Солнечный прах

      У огня нет лица. Огонь не улыбается, не плачет, не оборачивается в поисках одобрения. Огонь принимает причудливые формы, вскидывает языки пламени в воздух, трещит мелкими-мелкими искрами из человеческих углей. Ему огонь нравился. Что-то особенное, что-то по-своему чарующее и неимоверно живое. В аду все всегда кажется глухим, мертвым. Ад вообще излишне метафоричен. Он проклят тем, что это давящее всеобъемлющее небытие, из которого ты вырываешься, словно просыпаешься от тяжелого кошмара. Ты выдыхаешь свой первый крик, твои легкие раскрываются как лепестки цветка цикламена, выворачиваются снизу вверх, наизнанку. Каждый раз, оказываясь на земле обетованной, ты познаешь чудо рождения, чудо непредвзятой жизни. Оттого ты любуешься огнем; он любовался, прикасался к нему и заживо сгорал, облачаясь в прах.       «…доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» бытие, три девятнадцать.       — Мистер, вы ведь так обжечься можете. Не надо, мистер, делать себе больно.       Мальчик говорит быстро, ежится от холода, пытаясь согреться, сидит напротив, разглядывает стесанные следы на дорогих башмачках с перекинутой через щиколотку застежкой. Английское лето по вечерам может быть очень холодным, совсем как льды Арктики, дрейфующие то тут, то там, сбивающие неосторожные корабли с трубами и высокими мачтами. Он и сам не знает, что здесь забыл. Людям нужно тепло, думается ему. Детям и подавно.       Поэтому по щелчку пальцев он развел костер. Мальчонка нашелся с три четверти часа назад и никуда уходить не собирался. Трясется от страха, словно загнанный крольчонок, смотрит синими-синими глазищами, в таких, как в океане, впору утонуть. Он уверен: если заглянет в такую бездну, то даже ему не хватит сил выкарабкаться на волю, выпустить когти, вспахать землю, всковырнуть останки динозавров и залить все вокруг терпким мазутным маслом.       — Не обожгусь, за меня переживать не нужно. Лучше бы за себя боялся. Я могу сделать тебе больно, — голос из его утробного рычания ленный, неспешный. Он играет с пламенем на глазах у мальчика; то для него послушный маленький котенок. Говорит негромко, но голос неприятно фонит, как будто бы с помехами из шумов, посторонних голосов и потусторонних завываний. Мальчик поднимает на него глаза, длинные, удивительно красивые для человеческого ребенка, ресницы мелко дрожат. Кажется, что он вот-вот заплачет, но ребенок упрямится, кусает себя за щеки и, сжимая ладони, обнимает себя за плечи, унимая рвущиеся наружу от холода и страха новые непрошенные слезы.       — Меня обязательно найдут. Сиэль всегда меня находит, когда мы играем в прятки, — говорит мальчик, мотая головой из стороны в сторону. Его тревожное заплаканное лицо блестело от влаги и уже высохших проклятых слез. — Мне просто нужно быть где-то здесь, мистер. Папа и мама всегда говорили, что если потерялся, надо оставаться на месте и никуда не уходить. Но и домой очень хочется. Если бы я только знал, куда идти, я бы, конечно, пошел сам. Но я не знаю, мистер. Поэтому остаюсь. А если остаюсь, значит, меня точно-точно найдут.       — Тебе не говорили, что с незнакомцами общаться не стоит? — спрашивает он, уменьшая пламя в половину. Потрескивают поленья. Законы магии гласят, ничто не может быть сотворено из ничего. Только душа первозданна. Поэтому она и притягательна для таких, как он, ведь вкус собственной души ему никогда не познать и сам он не первозданен, он был чем-то или кем-то, прежде чем стал тем, кем стал.       Мальчик ковыряет мыском башмачка землю, поджимает голые коленки к себе под руки, хватается за паузу и упрямо молчит. Ему не больше семи лет, а глаза уже не по-детски умные. Одежда хорошая, даже пачкается неохотно, словно стараясь сохранить мальчика чистеньким. На вопрос тот не отвечает, отводит взгляд. Он слышит, как у ребенка громко урчит в животе. Настолько громко, что хрупкие детские плечи высоко вздрагивают.       — Если бы вы были плохим, вы бы уже что-то сделали, — говорит он тогда без особой уверенности в голосе, да вот только становится понятно, что у ребенка нет выбора, кроме как понадеяться на кого-то в страшном ночном лесу.       Мальчик прибился к нему три четверти часа назад, снова думает он. Нет, уже почти час назад. Солнце давным-давно село, летнее солнцестояние минуло недели две назад, и темнеть с каждым днем начинало все раньше и раньше. Его материальная плоть истончалась вместе с нарастающей природной тьмой. Ад звал его, подсадной противный голод отбивал изнутри оглушительным набатом, вибрацией расходясь по всему темному естеству.       — Ты меня совсем не боишься? — спрашивает он спустя несколько минут, растянувшихся на часы. Его багровый прищур мажет по худому маленькому тельцу, цепляется за белую звездочку в груди. Мерцает красиво-красиво, как будто настоящий огненный шар выбрасывает пары радиационных волн. Он кривит уголок губ: людям предстоит еще столько всего изучить, чтобы догнать мироздание, которое ему известно изнаночной подкоркой.       — Одному в лесу страшнее.       До ближайшей деревни часа три-четыре пешком на запад. Оттуда тянет скотом, сеном и людьми. Людской дух ни с чем не спутать: тяжелый вонючий смрад, переплетение загрязненных людских душ, потерявших себя во всех смертных грехах, из-за которых отворачиваются ангелы, но не отвернется Творец, потому что когда-то по своей же глупости пообещал не отворачиваться и был весьма исполнителен в своих словах, пусть и не слишком последователен. Перед ним сейчас, напротив у костра, который он развел исключительно из-за него, ребенок с душой, кристально чистой, как горный холодный ручей. Такую воду пить — не напиться. Умыться и омолодеть в раз на тысячи лет, вспомнить когда за спиной поднимались широкие крылья, воспарить, оторваться от гнилой земли, а потом упасть, как в первый раз, с выдранными до мяса костьми.       Он стекался вдоль теней, наслаждаясь запахами леса, когда услышал сдерживаемое хныканье и испуганные всхлипы. Затаился в сосновых шишках, кольцом извился над головой мальчонки мелкой поднятой в воздух неосторожной птицей пылью. Переливался в своей печали и страхе; душа, запечатанная в бренном мирском теле, трепетала. Тогда он вышел, сломав несколько сухих веток тонким каблуком. Мальчик при виде него упал на землю и задрожал от ужаса. Синие-синие глаза, до невозможного глубокие, к морскому дну, где покоятся останки неведомых никому библейских существ, уставились на него с безграничным испугом. Бездна. Самая настоящая.       «…ты сокрушил голову левиафана, отдал его в пищу людям пустыни» псалтырь, семьдесят три четырнадцать.       Такую душу ему не поглотить, кто такую отдаст добровольно. Ад звал его обратно, и теперь кому-то следовало заплатить новую цену, чтобы столкнуться с ним в мире живых. Мальчик еще глупый, юный, такого-то и дурить не хочется. Он был относительно сыт, а потому решил оставить все, как есть. Не проявление жалости, проявление скуки. Он собирался уходить, когда, отойдя от испуга, человеческий детеныш схватил его за край тьмы как за ткань мантии.       — Не уходите, — сказал, пытаясь заглянуть в его собственную душу, которой, как он думал, давным-давно не стало. — Отведите меня домой.       Они сидят под шумящей от ветра листвой и греются об огонь. Ему не холодно, он словно мертвый, не чувствует неудобств, напоминающих о том, что живой. Мальчик свое имя не говорит, стесняется, будто он такой же безымянный, как и его спутник. Его больше занимает земля, ковыряется в ней ногами по-дурацки, иногда что-то говорит себе под нос, шепчет, не раз слышится имя «Сиэль». Должно быть кто-то близкий.       