Стыдоба

По внутренним часам Lololowk'и, которые пока ещё не перестали тикать, сейчас утро, причём раннее. Проверять на деле он не удосужился, поэтому принял всё, как есть. Тем более, какая разница, который «час»? Он не выспался и чувствует себя разбито всё равно. Позвоночник уже привычно болит от неудобного матраса, в который будто бы заботливо напихали арматур; ну ничего, через пару часов пройдёт. По груди растекается слабость и тягость, тянущая к полу. В голове шумит. Доспать он всё равно уже не сможет.   С недавних пор на кухне стало находиться уютнее. С каждым обновлением место заполнялось новыми устройствами и мебелью, прекращая выглядеть, как стрёмный подвал с парой морковок. Lololowka умудрился даже найти чайник и сейчас сидит, похлёбывая кипяток с травянистым привкусом.   В голове лениво сталкивались мысли. Планы на день вдруг куда-то исчезли, показались совершенно бессмысленными. Он чувствует себя слишком перегруженным, чтобы не отложить всё на потом. Не хочется ни носиться по шахтам, ни вандалить в чужих домах, ни сидеть несколько часов, разбирая и собирая очередное устройство. Решать загадки, торопиться, думать о том, что надо делать. Его уже тошнит от этого всего.   Парень елозит пальцем по столу, царапая жёсткую поверхность. Просто взять и бросить всё он, конечно же, не мог. Его действий ждут Вальдхар и Лайетана, а Организация наверняка скоро нагрянет с очередной проверкой и подмазываниями. Так что совесть не позволяет вернуться в постель, свернуться клубком и пролежать так, пока не полегчает. Очень хочется, но нет. Переживал уже такие периоды — и сейчас переживет..   Есть ведь и плюсы в нынешнем положении. Он может заниматься хотя бы некоторыми любимыми делами: выращивать растения, выводить новые сорта, готовить, улучшать свои инструменты. В последнее время ему не то, чтобы это удавалось. Потому что, ну, Отец, Лукий, до этого — каменные джунгли Иллии, не терпящие свободную лесную творческую личность. В Мисре так вообще сплошной песок и трупы.    А сейчас есть умиротворяющая полезная рутина, которая помогает освободить голову. Ещё он никогда не проводил утро в спокойствии. Обычно Lololowka вставал резко, почти сразу после пробуждения оказываясь на ногах. Сейчас этому помешал скрюченный желудок и огромные проблемы с башкой, для которой мир кружился похлёще вентилятора. Парень впервые встал очень медленно и осторожно, постепенно разминая затёкшие мышцы и не заставляя мысли носиться со скоростью света. Помылся в неприятной воде комнатной температуры, убрался, поперекладывал вещи в сундуках, чтобы сделать вид, что всё под контролем, ясно и понятно хоть где-то. И сел пить чай. Как будто он уже отжившая свой век счастливая пенсионерка. Хорошо-то как. Идиллию прерывает глухой стук в двери. Отсюда его едва слышно, и хозяин бункера успевает подумать даже, что ему просто показалось. Мимолётные слуховые галлюцинации были для него не редкостью. Но стук повторяется. Раз-два-три-четыре. «Половина осьминога» — подумал Lololowka и, с неохотой отодвинув чай, встал и поплёлся к главному помещению. В проходе уже стояла долговязая фигура. Lololowka же чувствует чуть не случившийся инфаркт и раздражённо выдыхает.   Кепка, очки, яркая футболка под формальным халатом, зелёная весёлая морда. Не совсем весёлая, но всё ещё очень выразительная. В отличии от мадам Пшшшшкххххсссссбзик, Беннера и Асы. Терпимо. Олли смотрит в ответ почти умоляюще. — Агент Lololowka, здравствуйте! — рептилия начинает, но стопорится. Неловко мнёт край халата когтистыми пальцами.  Lololowka выгибает бровь, и это сковывает нежданного гостя ещё сильнее. — ..Простите за вторжение в личное пространство, но меня послали к вам, чтобы задать парочку вопросов. Бровь Lololowk'и чисто физически не может задраться выше, и он компенсирует это вытянувшимся уголком рта. Настроение паршивое, а его сейчас собираются ещё и обрабатывать вдобавок. — Ну, зна-ааете... в синклите поощряется общение между сотрудниками Организации, поэтому вышестоящие решили, что будет неплохо наладить коммуникацию и с вами тоже. Олли насильно выпрямляет шероховатые пальцы и выжидающе смотрит на собеседника. Потенциального, правда, но не суть. Парню хочется отказаться. Он не подписывался ни на какие дружеские посиделки, организованные ради дальнейших манипуляций. Он и так привязался к Кацперу, до мозга костей любящему и защищающему Организацию, достаточно! Если у него в Организации будет больше друзей, чем вне неё, она быстро запудрит ему мозги. Как же приелись эти грязные бурые будни. Одинаковые лица, одинаковые задачи, одинаковые поломки бункера. Хочется или забыться во сне, пока кто-нибудь не сделает всё за него, или попробовать чего-то совершенно нового. Тревога елозит внутри. Олли вздыхает.   Lololowka этот, кажется, слегка тормознутый. Тугодум. Нет, надо что-то помягче. Но мало ли, у него действительно мозги набекрень после поражения концентрированным временем?   