед каждой боевой вылазкой. Всё чисто. Второй щелчок — магазин возвращается в шахту. Пальцы тянут и затем отпускают тугой затвор — резкий лязг, патрон в патроннике. Холодный пот разливается по телу, дыхание учищается. Я срастаюсь с автоматом. Металлическая крышка ствольной коробки ощущается, как собственная кожа. Мушка — как глаза, ствол — как рот. Автомат — это я, я — это автомат. Мы слились в одно, и этот симбиоз смертелен для нас обоих.       Через час лагерь был взят без особых проблем. Губы трескались от жажды, и во рту был железно солёный привкус. Увидев корыто с прозрачной водой неподалёку, я поспешил к нему, чтобы смочить горло и немного освежиться. В этот момент уши уловили тихий звук. Повернув голову, передо мной предстал ребёнок, закрывавший грязное лицо руками. Его одежда была оборванной, а каштановые волосы напоминали спутанное сено. Маленькие плечи вздрагивали в такт сдавленному плачу, а из груди вырывались всхлипы, обрывающие дыхание.       Я опустил взгляд. У его ног, распростёртый в траве, лежал мёртвый мужчина — вероятно, отец. Сержант подошёл ко мне, положил грузную руку на плечо и вздохнул. Всё внутри сжалось в тугой узел. Запретные чувства. Солдат не должен позволять себе эмпатию — иначе под сомнение ставится его профпригодность. Устав был предельно ясен: после рейда свидетелей не оставлять.       Иронично, но я уже давно не верил в погоны, что красовались на моих плечах, и в то, что когда-то был солдатом. Сейчас я скорее напоминал адскую гончую, мчащуюся по приказу своего хозяина — не думая, не чувствуя, только рвя и уничтожая.       Я машинально вытащил нож из ножен. Воздух рассёк металлический звук, а солнце вспыхнуло на зубчатом лезвии, отразившись холодным блеском. Ребёнок вскинул голову, заскулил и в панике пополз назад, вжимаясь в стену, словно хотел раствориться в ней. Мои руки задрожали. Я дёргал головой, словно это могло прогнать мысли, что прорывались сквозь трещины сомнений — упорно, как вода под давлением.       Щёлк и слышится хруст. Влажный, чавкающий, как если ломать сухую ветку, намокшую под дождём. Мальчишка обмяк. Из его макушки тонкой струйкой сочилась кровь. Тело рухнуло на землю с глухим звуком — как мешок с картошкой.       Я поднял взгляд к небу. Глаза щурились от слепящих лучей. Пустота, не было даже птиц. На миг показалось, что я сам стал частью этой пустоты. Синее небо висело над нами — холодное, далёкое, недвижимое, словно застывшее изображение на экране. В нём не было ни жизни, ни чувств, ни души. Да и в нас самих, похоже, тоже.       В настоящем мы всё так же неспешно шагали по зелёнке, изредка обмениваясь короткими, уставшими взглядами. Мои берцы были вымазаны в грязи, и я мечтал только о том, чтобы наконец поесть. На мгновение что-то шевельнулось в кустах неподалёку. Командир поднял руку — мы замерли. И снова, как всегда, наступила тишина, прерываемая только звуками леса. Я снял предохранитель. В глубине деревьев мелькнул силуэт. Выдыхаю. Капля пота медленно скользит по виску. Буду стрелять «на обгоне» — как учили на стрельбищах. Палец ложится на спусковой крючок. Оружие — это я. Я — это оружие. Оно часть меня. Я — часть его. Раз. Два. Три.       Секундой позже командир издал жуткий вопль и рухнул, как тряпичная кукла. За спиной рявкнула автоматная очередь, пули просвистели в миллиметре от моего левого бедра. Новобранец, только две недели назад принявший присягу, судорожно дергал затвор, но тот никак не поддавался тонким, бледным пальцам. Утыкание гильзы. Он перевёл свои огромные, выпученные от ужаса глаза на меня. За его спиной выросла фигура — теперь чёткая в сумеречном свете. Рослый, лысый мужчина с гримасой садиста. Его улыбка, широкая, почти до макушки, казалась нечеловеческой. Одной рукой он зажал пацану рот, другой выхватил зубчатый нож и начал «пилить» горло, медленно, с наслаждением. Кровь хлынула, а глаза новобранца потухли, как свечи на ветру.       Я замер, воздух застрял в горле, словно кто-то сдавил мне трахею. Лысый садист отбросил тело новобранца, как ненужный мусор, и повернулся ко мне. Его улыбка не исчезла — она стала шире, обнажая желтоватые зубы, будто он уже предвкушал следующую жертву. В руке поблескивал нож, покрытый алой пленкой, а за его широкой спиной я заметил, по крайней мере, ещё двоих. Они не торопились, словно знали, что добыча никуда не денется.        — Чёрт, — прохрипел я сам себе.       Я рванул назад, споткнувшись о тело командира, и рухнул на колени. Автомат выпал из рук, скользнув по грязи. В ушах стучало, мир сузился до туннеля. Лысый шагнул ближе, его глаза горели неестественным, почти звериным светом. Рука тянется за ножом, но в челюсть тут же прилетает удар прикладом. В голове зазвенело. Темнота обволакивала, как густой туман, но где-то на краю сознания пробивались звуки — приглушённая брань, хруст веток и далёкий лязг металла. Последнее, что я увидел, — очерк женской фигуры, бросившийся ко мне, а затем провалился в небытие.