Он разглядывает его от и до: темные волосы, отливающие синевой; кукольное заплаканное личико, отточенное матерью-природой до совершенства; очаровательный детский охотничий костюм, открывающий острые угловатые коленки. Незнакомцам доверять нельзя, мальчик и сам это наверняка знает, это то, чему его должны были научить родители. Но в лесу очень страшно, и другой человек — не человек, но он ему об этом не скажет — кажется безопаснее прячущихся в кустах страшных зубастых волков.       — Ты ни о чем не спрашиваешь, — поворошив палкой побелевшие древесные угли, он сбрасывает туда жестом руки еще немного хвороста. Мальчонка поднимает голову от обнятых им руками коленок, сонно подслеповато моргает и трет глаза, просыпаясь. Невозможные глаза, он не может на них не смотреть, не думать о них. Сколько мучительно долгих лет он не видел подобной красоты глаз, может быть, ни за одно последующее тысячелетие не увидит. — Просто сидишь и ждешь чуда, что тебя найдут. А если никто тебя не ищет? А если я чудовище-людоед? Разве я не странно выгляжу для здешних мест?       Свою внешность он не скрывает. Тьма — его сестра, жена, подруга, любовница, одеяние и суть. Но для людского мира нужно иметь форму конкретную, обремененную материей. Сейчас он выглядит как мужчина не старше тридцати, с бледной кожей на лице, в черном облачении-доспехах, стелющихся лентами по земле вслед за ним. Волосы уложены небрежно, над висками торчат кривые крупные рога, выпирают завитком вверх как у барана, но кажутся более ребристыми. Ногти на руках длинные, сама кожа на ладонях рассыпается пеплом от запястий и выше, но этого не видно под рукавами. Высокий, худой, утонченный и чарующий, знающий, как забраться в сердце любого человека и остаться там навек. Такого как он нельзя встретить в лесу и счесть благопристойным знаком. А ребенок не испугался так, как следовало. Для приличия, по началу, потому что неожиданно появился. Затем и вовсе перестал бояться. Не до конца, но достаточно, чтобы разговаривать с ним и о чем-то просить.       Мальчик вдруг краснеет и отводит взгляд, смешно дует щеки. Его плечи сутулятся, он сдувает прядь с края лба, храбрится сам для себя. За таким театром эмоций на лице наблюдать одно удовольствие. Это разгоняет застарелую скуку, заставляет по венам течь кровь.       — Я подумал, что вы Гримм.       От скуки и вовсе не остается и следа. На смену ей приходит оголтелое возмущение, сопряженное с раскатистым низким бархатистым смехом. Мальчик его смешит своей глупостью, своей невинностью.       — Чем, по-твоему, я похож на собаку? Вроде бы ни ушей, ни хвоста. Предвестник смерти разве что, но тебе, дитя, такое знать еще не дано и не надо, жизнь у тебя выглядит длинной. Или глаз у тебя острый, видишь больше, чем следует?       У ребенка взгляд теряется, ему в какой-то момент хочется встать, уйти, но колется, ведь идти некуда. Он ближе подтягивает ноги к огню, тянет руки, опять греется, похожий на холодный человеческий комок. На зубок такой. Душа у него светлая, но маленькая, не хватит насытиться и на час. Подрастет, подрастянется, наполнится жизненными мудростями, разочарованием и горечью, и тогда можно будет полноценно пообедать. Повезет же тому демону, который на нее сможет наткнуться.       — Как вас зовут? — спрашивает ребенок, филигранно уходя от ответа. Он приподнимает тонкие брови, смотрит с лукавством на него. Тогда ему удается вступить в игру:       — А тебя как?       