Тц-тц-тц. Надо бы запомнить, что это не просто объект для изучения. Относиться к нему так — грубо и невежливо. И вообще, как отвязанный может решать, что долго, а что быстро? Может, это только по ощущением прошла пара дециметров, а на деле в разы меньше.. — Хорошо, — вяло соглашается Lololowka. Он чувствует укол внутри и почти сразу же жалеет о принятом решении. Стыд встаёт враспорку в животе и заставляет щёки с ушами неприятно гореть. Лучше бы остался один. Лучше бы полежал немного и отдохнул. Лучше ведь?   Гнил бы в кровати себе спокойно. Мордашка Олли мгновенно переключается на удивление, воодушевление и искреннюю радость. Чужой подавленный откровенно раздавленный вид заставил понервничать, что он плохо справится с поручением, но всё оказалось не потеряно. И так было мало шансов, что именно его выберут для разговора с самим Lololowk'ой, а ещё меньше было шансов, что он согласится. От Малецки получилось добиться только того факта, что Lololowka скрытный и вечно уходит от ответов. На собственном опыте получилось то же самое. — Ухм... Как дела? — Олли промаргивается, елозя коротким хвостом по полу. Lololowka смотрит глупо, снова молча несколько секунд. Чего он вообще ожидает в ответ? Довольно странно задавать такой вопрос, когда ничего не знаешь о чужой жизни в принципе. Типа, "Всё хорошо, Олли, я успешно починил все прорвавшиеся трубы и меня не избила гусыня"? Насколько странно вот так внезапно погружать незнакомца в свои будни?   Студенты возле Лаки Чармс так и делали, но Lololowka не был уверен, что это не автоматонская настройка. — Я не допил чай. Наверное, будет вежливым предложить кружку и тебе. Ящер с облегчением кивает, радуясь, что собеседник сам идёт навстречу. Правда, он всё ещё избегает ответов. Уже через несколько минут Lololowka молча сидит на кухне вместе с Олли. Олли вдыхает аромат чая. Лицо у него смешное. Человеческое, миловидное, но ближе к копне неуместных волос покрытое чешуёй. Пальцы большие, крепко держат кружку. На футболке нарисована странная дыня. И кепка. Забавный. —..Уютно тут у тебя, — нагло врёт Олли, пытаясь завязать разговор.    На самом деле он вообще не понимает, как тут можно расслабиться. Тёмные железные стены давят со всех сторон. И ни одного окошка. Тут темно и странно. Несмотря на это, хозяин жуткого убежища чуть оживляется. — Да! — едва улыбается, но довольный. — Конечно, в нормальных мирах получше, но тут я делаю всё, чтобы было по-домашнему и удобно. У меня есть садик с живыми растениями и исследовательский модуль. Там интересно, копаюсь в свободное время. Олли неловко улыбается, подпирая рукой (а может, лапой?) подбородок. — Ты правда этим и планировал заниматься, когда готовился к концу времени? Вопрос застал Lololowk'у врасплох. Что ж. — Нет. Я даже не знал, что он наступил, когда только появился в этой ветке Архея. Олли автоматически кивает, будто бы понял, а потом замирает. — Что? Брови вопросительно хмурятся. "Конец времени наступил. Появился в этой ветке Архея." Конец времени уже наступил, когда Lololowka появился здесь. Нет, исследователь, наверное, всё не так понял. — Когда я появился в этой временной ветке, я подумал, что меня убивает радиация, появившаяся после какого-нибудь удара оружием по миру. Я даже не понял, что я в Архее. — Парнишка напротив крутит опустевшую чашку, рассматривая ничем не примечательные белые стенки.   В конце концов, Организации ничего не даст тот факт, что он не сам изобретал эти костюмы. Они и так знают, что вместо него должен был быть кто-то другой. Да и Lo сам признавался несколько раз, что он тут появился уже после "конца света", когда только начинал общаться с Малецки.   Он не сделал эти костюмы сам и не был готов к концу времени. За кого они его принимают? Почему хоть кто-то может знать о существовании конца времени и, тем более, быть к нему готовым? Разве это не максимально странно? До него допытываются недостаточно рьяно по этому поводу. Кем же всё-таки был этот загадочный Tool.. ..о нет, кажется, он опять провалился в раздумья, пока Олли с приоткрытым ртом смотрел на чужое лицо. Куда-то туда, где должны были быть глаза человека, но виднеются лишь невозмутимые очки. — О. О..? Ящер хмурится и вжимает голову в плечи, будто эта информация оседлала шею и, вдобавок, постукивает молоточком по макушке. Точно. Это ведь загадочный Lololowka, который умеет путешествовать не только по мирам, но и по временным линиям. Самостоятельно. Просто по своему желанию. Не по протоколам, правилам, без ограничений. Как же так?  Это получается, что он имеет право приходить в живые ветки?    Вмешиваться в историю?    И при этом не знать последствий встречи с самим собой и прочих парадоксов? Олли не может не задать хоть один вопрос. — Зачем? Я.. я уже спрашивал, как ты перемещаешься по веткам, понимаю, ты не ответил, но это другое. Зачем тебе менять временные линии? Это же.. опасно. — Лицо Олли начинает выглядеть почти жалобно, будто отбывать наказание за чужие проделки придётся ему лично. Тревожный малый, однако. — Я...