Весна

"Именно тогда сформировалось мое отношение к жизни: когда я слишком страстно чего-то жду, когда мое воображение заранее разукрашивает грядущее событие сверх всякой меры, в конце концов получается вечно одно и то же: наступает долгожданный миг – и я убегаю прочь." Юкио Мисима, “Исповедь Маски”

* * *

Говорят, после взрыва пахнет весной. Некоторые же утверждают, что запах озона настолько рассеивается по округе, что кажется, будто недавно прошел массивный ливень, а не несколько боеголовок в пух и прах разнесли местность. И если выбирать среди этих вариантов, я бы выбрал первый. Запах весны, обострения, полуголых дам, отжимающих топики после забега через фонтан. Выглядывающее из-за облаков солнце, начинающая расти и пахнуть трава. Возможность надеть блузу и обернуть розовый платок на шею. Стоит только повернуть тумблер - крысы, нашедшие нас, останутся наедине с весной, вдохнут ее воздух полной грудью. Стоит только повернуть тумблер - и я защищу нас от катастрофы, благо мудрый Оффденсен всё продумал наперед. До моих волшебных, переебанных десятками композиций ушей доносятся взрывы под нашим укрытием. Здесь, на высоте нескольких сотен метров над землей, если повернуться, можно увидеть внизу рассеивающиеся клубы дыма и то немногое, что осталось от незапятнанного миром укромного святилища, в котором некогда собиралась армия, что внимала каждому моему слову и зачарованно повторяла: “Мы - шестеренка Черных часов” “Мы не боимся нашей смертности” “Мы будем служить в меру своих сил” “Мы - шестеренки. Слава тьме.” И жить осталось не более трех минут - это типичный размер композиции. Избитый, я бы сказал. Как бы ни было избито, это: свист выпущенных ракет, шелест ткани робы, грохот осколков башни о землю - симфония смерти. Апокалипсиса. Я был с этим бедствием рядом и шел рука об руку, наблюдая за тем, как он растет и взрослеет, стареет и умирает. Только в отличие от человека, что организмом своим мирно разлагается в земле и беспристрастно позволяет червям пожирать плоть, это бедствие умирает, как звезда - взрываясь, расплескивая по округе окровавленные останки, и создает столь массивную энергию, что становится черной дырой. Мой разум чист, и память столь свежа, будто на ней не оставили отпечаток мое многолетнее злоупотребление марками и привычка снюхивать дорожку с раковины по утрам. Я помню, с чего всё началось. Было заполночь. Я, под руку уводя вусмерть пьяного басиста в свой дом, по дороге откупоривал большим пальцем пинту дешевой пивандопулы за каких-то несчастных полдоллара. Ноги сплетались, шел я рваными шагами, переступая через клетки плитки, будто играл в “классики”, но хотелось мне не приосаниться, не вернуть грацию в ставшие обезьяньими движения, а догнаться. Ебать как хотелось догнаться. В доме у меня - настоящий рай забулдыги, шкафы мои состоят из заботливо расставленных в пирамиде бутылок спиртного разной крепости. А этажом выше - располагается самопальный садик травки на подоконнике. Словом, место мною желанной встречи с наркотрипом изменить нельзя. Но не единым этим желанием ведет меня тропа к дому, а более всего хочу я, чтоб ты не обдристал штаны прямо здесь, на дороге, а приличия ради сделал это дома, где сможешь смыть кислотно-ядерные краски нашего вечера под струей чистой воды из душа и засесть часа на три в ванной откисать. Пригубив дешевой гадости из бутыли, я, аки герой романа, набираюсь манны небесной и тут же трачу ее в спринт до порога, на котором мы оба обессиленно падаем, а я захожусь в лихорадочных вздохах и непонимании, с какого черта звездное небо ходит ходуном перед глазами. Дотаскиваешь