Мальчик тушуется еще больше, зачесывает челку на лоб. Так поздно, что насекомые не стрекочут, но комары еще летают, охотятся на сладкую кровь. Пищат над ухом, раздражают, но к нему не летят, а вот на тонких предплечьях мальчишки в отблесках кострища появляются красноватые пятна. Повисает тишина, спокойная, размеренная, неторопливая. Небо затягивает облаками, луна неполным мутным диском высится низко над головой. Ему кажется, что вот-вот станет капать мелкий грибной дождь.       — У меня нет имени, — говорит он спустя несколько минут, когда как мальчик на вопрос не отвечает. Равнодушно пожимает плечами, переводит взгляд на темно-зеленую листву. До него слышится запах прячущихся в темноте зверей. Ближе они не подойдут, но и света не испугаются. — Я безымянный, странствующий по миру волшебник, исполняющий желания. Видишь рога на моей голове? Чем больше сила волшебника, тем они красивее.       — Видимо, вы не так уж и сильны, — мальчик хмурится, прячет лицо за согнутым локтем. У него вырывается смешок на эту детскую колкость, совсем не обидно, в свой адрес за тысячелетия он слышал вещи и похуже.       — Меня… меня зовут… Фантомхайв. — дитя, через паузу, смутившись своего же комментария, называет свое имя так тихо, едва разлепляя губы, что даже он не слышит истинное значение. Окрещивает для себя его просто Фантомом, чтобы не заморачиваться, мальчик вряд ли будет против такого мысленного обращения.       — Теперь мы не незнакомцы, — замечает, играя с искрой на кончиках пальцев. Фантом вдруг смотрит на него блестящими, но уже не от слез, глазами, вскидывается, напрягается, будто поймал какую-то гениальную мысль. Его губы приоткрываются в слегка удивленной эмоции, и он её снедает от и до, ощущая приятное послевкусие.       — Мистер, если вы волшебник и исполняете желание, может, исполните мое? — трепетный голос дергается от легкого волнения. Он издает глухое «о» в ответ и клонит на бок, смотря на мальчика перед собой как на диковинную зверюшку. — Отведите меня домой!       — Я не исполняю желания бесплатно, — для него несвойственно, что он остается сидеть здесь и играть роль доброго попутчика для доверчивого ребенка. Фантом опускает вниз ресницы, собирает руками жухловатую смятую траву с влажной землей, ранится о мелкие камешки. От легких царапин в воздухе саднит металлическим ароматом. Фантом поверил в сказку про волшебника, а он не собирался развинчивать им же устроенный миф. — Если хочешь, чтобы я сделал для тебя чудо, тебе придется отдать мне свою душу. Не просто отдать, а изо всех сил пожелать, чтобы она стала моей.       Фантом теряется, в который за вечер раз. Обнимает себя за плечо беспомощно, оглядывается по сторонам, но вокруг только темный лес и свет огня перед его глазами. А еще воплощение черни и грязи, что до сих пор его не трогает. Его это смешит еще больше, поэтому решает дождаться утра. Может быть, ребенка найдут раньше, а может быть у него будет достаточно хорошее настроение, чтобы пойти против стереотипов о своей природе и вывести его к людям.       — Душа — слишком много, мистер волшебник. Если я ее вам отдам, то не будет смысла возвращаться, разве не так? Она ведь будет у вас, а без души не будет человека. Бог создал душу и наполнил ею тело. Без души от меня останется оболочка. Это все равно, что умереть.       «…а души праведных в руке божией, и мучение не коснется их» премудрость соломона три один.       — А ты хотел бы вернуться, получается? — почуяв сомнение, спрашивает он, стараясь скрыть торжествующий блик багровых глаз. Для такого маленького ребенка он весьма смышлен, далеко не все взрослые понимают столь тривиальные вещи, когда соглашаются заключить с ним сделку. Фантом закусывает губу, смотрит на него со смесью настойчивости и сжатых тисков своего желания-нежелания рассказать. Тогда он спрашивает еще, подталкивая его к никому не нужной откровенности, оставляя тему души: — Кто такой Сиэль, что всегда тебя находит?       