пытался попасть домой. Другого выхода не было. Просто заглянуть на некоторое время в прошлое, чтобы покинуть Архей до появления Завесы, запрещающей перемещение в него и из него. Из другого мира вернуться в будущее, чтобы в конце концов попасть в свой мир.   «Свой мир». Это какой? Даже смешно ёкает внутри, когда он произносит эти слова. Должно отдавать чем-то уютным, родным, но на деле оказывается лишь неловкой формулировкой.  Lololowka устало вздыхает. В голове неприятно жужжит.   Он мог бы уйти. Попробовать вернуться. Бросить эту великую миссию "уничтожить Организацию" и попробовать вернуться в свою родную ветку. Может быть, даже с Вальдхаром. Но без Лайи.  Стыдно только.    И совсем не в его стиле. — Но я просчитался и оказался здесь. Это было моё первое путешествие по вневременной Пустоши. Стремновато оказалось. Lololowka слабо усмехается, хотя это больше похоже на неловкое покашливание. Он наливает себе ещё заварки в кружку и медленно разбавляет её небольшим количеством воды. Улыбка сползает с лица, и то приобретает отчуждённый вид. Сожаление. Зря поделился. Ох, очень зря. А Олли за этим внимательно наблюдает, пока в душе сворачивается твёрдая уверенность: он никому и ничего из этого разговора не расскажет. Lo стискивает чашку в руках и хмурится, смотря в своё поблескивающее отражение. Тревога всё сильнее начинает зудеть изнутри, от лёгких до запястий. Хочется немедленно покинуть помещение, сбежать, заткнуть себе рот и больше никогда, никогда, никогда не открывать. Он проболтался. Это было явно лишнее. Он снова сделал что-то, ему несвойственное.   Здесь ему приходится много говорить. Просить объяснений. Высказывать претензии. Убеждать других людей. Успокаивать других людей. Раньше было необходимо только последнее. Теперь же на него взгромоздились новые обязанности, а к ним притесалась странная привычка говорить не по делу. О себе. О своих чувствах. О своих догадках и теориях. Шутить; неловко или неплохо. И это несёт за собой большую ответственность. Он сказал что-то не то. Он теперь часто говорит что-то не то. Часто выглядит глупым, странным или жалким. Часто выдаёт информацию, которую выдавать не стоило. Стыдно. Страшно. Lololowka не чувствует себя тем человеком, которым был раньше. Он радовался, что всё помнит, но сейчас с ужасом осознаёт, что теперь он меняется. Несколько личностей неумело склеиваются в одну. Новые возможности влекут за собой бесконтрольные изменения. Он понятия не имеет, что делать. Он дезориентирован. Ему хочется отказаться. От своей личности в целом. Не нравилось, когда он забывал и ходил наивным новичком, не понимая, почему всё вокруг так устроено. Чувствовал себя всегда чужим и неправильным, не понимая, почему всё так. Поддавался на чужие манипуляции каждый раз, как в первый, не понимая, почему. А теперь он понимает. Но лучше не становится. Просто горько и неприятно. Он пытается что-то предотвратить, но натыкается только на непринятие и удары под дых. И стыд. Ну почему он такой поломанный? Почему он такой глупый и безответственный для своей роли? Почему его так выворачивает от мысли, что он — это он? Мысли разбрызгиваются в стороны, стоит Олли подать признак жизни. Он опускает кружку на стол и складывает руки друг на друга, согнув в локтях. Смотрит куда-то вниз. Слишком неловко смотреть, как человека напротив тебя внезапно сжимает и накрывает тревогой, которая начинает пронизывать всю атмосферу насквозь. Чужого человека. Lololowka вздрагивает и смотрит в чужие глаза. Болотистые, почти чёрные, вязкие, но отчего-то кажущиеся тёплыми. Глупая мысль. Глупый Lololowka. Олли, оставшись в безвыходной ситуации, тихо цокает языком, а потом, замявшись, выдаёт: — Прости, что вытащил из тебя такое. Мне..мне правда очень жаль, прости. Ты ведь не хотел рассказывать. Lololowka царапает стол ногтями, но уже не со скуки, а с раздирающего изнутри чувства страха. — Не говори никому. Глупый-глупый Lololowka надеется, что его просьбу выполнят просто так. — Обещаю! — у Олли вздёргиваются брови, и он приподнимает ладони в жесте, напоминающем защитный. — Я спрашивал из личного интереса, Организации эта информация ни к чему: она ведь никак не влияет на твою работоспособность. Lololowka в ответ на это лишь молчит, пусто смотря куда-то сквозь железную стену. В груди всё тяжелее и тяжелее. Зачем. — Вы.. вы можете поделиться со мной чем хочется, — осторожно продолжает ящер, чувствуя, что собеседник начинает зависать. — Я умею хранить такую информацию при себе. Возможно, лишь из-за собственного эгоизма и любопытства. Не терять чужое доверие, чтобы узнать больше. Быть хорошим ящером и получать хорошее в ответ. Lololowka морщится и нервно закрывает лицо руками. — Я не хочу ничем делиться. Я не хочу отвязываться и потерять доступ к возвращению в семью, не хочу навсегда остаться меж двух огней, не хочу бросать свой родной мир в таком виде. Он резко вздыхает, почти шмыгая. Выглядит жалко и..