меня уже ты, матерясь под нос и выливая ушат дерьма на мои “волшебные уши” за нелепый забег и бессмысленный героизм. Открываешь дверь точечным ударом плечом, после чего свистишь сквозь межзубную щель от боли, добираешься до моего воротника дрожащими руками и, передвигаясь зигзагами, волочешь меня по ковру в гостинной. Дверь захлопываешь спиной, и звук она издает такой, будто треснет в тот же момент, как ты сползешь по ней и дотянешься до ручки, чтобы закрыть на замок. И каким-то чудом тебе удается провернуть этот маневр сохранив ее в ценности. Мой ты ебаный волшебник. Спаситель моего вывернутого в неконтролируемой попытке восстановить дыхание нутра. И ты вроде как даже тянешься помочь расстегнуть мне пиджак, а, нет - за бутылью. Проливаешь на меня значительное количество пива в попытке прилипнуть к горлышку, и, раза эдак с пятого, у тебя получается отхлебнуть. Затем опрыскиваешь меня из провонявшего от пренебрежения гигиеной и залпом выпитых шотов рта, приводя в сознание. В нелепо-вытянутом моем лице тебе чудится нечто настолько забавное, что ты валишься на копчик, хохоча столь громко и отчаянно, будто изрыгнешь желудок в момент очередного залпа истерического смеха. Невольно улыбаюсь. То-то же, а то шел всю дорогу понурый, как пес, которого только что ткнули в собственную лужу. А лицу твоему идет улыбка, а не дурацкая саркастичная ухмылка, которую ты любишь мне дарить всякий раз, как пытаешься показать, будто проделанная мной работа - не дерьмо, которое тут же надо удалить, а нечто приемлемое. Руки мои, ощущающиеся как отдельно живущая часть тела, освобождают пуговицы от петель, и я чувствую желанное освобождение от облегающей талию ткани. Выпутываюсь из оков, несколько раз поскальзываясь на сраной синтетике и бросаю пиджак куда-то под столик с дисковым телефоном. Ползу “рачком” до кухни, желая испить воды и более не думая ни о какой травке или крепкой водяре на самом верху моего шкафа. Подпинываешь меня под зад, осмелевший засчет того, что смог подняться на ноги и, врезаясь в стены, стремишься в ванную, или туалет…Похуй куда, даже если насрешь в раковину, избавиться от зловония будет легче, чем если ты загадишь ковер. Присасываюсь к крышке баклажки с водой и стукаюсь зубами раз за разом, попеременно подгоняя суку открыться быстрее, срываясь и гавкая на нее. Стоя на коленях, обругиваю всеми возможными способами, которые знаю, и вспоминаю даже такие слова, которых ни разу не использовал. А потом-таки доходит, что всякую тварь, больно сильно выебывающуюся, надо править лезвием, чтобы научить настоящей жизни. Поэтому, еле дотянувшись до ножа, что услужливо лежал на разделочной доске, дырявлю баклашку и впиваюсь в дыру, наслаждаясь свежестью водички без газа. Я бы и из крана попил, но больно высоко и далеко, и вообще нахуй надо. Ложусь рядом, ловя непередаваемый кайф от того, как жидкость затекает в ухо и льется на макушку, струями расползаясь по всему периметру головы. До одури хорошо. И, думается мне, в тот момент не было лучшего места для сна, как на холодном полу кухни, в луже воды из пятилитровки, пока ты не уничтожаешь мой покой внезапным появлением. Всегда ты так делаешь, шепелявая гнида. Резко объявляешься с новой идеей, а затем ничего не можешь выдавить. И сейчас, запинаясь в словах, пытаешься донести до меня проблему столь незначительную, мизерную, для которой места в моей жидкой обители не должно было быть. — ХЕ'Р-НАСШИВАЕМЫЙ-НАББЛЕР, ТУАЛЕТКИ, БЛЯТЬ, НЕТ!!! ПОД’МАЙ СВОЮ КОСШ’ТЛЯВУЮ ЖЖЖОПУ! Крик невыносимой силы разносится по всей кухне, и его отзвуки долетают до моей ушной раковины, скатываясь по ямкам и