***

      Сон — это репетиция смерти. Так сказал мне старшина когда-то. Интересно, умирать так же, как засыпать? Просто закрываешь глаза — и потом вечно плутаешь во снах, только уже без обратного пути? Я не уверен. Но сейчас мне совсем не хочется просыпаться. Иногда я задаюсь вопросом, почему каждое утро мои глаза открываются ровно в семь. Словно кто-то где-то нажимает кнопку. Это совпадение? Или чей-то план? Я больше не нахожу смысла в этом пробуждении. От бессмысленного существования ломит кости, будто они проржавели изнутри и готовы рассыпаться. И всё же каждое утро я просыпаюсь. Как по команде.              — Кто такой? — голос резанул тишину. Женский, хлёсткий, с легкой властной хрипотцой, — И что делали в лесу?       Зрение прояснилось, и неприятный электрический импульс тут же ударил в виски. Тело было слабое, болезненное, словно налитое свинцом. Я дал себе пару секунд, чтобы прийти в сознание, и попытался аккуратно подняться на предплечья. Однако что-то резко отдернуло меня обратно. Я был привязан стальными наручниками к ржавой прикроватной решётке. Внимательно осмотрев комнату, я не заметил ничего необычного: большой ящик рядом, двухъярусная кровать слева в дальнем углу, а на обшарпанной стене возле шкафа висели какие-то каракули.       — Отвечай!       В полумраке дрогнула тень, подсвеченная бледным лунным лучом. Девчонка стояла, скрестив руки, небрежно привалившись плечом к худосочной железной стойке, что держала две койки. Мулатка, молодая, вряд ли старше меня, с мягкими чертами лица и стройной талией. Таких обычно брали офицеры и трахали до посинения, а потом душили. Душили так, что лопались капилляры, а лицо каменело в гримасе ужаса. Тела затем сбрасывали в компостную кучу и сжигали. На голове у неё красовалась старая бейсболка с буквой «Д», покрытая коркой засохшей крови. На плечах — потрёпанная джинсовка с выцветшими надписями, которые уже не разобрать. Ниже — мятые брюки карго, пропылённые, в бурых пятнах крови. Девушка скалилась.       Внезапно скрипнула деревянная дверь. В проёме возник высокий чернокожий парень с дредами, в коричневой дублёнке. Он окинул комнату барским взглядом и вошёл с грацией принца. Мулатка бросила ему тёплую улыбку, потом посмотрела на меня, затем снова на парня и кивком указала в дальний угол комнаты.       Голова упала на матрас, что тут же отозвалось острой болью. Подростки что-то бурно обсуждали, но их слова тонули в невнятном гуле. На тумбочке у кровати догорала свеча — воск капал, свет дрожал, выхватывая кусок комнаты из темноты. За окном стрекотали сверчки, а где-то вдали хрипели мертвецы. Всё это тянуло назад, к ночам в казарме — бессонным, пропитанным потом и тоской, когда ждёшь утра, а оно всё не наступает.       — Ты ж не киллер какой-нибудь, а? — спросил парень, неуклюже улыбаясь, показывая острые зубы.       Я лишь хмыкнул в ответ. Лицо у него было покрыто сажей, хотя при ближайшем рассмотрении это оказались веснушки.       Парень тихо пискнул, задрав голову. Он был явный профан в допросах, выглядел смешно и вел себя неловко.       — Луис, — мулатка ласково протянула его имя, коснувшись маленькой ладонью плеча его дублёнки. Он взглянул на неё, молча кивнул и, понурившись, отошёл. Она же впилась в меня взглядом.       — На тебе военная форма, а тут её носят только цепные псы Дельты, — сказала она медленно, вытаскивая нож из-за пазухи. Лезвие блеснуло, холодное, острое, и легло к моему кадыку. Вспомнился мальчик с волосами как спутанное сено, — Говори, или я полосну.       На лбу проступил холодный пот. Я дипломатично поднял не прикованную руку вверх, дабы показать, что совершать опрометчивых поступков не собираюсь. Пока что.       — Я не из Дельты, иначе зачем мне было стрелять в своих?       Мощный боковой хук слева рассёк мне скулу. Жгучая боль пронзила лицо, а в голове загудел церковный набат. «Ну, это просто охренеть!» — подумал я, ощупывая челюсть, проверяя, на месте ли она. Девушка прищурилась, сильнее вдавливая лезвие. Её глаза, цвета янтаря, в свете свечи отливали чистым золотом. Растрёпанные волосы, собранные в небрежный хвост, свисали слева. Над правой бровью зиял грубый шрам — след от удара чем-то тупым. Я смотрел на её нож, на её золотые глаза, пылающие в полумраке. Она была готова полоснуть, и я знал: это заслужено. Заслужено ещё в Хамптоне.       — Я не из Дельты, — повторил я, чувствуя как по щеке стекает тёплая кровь, — У нас другие шевроны.       Мулатка перевела взгляд на потертый шеврон, пришитый к моим камуфляжным штанам. Шеврон был до глупости банален. В центре был изображен грозный медведь с оскаленной пастью. В верхней части полукругом было расположено название «Сибирский Анклав», выполненное строгим и уверенным шрифтом. В нижней части перекрещенные боевые топоры.       Девушка выдохнула и отняла нож от моего горла, отчего напряжение в груди слегка отпустило. Парень топтался позади, глядя на нас с тоской.       — Странно. Не слышала о вас, — она замолчала, задумавшись. — Что вы тут делали?       Я молчу. Будь у меня граната, я б уже выдернул чеку. Будь у меня пистолет, я б с радостью пустил пулю в висок. Сделал бы, если б мог. Но не могу — и потому молчу.       — Твои друзья мертвы.       Я продолжаю молчать.       — Клем, так мы ничего не выудим, — парень оживился. — Слушай, у меня идея! Он ранен, без оружия, но явно прошёл выучку. Нам нужны такие. Не раненые, а тертые. Поможешь нам, а? Ты же вроде как обязан, — он посмотрел на меня с надеждой. Желания помогать не было ни капли.       — Пару дней назад рейдеры Дельты напали на Эриксон, — продолжил он, закусив губу. — Утащили наших друзей. Мы пытались пробраться на их базу, но всё зря. И Вилли…       Мулатка смотрела на Луиса с теплом, будто хотела обнять, прижать к себе и шептать, что всё наладится. Но она понимает, что ничего уже не наладится, и она лишь сидит, глядя на него влажными глазами. Щёлк, и меня переклинило. С губ почему-то скрывается:       — Помогу, но потом ухожу. Иначе дезертир, — какой же я дурак.       Подростки вопросительно переглянулись, затем Клементина сунула руку в карман за ключами и аккуратно подошла ко мне, переводя сомневающийся взгляд на Луиса. Она наклонилась, и её шея оказалась так близко. В нос ударил запах дождя и земли — свежий, как раннее утро. Янтарные глаза, усталые, но с искрой надежды. Кудрявая прядь упала на левую бровь. На миг мне расхотелось дышать. Наручники щёлкнули, спадая.       — На пару слов, — Клем кивнула Луису к двери, и они вышли. За стеной началась перепалка. Клем орала, что мне нельзя доверять, что я чужак. Луис упирался, мол, я могу пригодиться, и у него «нюх на нормальных».       Я неспешно двинулся к столу, где лежали мои вещи. Ткань куртки обняла кожу, тепло разлилось по груди и рукам.       — Ужин скоро, во дворе, — бросил Луис, вернувшись. — Как поможешь — решим позже. К нашим пока не лезь, они на взводе. И на Клем не злись, дай ей время. Это с виду она такая забияка-ворчунья, а внутри как тёплое молоко с медом.       За окном сгущались сумерки, небо усыпали звёзды — мелкие, колкие, как осколки стекла. Во дворе ждали столы, скамейки, покосившиеся ворота с надписью «Интернат Эриксон». Я плюхнулся рядом с Клем и мелким кудрявым пацаном. Тот чавкал, причмокивая, но, заметив меня, ощерился, как дворовой щенок. Я хмыкнул, почти улыбнулся и взялся за еду. Мясо с картошкой после сухпайков казались пиром — не верилось, что такое ещё бывает.       — Эй! — Луис взмахнул колодой карт, его голос разрезал тишину. — Погнали в лучшую игру на свете!       Я покачал головой, отказавшись от предложения. Настроения для игр у меня не было совсем. Луис пожал плечами и начал тасовать карты. А я с интересом посмотрел на мясное рагу, из которого приятно пахло розмарином.       — Он научил меня говорить «прощай», — тихо, почти шепотом, сказала Клементина. Её голос, надломленный и хрупкий, пробился сквозь мои мысли. Я обернулся. Она сидела слева, глядя куда-то вдаль. Глаза блестели, слёзы дрожали на ресницах, готовые вот-вот сорваться. Губы, тонкие и бледные, едва заметно подрагивали. Двор замер. Тишина обволакивала, и только звёзды равнодушно смотрели сверху. Даже мелкий с кудряшками перестал жевать, уставившись на неё с грустным любопытством. Я молчал, стараясь не привлекать внимания.       Воспоминания, которые я годами пытался похоронить, вдруг всплыли, прорываясь наружу в самый неподходящий момент. Мне было семь, когда началась эпидемия. Мы с мамой остались вдвоём после того, как ходячие напали на нашу семью. Папа с братом исчезли, а мы забаррикадировались в продуктовом магазине. Каждый миг тех дней выжжен в памяти, как клеймо. Я видел, как мама скрывала боль, как дрожали её руки, когда она перевязывала укушенную рану. Она твердила, что всё будет хорошо, что мы справимся. Но это была ложь, и даже семилетний ребёнок понимал это. Я старался защитить её: приносил воду, скудные остатки еды с разграбленных полок, гладил её золотистые волосы, пока она слабела. Но однажды мама перестала дышать. Она сидела, привалившись к стене, с полуприкрытыми глазами. Кожа её стала серой, холодной. Я знал, что скоро она очнётся — но уже не мамой. Сжимая большой кухонный нож, я подошёл к ней. Она выглядела умиротворённой, будто спала. Слёзы катились по моим щекам, горло сдавило, ноги дрожали. Я помню звук — чавкающий, влажный, — когда лезвие вошло в её глаз, разрывая кожу и кость. В тот день я разбился на тысячи осколков, и до сих пор не могу собрать их воедино.       Луис кашлянул, пытаясь вернуть нас к реальности.       — Ладно-ладно, всё, хватит грустить, народ. У нас тут карты, птички щебечут, и куча свободного времени. Давайте кайфанем по полной!       Смех вернулся, но я не мог отвести глаз от Клементины. Наши взгляды встретились — и тут же разошлись, как будто оба боялись задержаться. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, голова пульсировала болью. Хотелось провалиться в сон и не выныривать. Через час гул во дворе затих, и ребята начали расходиться по комнатам.       — Коек мало, — бросил Луис. — Поживёшь с Клем и Эй-Джеем.       — Ладно, — выдавил я, едва шевеля языком.       Он кивнул, мельком глянув на Клементину и мелкого, что топтался рядом.       И тут из темноты, за воротами, раздался шорох — не громкий, но резкий, как хруст сухой ветки под чужой ногой. Клементина замерла. Луис выронил карты, и они веером рассыпались по земле. Подростки притихли, будто дыхание затаили. Я вскинул голову, вглядываясь в ночь. За забором, в тени деревьев, мелькнул свет — слабый, прерывистый, словно кто-то прикрывал фонарик ладонью.       — Это не ходячие, — прошептала Клем, сжимая нож так, что её костяшки побелели.       Луис молча протянул мне острый предмет — заточку, холодную и тяжёлую. Его лицо напряглось, брови сдвинулись. Усталость как рукой сняло, в руках ощущался прилив адреналина. Я стиснул зубы до боли в дёснах. Щелчок. Уголки губ сами собой изогнулись в лёгкой усмешке. Быть может, мне ещё суждено пожить. А быть может, и наконец заснуть навсегда.