странно. — Так страшно, что мир, который я так хотел осчастливить, в который раз пал при мне. Я смог помочь десятку чужих миров, а родному не смог. Плечи подрагивают, а на глаза наворачиваются слёзы. С каждой секундой проговаривания Lololowka вдруг больше понимает всю безысходность своего положения, и это ударяет по нему сильнее, чем бетонная плита по ноктиру. Он ничего не может сделать. Всё бесполезно. Он силён, но недостаточно. В этот раз, даже если пожертвовать всеми своими силами, он не сможет ничего изменить. Потому что он слишком глуп для этого. Это проблема масштаба всех Вселенных, с которой вряд ли справилась даже полная группа Первых с крепким здоровьем и доступом к нормальному месту обитания. Что уж говорить о нём, жалком огрызке команды, которого бесконечно калечит просто существование. Lololowk'у сдавливает тисками. Он с визгом стула отодвигается, сворачивается в клубок, поджимая коленки к подбородку и обхватывая себя. Будто бы он сможет уменьшиться до размеров маленькой точки и исчезнуть. Вот так вот, просто и безболезненно. Окончательно. Безо всяких неудачных попыток. Он жмурит глаза и обвивает себя руками настолько крепко, что почти не может дышать. Голова не работает. Ни единой светлой мысли. Только паника, паника, паника. Он устал себя поддерживать и уверять себя в том, что всё будет хорошо. Он устал выжимать плюсы из проигрышей. Он устал держаться. Олли же чувствует себя, как в кошмаре. Потому что вот он, живой и безумно тревожащийся человек перед ним с нервным срывом, а он даже сделать ничего не может. Что делать? Что? Разжать его? Сказать, что всё не так плохо? Отнести на кровать? Плеснуть на него водой? Уйти и оставить остывать? Тёмные глаза бегают по комнате в поисках хоть чего-нибудь, хоть какой-нибудь помощи, но полуголые стены только мерно, раздражающе жужжат. Ящер резко втягивает воздух, встаёт с места и быстро подходит к собеседнику. Тот уже молчал и не реагировал вовсе ни на что, кроме внезапного прикосновения к своей руке. А потом ко второй. Шершавые пальцы осторожно массируют чужие, пытаясь отвлечь их хозяина от паники. Lololowka мгновенно поднимает голову и смотрит с отчаянным непониманием, сменяющимся запутанным недоумением.   Прошло несколько дециметров, прежде чем Lololowkа разжал плечи. Ещё немного перед тем, как он опустил обе ступни на пол. Но спину он так и не выпрямил. Олли же щупает чужие руки. Грубоватые, мозолистые, покрытые неприятными протяжными шрамами и небольшими царапинами. Такими естественными, но по-странному многочисленными. Цок-цок-цок. Это явно не то, чего он ожидал от сегодняшней встречи. Хотя, справедливости ради, он в целом ничего не ожидал от неё. Думал, что его попрут из бункера сразу же, как только он озвучит цель визита. А теперь он сидит и пытается размять плечи почти незнакомому стажёру, которого случайно довёл до очень неприятных мыслей. И до экзистенциального кризиса. И до истерики. В общем, до чего только не довёл. Они молчат довольно долго. А может, Олли так только кажется, и на деле они молчат совсем чуть-чуть. Но он искренне пытается вспоминать, каково это — когда ты всегда в одном таймлайне и не можешь переместиться назад на несколько загадочных секунд или ускорить их действие. Он ведь искренне хочет установить хороший контакт с этим новеньким. Чтобы это сделать, нужно быть приземленнее. Насколько это возможно. Осталось только заземлить Lololowk'у, а то он так и продолжит метаться в своём перепуганном сознании. Lololowka, наконец, устало ложится на стол и кладет голову на руку. Смотрит вперёд и глубоко дышит. Олли отстраняется, всё ещё чувствуя небольшое замешательство. С одной стороны, он помог. С другой стороны, он только что почти метр гладил руки чужого человека. Без его разрешения. И, возможно, даже без своего разрешения.   А всё-таки гораздо лучше осознавать, что Lololowka не будет находиться в подвешенном состоянии, когда его придёт навестить кто-то другой. Возможно. Ну, по крайней мере, с большей вероятностью, да? Олли очень надеется, что да. Lololowka молчит. Долго. Он очень устал, но вместе с истеричной вспышкой из него будто высосало лишние тревоги. Растворились все лишние царапающие мысли. Стало как-то пусто. Лучше намного. Даже стыд особо не терзает; просто апатия. Ему кажется, или он не плакал с тех пор, как загнался на поминках Брендона?   Тогда, правда, легче не стало. Он сдерживался изо всех сил, да и Дилан потом гундел, что из него плохой актёр. А он не актёр. Ему было просто жалко и стыдно. И сам он был жалким и стыдным. Что-то часто он сегодня вспоминает старый добрый Хэнфорт.  Нельзя.   Туда он точно никогда вернуться не сможет. Нечего лишний раз себе сердце ковырять. — Олли, простите. Со мной всё в пор-порядке, — Lololowka натянуто улыбается и быстро вытирает рукавом глаза. Поднимает тяжёлую голову со стола и промаргивается, продолжая наугад приводить себя в порядок. — Перенервничал. Всё хорошо. Вы можете.. идти. Олли елозит ботинком по полу. Вздохнув, он прикусывает губу изнутри. Чужое ментальное состояние оставляет желать лучшего. Lololowka подсознательно сцепляет руки в замок, мня пальцы друг о друга. — Мне нельзя было перед Вами расклеиваться. О, он перешёл на "Вы" окончательно. Кто-кто говорил про то, что можно общаться менее формально? Вот тебе и налаживание контактов с сотрудниками Организации. Концепт меры Lololowk'е недоступен, видимо. Олли, почему-то, продолжает оставаться, будто ждёт чего-то. Снова рассматривает кухню, только уже без паники в глазах. Останавливает взгляд на яркой, резкой лампочке и даже не щурится. Возвращает взгляд к Lololowk'е. — Мне кажется, или будет лучше, если мы оба отвлечёмся? — искренне предлагает исследователь.  