заползая прямиком вглубь улитки ничем иным как сколопендрой. Ты видишься мне через призму опьянения каким-то лавкрафтовским чудищем с длинным вытянутым языком. Не иначе как белочка пришла поздороваться! Спасает меня от испуга мой верный толер, ласковым шепотом шепча о том, что галюны пройдут быстрее чем Мёрдерфейс выдаст следующую искрометную фразу. И вот, раздается новая реплика, уже менее громкая. Уильям звучит растерянно. — Ты шо, обоссался, мудень? И в твоей голове, видимо, предстает картина моего приема уровня Джеки Чана, в котором я закидываю ноги за голову и скручиваюсь в колечко. — Это вода. Вяло булькаю в луже, быстро находя оправдание своему положению. Взглядом указываю в направлении шкафа, в котором не помню, что находится. Возможно, упомянутая “туалетка”. И только когда ты направляешься к этому сейфу, с интересом археолога, будто ты выбравшийся из джунглей Индиана Джонс, взгляд падает ниже и подмечает… Твои, похожие на обритые ягодицы орангутанга, булочки. О, детка, ты знаешь как меня завести! Слизывая с губ капли воды я собираю всё свое обаяние джентльмена, становясь на колени и скользя по полу движениями инвалида-колясочника. Уверен, ты безумно хотел моей похвалы, и я отвешиваю ее смачным шлепком по пятой точке, гогоча, как не в себя. — Я тя щас, бля, за ш’кварник хапну и р‘уки нах’ен вы’рву!!! По-свинячьи вопит Мердерфейс, хватаясь за мягкое место. Я же валюсь на пол и катаюсь по кругу, перебирая ногами. А тебе вот нифига не смешно, и от этого еще веселее! Я ложусь в позу соблазнения, подпирая голову ладонью и легким движением показывая себя во всей красе. — Посмотри, я уже весь мокрый, малыш! И я уже не помню, каким образом мы заснули вместе, предварительно пропустив еще пару стопок. Ты - полностью голый, а я - в мокрой одежде. И я не упустил возможность подстебать тебя и на утро сделать вид, будто я - обиженная дама, с которой ночью переспали и захотели бросить. А у тебя было такого растерянного вида лицо, что я еле сдерживался, чтобы довести шутку до победного конца. И когда ты был уже уверен в том, что жизнь твоя бесповоротно канула в гомосексуализм, только тогда я решился сказать, что единственный эротизм в нашем общении заключался в раскуривании косяка на двоих. Между прочим, ты мне нехило так вмазал! Пусть и не со всей силы. Не знаю, что в твоих мыслях расшевелило желание действовать, но ты начал меняться на моих глазах. Сначала я заметил, что мыться ты стал куда чаще, чем раз в месяц. Даже каждую неделю! Почти достиг нормы обычного человека. Правда всё равно предпочитал ванную в моей квартире. Чем-то она тебе угодила, сукин ты сын. Затем - чистить зубы. И даже почти каждый день, по утрам. Привыкший к зловонию я по началу подумал, что глазные протезы начали ломаться и передо мной был не Уильям Мердерфейс, а некто другой. Но последней точкой твоей метаморфозы стала прическа. Ты, сказочный неряха, не любивший себя до такой степени, что забивал на дезодорант, начал, блять, причесываться. И когда я впервые увидел твои кудри не в состоянии ядерного взрыва, то еле удержался на ногах. И даже спросил, не умираешь ли ты или кто-то из твоих родственников. На что ты мне ответил: — А ты как был чуч’шело, так и остался. Твое превращение так и осталось загадкой для меня. Но после него общаться мы начали чаще, более того, с твоей инициативы. И ты с точностью проктолога нащупал мое слабое место - звал выпить. Детфон начал чаще разрываться по ночам от твоих звонков по поводу и без. То поработать над планетой ссак (и по итогу наш рабочий процесс превращался в пятичасовую молчанку на диване), то просто поболтать