В следующий раз мальчик отвечает еще дольше, колеблясь, стоит ли изливать все внутри кошмарному сну, куда он по неосторожности угодил, заблудившись во время охоты, испугавшись пальбы громоздких ружей и оголтелого лая охотничьих гончих.       — Мой старший брат. Мы похожи как две капли воды. И я… — голос у Фантома в раз проседает, и тогда он заинтересованно подается вперед: человеческие страсти всегда кажутся интересным развлечением, особенно если в них замешаны кровные родственные связи. Это смесь из зависти, из ревности, из отчуждения, исходящая лей-линиями. — Я его замена.       — «Замена»? — спрашивает с хрипотцой в горле. Манит: — Хочешь быть единственным?       Фантом отводит взгляд, уже не зная, куда смотреть, чтобы не каяться в постыдных мыслях; опять ковыряется в земле, как младенец, исследующий мир. Боится признаться сам себе, читает в его действиях он, вставая с земли и осторожно, стараясь не спугнуть, подсаживается немного ближе.       — Я хочу домой, мистер волшебник, — улыбка на лице ребенка становится вымученной, слишком взрослой и искривленной в гримасе тяжелого отчаяния. Так улыбаются перед смертью или перед самым большим разочарованием в жизни; он видел сотни и тысячи таких улыбок за свою долгую жизнь. — Но в то же время, я совсем не хочу возвращаться.       — Ты можешь пожелать, чтобы тебя любили, — подсказывает, заглядывает ближе к лицу, но все еще на почтительном расстоянии. — Мои условия все те же. Я возьму взамен твою душу.       — Зачем вам душа? — мальчик хмурится, меж его бровей пролегает очаровательная морщинка, намеренно пропуская предложение мимо.       — Я люблю коллекционировать души, — отвечает лаконично, с хитринкой, в его руках мелькают камешки-шарики, которые подлетают в воздух и прячутся в мешочек. У ребенка загораются глаза, печаль меняется на осторожное любопытство. Ему не сложно устроить маленький спектакль, ведь никто не уличит его во лжи. Да и его слова глубоко формальны. Он коллекционирует души в своем естестве, поглощая их, абсорбируя в себя и заглушая воющий внутри голод.       Фантом ежится, словно по его коже заискивающе бежит холодок. Тогда он делает огонь ярче, огромный язык пламени пытается облизнуть недостижимое небо. Они сидят еще некоторое время вместе вот так, на небольшом расстоянии между ними, стараясь не соприкасаться одеждой.       — У вас совсем нет имени, мистер? — спрашивает мальчик.       — Совсем. Но, если хочешь, ты можешь мне его дать. Мне не часто дают имена, обычно не успевают. Но ты можешь попробовать, — отвечает он. Повисает короткая ни к чему не обязывающая пауза. Он примет любое имя, которое ему дадут. Обычно это привилегия хозяев, но сегодня он уступит заблудшему ребенку. Людям важны имена. Они несут в себе сакральный смысл, который якобы определяет дальнейшую судьбу. Стань Ромулом и Ремом, и в твоих руках окажется будущее целой страны, даже если вы просто мальчишки, коих вскормила волчица. Стань Александром Македонским и воздвигни свою империю, перешагивая через Тир и Газу. Стань Людовиком неважно, каким по счету, и отмени Нантский эдикт, чтобы перевернуть с ног на голову всю страну, выгнав протестанов; тогда, через добрую сотню лет твоего тезку казнят на площади Согласия и похоронят под слоем негашеной извести.       — Вы будете на меня сердиться, мистер, если вам не понравится имя, которое я для вас выберу? — робеет на каждое слово. То уверенный в себе, бесстрашный, хоть и мнимо, то зажатый зверек, на пробу трогающий свет у выхода из пещеры. Он отрицательно мотает головой:       — Не знаю, какое имя может мне не понравиться, меня называли по-всякому. Но если мне и правда не понравится, я попрошу тебя выбрать другое.       