Он не уверен, что сможет просто взять и разойтись на такой дребезжащей ноте. Неразрешённый тритон.  — Эм, прости, но ты выглядишь одиноко. Lololowka снова нервничает. Хрустит костяшками и берёт в руки несчастную чашку. — Я приготовлю что-нибудь перекусить. — запоздало роняет он, кидая задумчивый взгляд на стол для нарезки.   Если уж Олли так не хочет уходить, нет смысла препираться. Да и сил тоже нет. Парнишка сейчас как выжатый лимон. И у него примерно ноль представления о собственном ментальном здоровье, чтобы делать какие-то уверенные убедительные заявления. "Всё хорошо, Олли, не волнуйся, я в полном порядке, я здоров и уравновешен, это единственный нервный срыв за всё время, я всё переживу, хахахахахха, хихи, хохо, иди-иди-иди-иди-иди-иди-иди!" — У вас, ящеров, есть какие-то особые предпочтения в еде? Олли слабо фыркает, в прочем, не злясь совершенно: — Конечно. Я жую исключительно двух-трёхкилограммовых крыс, заботливо выращенных на премиальном корме в животноводском блоке синклита. Сырыми. К концу предложения он начал заметно немного картавить. Слишком много «р». Lololowka, уже успевший уйти к кухне, удивлённо оборачивается. Выглядит так, будто наивно поверил. А может, так и есть? Потешный. — Это шутка. Мой рацион мало чем отличается от твоего, человек, — немного пристыженно объясняет исследователь, махнув рукой. Не может сдержать смешок, когда видит, что чужие заинтересованные брови опускаются. Наивно поверил. Потешный. — А я вот не человек, — между делом упоминает Lololowka, грохоча сковородкой о кастрюлю. Ненароком, конечно. — Полуэльф. Не стыдится ни секунды. Даже готов гордиться. У Lololowk'и нет никаких предрассудков насчет такого кровосмешения. В конце концов, он не вырос ущербным мутантом.  Ну, почти.    Наверное..?   Внутри немного тревожно зудит азарт. Интересно, интересно, интересно. Болтать о себе, проговаривать мысли вслух, конструировать их, формулировать. Это опасно. Но в голове будто раскладывается всё по полкам. В том виде, в каком оно есть, а не прикрытое комьями пыли. Олли усаживается на стул и вытягивает одну руку на столе. Постукивает пальцами по поверхности. — Я редко встречал полукровок. Хотя, может быть, они скрывали это, в отличие от тебя. Lololowka разогревает сковородку и пожимает плечами. — В синклите же куча разных рас. Не могу представить, что в таком месте может быть расизм. Точнее, могу-уу.. — он закатывает глаза и торопливо спускается в подвал за овощами, продолжая фразу уже оттуда, — но это стыдоба, по-моему! Олли вздыхает. Совсем скоро голова собеседника снова выглядывает из кладовки, а за ней и руки, пытающиеся удержать морковь, томаты и огурцы. — Я повидал уже столько всего, что тоже не понимаю, — мягко поддерживает Олли. — Но, знаешь, такие предрассудки чаще встречаются у новичков, нежели у опытных сотрудников. Первые ещё не отошли от привычек своего мира. Потом им приходится сотрудничать с, например, существами, похожими на булыжник, с орками, мантикорами, канафами, и у них не остаётся выбора, кроме как смириться. Lololowka со стуком нарезает морковь. Скорость поразительна!   Но он явно не профессионал. На пальце виднеется красное.    Неудивительно, что у него куча шрамиков. — В Архее расизм на каждом шагу был. Во все времена. И до Завесы, и во время Завесы, и после Завесы.  Парнишка достаёт миску и сгребает в неё морковь. — Наверное, это единственное, что вообще оставалось с ним неизменно.  Олли слабо улыбается. — Ты фанат изучать историю? — Не-а. Я в основном фигурирую в ней напрямую. Апатия сходит. Сползает с груди, разбегается невидимыми обходными путями по стенам, прячется в своё убежище до худших времен. Вместо неё внутри елозит откровенно игривое настроение. Почти что гордость. Всё мешается в нервное сочетание риска и любопытства. Ему никогда нельзя было рассказывать о себе. Всяким обычным людям. Да и нелюдям тоже. Вся информация о себе — в строжайшем секрете. Но как же это, чёрт возьми, интересно! Делиться своими мыслями, шутками, достижениями, получать реакцию на свои действия. Он всегда был слушателем. Всегда был реагирующим. Всегда был тем, от кого не дождёшься навязчивой жалобы или хвастовства в ответ. А сегодня он прямо-таки ломает все свои шаблоны. От этого жутко тошнит, но пока что, на адреналине, голова работает. И он старается насладиться совершенно новым для себя чувством.       Он услышан.       