о том, какие твои собратья по группе долбаебы. Причины всегда было две. А под конец нашего звонка ты звал меня к себе неизменной фразой “Приес’шай, я те мо’рду ‘асквашу”. И я приезжал. Мы оба знали заповедь, которую каждый житель Мордхауса повторял себе под нос, как мантру или молитву: “Ебаться в жопу - это не металлично”. Каждую нашу встречу мы старались сохранить приемлемый уровень пидорства и не перейти на следующий. Ощущалось как игра в Марио, где я - сантехник, бегающий по трубам, а ты - никак иначе Боузер, старающийся мне помешать. Мы избегали всего, как маленькие мальчики, только познавшие пубертат: старались не соприкасаться коленями, косяк при передаче вытирать от слюны, обниматься только с похлопываниями по спине и тут же отстраняться. Стеснялись побывать в одной комнате голышом, поэтому я позволял щеголять с голой задницей по дому только тебе. Ведь ты, как-никак, был и являешься дорогим для меня человеком. Будь во мне больше романтики, я бы сказал тебе что ты - мой духовный спаситель. И, нет, не потому, что отнял у меня кислотную марку, чтобы разделить напополам. Ты - причина моего выхода в рехаб. Это случилось ранним утром, когда мы вновь распластались на моей кровати, ты - в одних трусах, а я - в грязных ботинках. Я напоминал тебе гусеницу из Алисы всякий раз, когда доставал самопальный кальян и затягивался, вальяжно распластываясь по постели. Выдыхал, легкой дымкой заполняя наше пристанище. Наше святое место. А потом на утро ты сдуру удобрил жидкостью из колбы мой садик, напевая под нос: “Никто меня не любит, никто не приголубит…”. Ты, мой милый свинтус, всегда не ценил мою любовь и заботу, а так же расстеленную перед тобой белую дорожку в раковине. Пользовался без зазрения совести. Она у тебя была, просто ты глубоко ее заталкивал и старательно игнорировал. И в то же время язык не повернется назвать тебя полным мудаком. Ты - лакмусовая бумажка, я - кислота на проверку. Ты впитываешь и впитываешь ядовитые пары отовсюду и по какой-то причине позволяешь тестировать себя на стойкость. Столь сильно пропитался моим ядом, как и я твоим, что мы выдыхаем друг другу в лица испарения. Я - когда от ломки ломаю стекла в доме и швыряюсь вещами, ты - всякий раз когда у группы появляется новая идея. Твое уважение ко мне, состоящее то ли из ожидаемой выгоды, то ли из страха, всегда возводило мою уверенность в себе в абсолют. И я шел, не роняя головы, к очередному альбому. Планеты Ссак или Детклок. Я шел к чему-то мировому, революционному. Я знал: за свою жизнь я должен совершить прорыв в этой прогнившей, ставшей пародию на саму себя, индустрии. В перерывах между спиртным и косяком я нашел себя в чтении святых писаний. Чарльз, твой менеджер, чье лицо никогда на моей памяти не касалась эмоция, выдал мне свиток, обозначив ее как секретный документ. Подпись на договоре об отказе от претензий я поставил несколько лет назад, когда лучшая металл-группа мира спустилась в океан для записи альбома, но угара по религии от делового пиарщика уж точно не ожидал. Тогда я подумал, Оффденсен наконец захотел на покой и начал потихоньку сходить с ума от ваших воплей (я бы не выжил, будь человеком в здравом рассудке!). Может, попал в секту и нашел свой райский уголок в чтении газет про инопланетян или прислушался к гадалке, сулившей ему сорок детей - мне было плевать. И я отложил чтение, не желая проникаться маразмом. С документами работать не люблю. И мы продолжили после заминки нашу чудесную бурную жизнь. Мы ходили в стриптиз, заказывали шлюшек на двоих, однако никогда не доводили дело до конца - даже ты, похорошевший и