Такой ответ мальчика устраивает, он даже как-то веселеет и смотрит на него своими невозможно-синими глазами. Ночь сгущается еще темнее, тонкой веткой от костра Фантом ворошит побелевшие угли и вслушивается в звуки. Перекатывает в своей голове все имена, которые знает, но, кажется, не находит ничего подходящего.       — Мистер Блэк? — вопрос в воздух, как выстрел из человеческой пушки. Ядро летит в небо, со свистом рассекая пространство, пока не врезается в воздвигнутый бастион. — Это тривиально, но ничего другого я не придумал.       — Ты мог бы назвать меня, к примеру, демоном, дьяволом, волшебником, кой я представился им. Некоторые меня называли и ангелом. Какая же вульгарность, — Блэк это временное имя принимает как данность. Чернота — это он, тьма — это он, бездна, не пропускающая ни единый луч света — все он.       — А вы демон? — любопытствует Фантом. — Самый настоящий? Мистер, это звучит куда больше похоже на правду, чем волшебник с рогами, требующий души в оплату!       — Тебе бы бояться меня, раз я демон, — от ног истекает чернь, стелется по богоугодной земле змеей, поднимается завитком спирали и щелкает мальчика по лбу. Он смешно ойкает и трет место ушиба ладонью, остается маленький покрасневший след, незаметный в темноте. — Демоны кушают таких детишек как ты. Но сейчас я достаточно сыт, поэтому смотрю на тебя и забавляюсь. Смешной ты, человеческий ребенок. Может быть, ты так и не вернешься домой. И тебя никто не найдет. Может, к утру я решу присвоить тебя себе. Будешь моей человеческой зверюшкой.       Фантом сердито смотрит из-под челки, отчего-то выглядит оскорбленным и немного взвинченным. Тени страха прячутся у корней его волос, проваливаются в глубины зрачков, наполняются недюжинной, недетской силой. Блэк тогда расслабляется еще больше, подкидывает еще влажных поленьев. Шипят, ночь кажется удивительно бесконечной.       — Глупости говорите, мистер!       «…ибо, как сам он претерпел, быв искушён, то может и искушаемым помочь». к евре́ям, два, восемнадцать.       Ночь затягивается, после последнего обмена слов проходит почти час. Ребенок откровенно скучает, попеременно борясь со страхом, холодом, жаждой и голодом. Он смотрит на него, за одиночным спектаклем. Бродя среди людей, Блэк нередко бывал в театрах и опереттах, где садился на самый дальний ряд, чтобы сцена казалась маленькой, а люди на ней — ничтожными. Будучи тварью вне людской морали, он находил некоторое успокоение в приглушенном коричневом цвете, тяжелых штор портьер, мягкой обивке кресла и официантов с мелкопузырчатым шампанским. Актеры могли вздыхать на сцене, заливаться громкими голосами, и он смотрел на них с притворным равнодушием абсолютного опустошения.       Эти же чувства обуревают его, когда он смотрит на мальчишку. У него кренится голова, но он хлопает себя по щекам, поднимает взгляд в ответ. Ждет подвоха, ждет опасности, словно за оброненной шуткой демон действительно утащит его за собой в ад.       — Почему вы не уходите? — спрашивает мальчик, когда новолунная ночь обрастает синим краем с востока над высокими елками и соснами. Блэк жмет плечами, играет черным дымом в своих пальцах.       — Сам не знаю, — отчего-то вполне искренне признается он. Мальчик недоверчиво щурится. Стоило ему перестать бояться и нервничать, как проявляется настоящий характер несносного разбалованного аристократа. Блэк таких чует за версту, от них пахнет праздностью. В Фантоме праздность сочетается с невинностью, интересный сладковато-терпкий аромат. — Если уйду, тебя кто-нибудь съест и утром никто не найдет. Ты же говорил, что Сиэль всегда тебя находит? Получится, что единственное, что сумеет найти, это обглоданные кости.       