Его слушают. Олли смотрит, как чужие руки носятся по кухне, в спешке дорезая продукты и выливая масло на сковородку. — Всегда в гуще событий? До неприятного сильно хочется добавить "был". Но что-то есть ощущение, что оно здесь лишнее. Lololowka активно кивает, не оборачиваясь. Чистит картошку, режет её, и всё это так, будто у него на всю процедуру есть от силы несколько дециметров. — Ты даже не представляешь, насколько. — Так расскажите! — Олли воодушевленно подпирает руками подбородок, смотря на рассказчика. — Обя-бляа! — Lololowka почувствовал запах горелого и спешно пихнул сковородку в раковину, выкрутив вентиль с холодной водой. Посудина грохнулась с отнюдь не приятным шумом.    Иногда он переоценивает свои силы..или недооценивает свой талант к уничтожению. Он умудрился сжечь масло. Олли жмурится; то ли от ругательства, то ли от запаха, долетевшего и до него тоже. Lololowka продолжает хозяйничать, не особо зацикливаясь на ошибке. Носится туда-сюда. — Я не очень хорошо помню, но могу рассказать в общих черт-ах, что было. Парнишка спотыкается, ловит равновесие, возвращается к миске с салатом, чтобы перемешать содержимое и отставить. Ставит вторую сковородку нагреваться и только потом успокаивается. Поворачивается, оперевшись на столешницу, и глубоко-глубоко вдыхает. А затем вдруг начинает бурно объяснять: — Первые мироходцы появились в Архее. Вещество, которое трансформировалось в орган, позволяющий путешествовать между мирами — это кровь существа, называвшего себя Началом. Её получил мой друг в подарок и, поэкспериментировав, основал расу мироходцев. Олли моргает. Сначала левым глазом, а потом правым. Обоими. И ещё раз. — Твой..друг? Lololowka прикусывает губу изнутри и кивает. — Я с козырей зашёл. Олли недоверчиво хмурится. — Слушайте, если Вы со мной захотели пошутить или навешать мне тины на уши, я не собираюсь оставаться. Lololowk'ино лицо мгновенно сменяется с довольного на обеспокоенное. — Я не лгу! — Он елозит ногой по полу и нервно перебирает пальцами по кухонному столу, не зная, за что ухватиться. — Эграссель звал меня братом. Ну..сами посудите, будь я среднестатистическим мироходцем, а не одним из первых, смог бы я путешествовать по временным веткам? Ящер всё ещё хмурится и опускает взгляд на стол. Отрицательно мотает головой — то ли веря Lololowk'е и соглашаясь с его аргументом, то ли выражая нежелание воспринимать такую информацию всерьёз. Lololowka пристыженно отворачивается и умолкает. Выкладывает картошку на разогретое масло, солит и приступает к жарке. Странное сегодня настроение.  Истеричное.    Мечется из стороны в сторону.       Готово погаснуть от любого неловкого взгляда и зажечься от одного слова.    Всё сильнее хочется улечься спать, чтобы оно поскорее прошло и вернулась своя стабильная, родная и не вычурная апатия. — Эграссель, говоришь? — немного вяло спрашивает Олли, не зная, стоит ли ему вообще связываться с этим новеньким. Всё-таки правда беды с башкой. Около тридцати дециметров Lololowka шастал по всей кухне, стараясь объяснить всё. Он запинался, умолкал, застывал, морщился, тёр шею и тёр руки, хрустел костяшками, жестикулировал кистями, повышал голос и ругался, запинался.  Амнезия. У Lololowk'и. Почти полная. Помнить из пары миллионов лет только год — слишком мало. Lololowka сидит напротив, покручивая очки в бледных пальцах, и сбивчиво рассказывает. О том, как Эграссу поработил Тадмавриэль. О том, как Lololowka отправился в Архей, преодолев завесу; правда, он не упомянул ни разу ни имя, ни внешность, ни характер человека, который помог ему попасть туда. О том, что цивилизация Архея пала и превратилась в жалкую пару городов из-за заражения. О том, что скоро и от пары городов осталась горстка развалин. О том, как холодно в мире без света. О том, как страшно отпускать меч, на другом конце которого висит тело самоубийцы.   И не забывал ведь бегать и мешать картошку, чтобы не пригорела. Олли увлёкся, сам того не заметив. Морщинка на исполосованном чешуйками лбу разгладилась, плечи разжались, напряжение постепенно ушло. Может быть, этот парнишка и лжец, но рассказывает складно. Не просто понятно, но и красиво, интересно; будто слушаешь аудиокнигу. Художественно, артистично, так, будто заучивал этот текст и ошибался лишь тогда, когда проскакивало что-то болезненное.   У него бледная и бежевая кожа. У него почти чёрные глаза, которые едва мерцают синим. У него сухие, неухоженные кудри, когда-то каштановые, но сейчас заметно потускневшие и даже посеревшие отдельными волосками. У него искусанные в кровь губы и потрескавшиеся уголки. У него уши забавной формы — вроде, человеческие, но слегка вытянутые. Наверное, ящер и не заметил бы этого, если бы не знал, что перед ним гибрид. У него потёртый шарф, за который он часто тянет. Сбоку на неприкрытом горле виднеется протяжный шрам. Видно, что был глубоким. Lololowka успокаивается. Глаза больше не бегают по всем сторонам, не дёргаются, руки не трясутся, спина не подрагивает во внезапные моменты. Дыхание становится размеренным. Слов становится меньше, меньше, меньше. Развёрнутая душа сворачивается обратно, прячется, успокаивается. Не лезет обнажаться перед первым встречным. Не нуждается в сиюминутной похвале и поддержке. Хотя бы раз в несколько минут сдерживается, чтобы