причесанный, отпугивал от себя дам. А своей целочкой я делиться не хотел, поэтому мы вступали в перепалку и оставались ни с чем оба. Снова пьяная дорога до дома, ванная, дырявая баклажка и так по кругу. А однажды ты странно склонился, нависая передо мной, в позе полудохлой больной собаки. Упирался коленями и руками в кровать, дырявил взглядом и высматривал что-то в окулярах. Сердце тогда дико забилось, будто в любой момент схвачу инфаркт. Уильям целоваться не умел, а я уж тем паче. Могу только ржать и прикалываться, языком проскальзывая через зубную щель. Поэтому у нас кое-как вышло это всего пару раз, и то по пьяни. Затем была работа, куча работы. Микшерный пульт, студия звукозаписи, регуляторы громкости, запах жаренных французских тостов. Работа - единственное дело, где я привык иметь обязательства. Отношения - совсем другой тон. Моветон, я бы сказал. Мне дурно даже подумать о семье, времени не было почистить окуляры лишний раз - куда мне дети, жена и прочая дребедень, которой довольствуются другие? Я повязан узами с музыкой. И только она и пара понравившихся мне сучек будут сосать, принимать и не сплевывать. Мне хотелось нагнуть шоу-бизнес, трахнуть без презерватива. Правда, признаюсь, нагнули в итоге меня. Разложив на моей же кровати. Уильям и ебаться не умел. И я тоже. Я бы вспомнил подробности, когда в перерывах просил подождать, чтобы отдышаться. Я бы вспомнил нелепые поглаживания и попытки в флирт (ужасные попытки, я сказал тебе бросить затею). Но помню только смешные прозвища: чернослив, пенсия, плесень. Хоть не “робот” и не “бревно”, на том спасибо. Хотя тебе и сравнивать было не с кем, чтобы обозвать меня. И всё-таки это был кайф, трип лучше, чем под веществами. Пока мы говорили перед началом, что это уровень гейства, который можно выдержать, да и мы - только коллеги, а в бизнес не подставив пятое местечко не проникнуть, можно было заниматься чем угодно. Помню легкий сквозняк, шелест штор, приглушенный свет. Тебя, Уильям, помню так четко и ярко, будто ты стоял передо мной в паре шагов. Помню морщину, следующую от носа к уголку губы. Помню забавно выбритую полоску между усами, которая быстро обрастала щетиной. Помню хмурые брови, скрывающие добрый взгляд. А какой он, сука, добрый у тебя, ты бы только знал, малыш. Тебе бы пошло стать отцом, идет этот образ. Или может отрастить волосы, чтобы кудри спадали с плеч и ты слепил бы из себя викинга. А может, вести кулинарное шоу, в котором ты, своим шепелявым голосом невнятно рассказываешь ингредиенты, от чего зрители нахуй бросают смотреть передачу. Прочел я секретный документ сидя в студии, пока ты с остальными участниками в зюзю напивался, игнорируя пропажу ритм-гитариста. Развернул свиток по случайности, уже и забыв, зачем мне его дали. Пожелтевшая от времени бумага постоянно скручивалась, из-за чего пришлось пожертвовать клавиатурой и чашкой с кофе, чтобы распрямить ее и узнать содержимое. Мне не описать страх, пробравший меня в тот момент. Так жутко не было даже после лопнувших глаз. Я сразу закинулся успокоительными, стараясь унять тремор. Уилли, мог ли я, ублюдок с механическими глазами, сказать тебе хоть что-то из того, что осознал? Мог ли я, человек, которого Детклок одобрительно звали “мировым мужиком”, “хитровыебанным продюссером” и просто “клевым типом”, сказать, что судьба - не Юниверсал Мьюзик Групп, не Сони Мьюзик Интертеймант, а глубокое, древнее, кровожадное… Не могу. Долго мирился и до конца принять не мог. Закрыл свиток, пихнул в ящик. Пытался зарыться в волосы и дать слабину для горечи, но протезы слишком большие, чтобы закрыть ладонями лицо. Поэтому пришлось искать плюсы. Пусть их воображаемое обилие и напоминало кладбище. Первый мой шаг в храм Черных Часов был сделан в простой водолазке и потрепанных джинсах. Я срать хотел на дресс-код, ведь секта - не муза, чтобы вести ее под ручку и соблазнять шлейфом одеколона. Мне предложили просторную робу и, оглядев ее скептично, я поставил одно единственное условие. — Сделайте робу зеленой. Мне не хотелось относить себя к толпе верующих, аскетов и прочего дерьма. Затем добавил: — И привезите в храм столько наркоты, сколько сможете. А этого они не выполнили и пришлось завязать тугим узлом с многолетней привычкой. Теперь я был опоясан пророчеством, целью куда выше, чем была у меня ранее. Но я был уверен: я сделаю “Песню спасения” самой сильной, мощной, прорывной композицией в жизни. Мир вокруг стал совершенно другим, несмотря на то, что линзы в окулярах я не менял. Краски будней из кислотно-ядерных стали спокойными. Пастельными. Меня окружил зеленый. Окружили деревья, повел за собой запах ладана и благовоний. Я вздымал руки к потолку перед беспрекословно слушающейся меня толпой и повторял заповеди, словно Моисей, ведущий народ к новой земле. Мой путь от музыкального продюсера до звукаря и от звукаря до духовного наставника был диким, быстрым и бескомпромиссным. Времени обдумать не было. Времени вообще было мало. И сыпалось оно струями песка сквозь пальцы, утекая в нижнюю колбу песочных часов. Содержимое - оно так важно. И что ты в себе содержал, и что содержал в себе я? Можно пройтись по поверхностным пунктам, по обрывкам из воспоминаний. Можно пройтись по внешним чертам, но это не то, оно другое. Это вообще не важно. Уильям, я бы хотел вовремя тебе сказать о том, как оно не важно. И хотел бы сказать в трезвом уме, а не пьяном угаре. Хотел бы не бежать марафон, стараясь успеть к дедлайну. Мне хотелось поговорить. Нас разделили этажи и работа. Я верил, вскоре мы снова будем пить и веселиться, снова ты примешь ванную у меня дома. Снова будет дырявая баклажка, угар, неуместные шутки, шелест штор и тусклый свет. А сейчас шелестел лишь подол моей робы под ветром, которые создавали пропеллеры армии вертолетов. Щит срабатывает только на участников группы. Взглядом я провожаю искры пытающегося меня защитить купола. Взрыв задел важную часть системы безопасности, из-за чего меня стали отделять уже секунды от нового залпа. И я оглядываюсь, пытаясь найти тебя среди собратьев взглядом. А может, так даже лучше, что ты не видишь моего “бессмысленного героизма”. Не знаю, пытался ли ты сохранить правила этого места из вредности или проникся духом, когда рассказал мне о выходе Нейтана в интернет. Не знаю, как нас нашли приспешники Получеловека, который желает то ли власти над миром, то ли смерти всему живому. Нет, времени подумать об этом не остается. Меня мучают иного рода вопросы: посвятишь ли ты мне что-нибудь? Что будешь говорить обо мне? Знаешь, я люблю отношения без обязательств, но ты стал исключением. Поэтому обязательно, обязательно, вспомни старину Дика Набблера. Но не в робе, не как связанного с пророчеством человека. Вспомни лучше розовый платок и зеленый пиджак, пеструю рубашку и, как ты говорил мне “резиновый, словно у игрушки, смех”. А вечера и ночи… Не вспоминай. К чему травить себя? Подумай о весне. О распускающихся цветах, запахе свежести после легкого дождя. О теплой погоде и ярком солнце. Лично я вмиг полюбил это время года. И упал в его обилие запахов с улыбкой.

* * *

Я ушел, я должен был уйти

Прости меня, я до сих пор в пути

И мир погиб, и мир в огне

Я увидел сон, ты улыбалась мне

Перемотка - Я видел сон.