не вывалить очередное откровение. Картошка дожаривается, и Lololowka выкладывает её на тарелки. Только сейчас ставит на стол и её, и салат. Вынимает неуютные железные вилки с ложками и выдаёт пару Олли. Пахнет аппетитно, и живот скручивает от кислого чувства голода. Lololowka приступает к еде и продолжает рассказ в перерывах между жеванием. Когда речь заходит о лекарстве против заражения, он снова заметно напрягается. Рука стискивает вилку и еле слышно шкрябает ею по поверхности тарелки. Кладёт прибор и бездумно тянет вниз кончик рукава, будто прямо сейчас он вдруг укоротился на десять сантиметров и уже обнажил старые проделки. Олли нервно сглатывает. Даже думать не хочется. Салат вкусный, но с такой темой просто в горло не лезет. Смерти, убийства, самоубийства, самоповреждение, депрессия, безнадёга, сироты и вдовцы. Интересно. Очень интересно. Учитывая, что в Синклите всё более-менее в порядке, а сам исследователь по большей части придерживался максимально позитивного мышления. Но грустно и больно. Олли не молчал. Поздновато, но до него дошло, что это не запись, не сказка, не статья и он может задавать вопросы. Натыкался как на неприятные подробности и отведённый взгляд, так и на слабую ухмылку и забавные факты. Старался разгрузиться, поддержать собеседника, кивал, смешно наклонял голову вбок; возможно, слишком сильно, но уж такова его особенность. Самым обидным, правда, было то, что Lololowka почти ничего не мог рассказать о природе того мира. Не рассматривал. И чудищ тоже не рассматривал, он же их убивал. Просто сказал, что темно и жутко, будто кто-то вечно смотрит в спину. Один раз Олли остановил Lololowk'у, попросив подождать, пока ящер достанет блокнот для записей и зелёную ручку. И с тех пор умеренная болтовня парнишки сопровождалась чирканием по бумаге с противоположной стороны. По ощущениям Олли, Lololowka рассказал безумно много всего. По ощущениям Lololowk'и, прошло не менее двух часов. —..а потом у меня ноги повело в другую сторону. Я не понял, что произошло, но в конце концов я очутился здесь, в бункере. Вышел на улицу, а там меня к земле сразу пришибло. Искра быстро телепортировала меня обратно, но было больно. Мне будто... разжижили мозг и сняли с меня кожу. Около двух недель я слонялся в одиночестве и сходил с ума, а потом меня начала пытаться пристрелить Организация и как-то отпустило, — скомканно завершается монолог. Человек допивает остатки чая и устало вздыхает. Вдруг становится слишком тихо. И в голове, и в комнатушке. Олли понимает, что рассказ подошёл к концу. Надо же. Как фильм посмотрел. — Знаешь, мне в жизни никто столько всего не рассказывал. Рептилия не может сдержать кривую улыбку. Он уже собирается сложить блокнот — как Lo уже успел подметить, с авокадо на обложке, — в карман халата, но парнишка тянется через весь стол, чтобы прервать его. — Стой! Не хочешь показать мне, что ты там так усердно писал? Олли расплывается в улыбке и, выжидающе выгнув бровь, поворачивает блокнот страницами к собеседнику. Стенография. Лицо Lololowk'и резко приобретает до смешного разочарованный и обиженный вид. — Ты просто каракули малевал, пока я рассказывал? У тебя какие-то проблемы с концентрацией внимания? Олли хихикает, прикрыв рот рукой. Он успокаивается только через несколько секунд. — Нет. Это просто шифр, позволяющий писать быстрее. Парнишка напротив поджимает губу и возвращается на место. — А переведёшь? — Тут много, — пожимает плечами ящер. — Хоть пару строк! Lololowka смотрит с умоляющим любопытством. — "Во вневременной Пустоши очень легко сбиться с пути, но это чревато серьёзными последствиями. Несмотря на то, что в Пустоши есть «земля», бежать можно вообще в любую сторону и на любую высоту." Рассказчик дослуживает и кивает с важным видом. — Правда, насчёт "очень легко сбиться с пути".. Вы мне льстите. Просто я кривоногий. Олли снова хихикает, зачем-то осматривая чужие щуплые коленки, на которых уже почти мешком висят штаны, и ступни в пыльных кроссовках. — Друг мой, я сотрудничал с григглями, у которых вместо ног зигзаги. Твои ходят вполне нормально. Парень слабо улыбается и пожимает плечами. — Всё чаще подгибаются и не слушаются меня. Олли умолкает и грустнеет, задерживая взгляд на чужом усталом лице. — Ничего, скоро Ваш временный контракт закончится и Вы сможете спокойно переселиться в Синклит. Там хорошо кормят. Не крысами. И кровати удобные, под каждого особые, — пытается подбодрить его ящер и успокоить себя заодно. Но результат обратный. Чужое лицо мрачнеет. — Уверен, что не переживу отвязку. Так что пока уж лучше поголодаю. Исследователь расстраивается, но не находит слов, которыми можно было бы переубедить стажёра. Звучит жутко. Минута в неловком молчании, и хозяин бункера начинает собирать столовые приборы. Моет их в раковине в горячей воде, даже не отдёргивая руки от клубящейся паром жидкости. Ставит сушиться. Олли тоже уже поднялся. Потягивается, выгибая длинные конечности в разные стороны, чтобы размяться после ужасно долгого сидения. Наклоняется вперёд, доставая ладонями до пола. Вправо, влево. Lololowka морщится, смотря на чужую растяжку, и обнажает зубы в улыбке на пару мгновений. Ящер выпрямляется, и они снова смотрят друг на друга, не зная, что сказать. В конце концов, Олли делает два решительных шага вперёд, а потом, ужасно трясясь, сжимает Lololowk'у в прохладных, крепких объятиях. — Это был очень увлекательный разговор, агент Lololowka. Я и ожидать не мог, что смогу узнать так много. — закончив более-менее официальную благодарность, рептилия широко улыбается. — И всё это знаю теперь только я. Знали бы Вы, как я горд. И хихикает. Lololowka же пытается отойти от мурашек по всему телу. Улыбается, а в голове только стучит "касание, касание, касание, к а с а н и е". Когтистые руки крепко лежат на спине. Олли расслабляется и отходит назад. — Ну, до встречи! Мне пора, да и нечего мне злоупотреблять твоим гостеприимством. —..Пока. — заторможенно отвечает Lololowka вслед начинающему зажигаться голубовато-белой вспышкой силуэту. Вот теперь точно тишина. В голове гудят эхом чужие комментарии, вопросы, шорохи чужой одежды. Хочется добавить что-то ещё, спросить что-нибудь в ответ, да только существо, которое вытянуло его из пучины одиночества, ушло только что. И, может, у сотрудников Организации и плохо с чувством времени, вряд ли исследователь вернётся с новым заданием через пару минут. А в груди тем временем обратно тяжелеет. Lololowka стоит пару минут, смотря в пустоту и не находя сил даже сдвинуться с места. Прокручивает свой монолог заново, пытаясь вспомнить, что говорил, а что нет. Путается и чувствует, как голова снова нагружается всякой дрянью. Он снова идёт мыться. До боли и красноты скребётся мочалкой, пытаясь привести себя в чувства, разогнать кровь, разбудить. Вяло смотрит в потёртое и блеклое зеркало, покрытое коричневатыми разводами. Моет его, зажимая нос от едкого запаха химии. Вяло смотрит на грязную одежду на себе, в которой ест, ходит и спит уже которую неделю. Что-то надо менять. Очередной импульсивный порыв, и парень сидит в мастерской, склонившись над тканью пастельно-зелёного (хотя, скорее, выцветшего) оттенка. Шьёт. Он часто шил раньше. И броню мастерил. Чего он только себе не делал, в своих-то дикарьских условиях..носки, майки, штаны. Но пижама всё равно получается нелепой. На длинные рукава и штаны ткани не хватило. Возможно, когда он найдёт силы, он выйдет и поищет ещё, но кто знает, когда случится следующий порыв желания делать хоть что-то? Парень вовсе не уверен, что не останется уныло залипать на громадное солнце, если покинет этот маленький уголок рукоделия и выползет на мерзкую улицу. Поэтому он много времени проводит, не вставая со стула и только изредка выпрямляя спину. Очень много времени. Зато когда он поднимается и осматривает свои труды, он видит не такие уж позорные шорты и свободную футболку с высохшим, кривовато намалёванным арбузом. Ну, теперь у него есть сменная одежда. Точнее, ночная. Ещё и с замашкой на стиль Олли. Очень косвенной и неочевидной, но Lololowk'е не стоило удивляться, что именно ящер занимал все его мысли, пока он шил. Руки и ноги неприятно морозит. Слишком непривычно носить одежду, которая не прикрывает всё тело. Lololowka нервничает и чувствует себя почти голым, но его любимые балахоны сейчас крутятся в стиральной машине, работающей, наверное, впервые за всё время. Уже поздно. Глаза слипаются, по телу разливается вязкая усталость. Парень тащится по коридорам, ёжась от прохлады, пока не доходит до главной комнаты. Залезает к себе на балкончик, бухается на кровать, заворачивается в одеяло и думает. Снова думает. Что ему, наверное, не очень безопасно ходить в такой одежде с утречка по бункеру, когда в любой момент здесь может объявиться незнакомец. Нет, ему, может, ничего и не сделают и даже не хихикнут над нелепостью костюма, но вряд ли проигнорируют его тигровый раскрас из шрамов на руках и ногах. Lololowka переворачивается на другой бок. Он чуть не задрал рукав перед Олли, пока рассказывал ему о ценности эльфийской крови. Он был готов показать даже это, когда хотел рассказать о себе всём. Совсем всём, целиком. С плюсами, недостатками, с силой и слабостью. Высказаться. Рассказать, что нездоров и с трудом держится. Потому что так становилось легче. Это всё было теперь не только его болью. Это всё теперь было не только его заботой. Это всё было теперь не только его гордостью. Наверное, он погорячился. Lololowka жмурится, думая о том, что внутри всё слишком тёплое и зудящее, стоит только вспомнить исследователя.   Подсознательная привязанность к высоким, добрым и творческим существам. Как Престон, или Эграсса, или Седрик, хотя тот был невысоким, или Чед с Гленом, хотя те не были творческими. Ностальгия. Доверие. Желание хоть кому-то из них высказать свои переживания в ответ, вылившееся в исповедь перед ближайшим новым знакомым, слегка напоминающим их. Он облажался, но зато с какой страстью. В следующий раз рассказывать будет Олли. В следующий раз Lololowka уже не будет так ужасающе навязчив. В следующий раз..