Фантом фыркает, дует щеки, заостряет внимание на черных лентах вокруг своих ног, тогда его нарочитая злость сменяется осторожным детским любопытством. Пустота от страха заполняется вопросами к миру. Ребенок касается его теней, ойкает, когда те шевелятся в ответ, и снова касается, поглядывая то на Блэка, сидящего напротив через костер, то на черноту в своих руках. Прикоснуться к дьяволу при жизни, а не в посмертии, сродни великой чести.       — Если вы, мистер, демон, то, получается, можете все что угодно? — Блэк только приоткрывает рот, как Фантом сразу спешно добавляет: — За душу, конечно же.       — Верно, — подтверждает им же созданный миф. Мальчик жмет в руках темную мягкую плоть, схожую с воздухом и скользкой жидкой ватой. От его детских рук исходит странное тело. Худенькие, маленькие ладони, крошечное тело. Пройдет немало времени, прежде чем это тело изменится, из куколки расправит свои крылья прекрасная бабочка.       У этой бабочки хрустальные крылья с мелкой голубой бахромой, переливающейся на свету прекрасным бликом; у нее черная верхняя и нижняя кайма, белые узоры глаз. Тонкие прожилки, как стеклянные трубки. Бабочка, похожая на произведение искусства, опустилась в его раскрытую ладонь, и он мог сжать ее, сломать все хрупкие частицы ее тела. Или за крыло поднести к огню, сжечь, оставить только обугленное подобие когда-то чарующего узора.       — Не забирайте мою душу, мистер, — мальчик сам пугается своих же слов. Отстраняется, закрывает себе рот ладонями, наполняется прохладным испугом. В груди клокочет смех, бьется волнами, как если бы в озеро кинули несколько мелких камней в детской игре «блинчики». Он подтягивает к себе свою сущность, больше не разрешая себя трогать, огонь вспыхивает ярче, хватая над собой облако пыли. Скрипят чьи-то зубы, но он оглядывается в тень чащи, сверкает багровой непролитой кровью в его глазах, и поднявшееся звериное негодование стихает.       — Ты так храбро называл себя «заменой», дитя, но все-таки испугался смерти, — он поднимается с земли, обходит костер. Фантом замирает, перестает дышать, пятится назад, его красивые ботиночки еще больше пачкаются в земле. Блэк садится рядом, ребенок жмурится изо всех сил, чтобы не закричать, хотя должен был наоборот. Тогда он гладит его по волосам, ногтями цепляясь за взлохмаченные пряди, давит на голову и тянет на себя.       Тишина оглушительна даже на фоне их коротких и емких разговоров ни о чем. Голова опускается на его бедро. Собственное тело становится еще более человеческим, даже если это означает, что в пустоту, ничто, абсолютную бездну без луча света, он вернется немного раньше. Фантом сначала напряжен, у него нет и малюсенькой веточки, чтобы защититься. Спустя время, когда ребенок понимает, что его просто баюкают рукой в волосах, он удивленно распахивает глаза и пытается заглянуть ему в лицо, но все равно не видит ничего, кроме свисающих черных волос.       — Спи, дитя. Ночь отступит, нагрянет рассвет совсем скоро. Спи и ни о чем не думай. Я не заберу твою душу, сегодня я буду настоящим добрым волшебником.       Ребенок хочет сказать тихое «мистер», но его слова тонут в слабом зевке и ненавязчивой снисходительной ласке. Так может обласкать наставник-друг, а не дьявол в темном и страшном лесу. Так гладит по волосам старый дворецкий, всегда составляющий ему компанию в шахматах. Глаза закрываются сами собой, нет тревоги, бьющейся изнутри как птица, запертая в клетку. Доброта демона кажется ненастоящей и действительно проще думать, что это загадочный волшебник мистер Блэк, рассказывающий о звездах над головой.       — Милый!       — Брат!       Отец и Сиэль обнимают его крепко-крепко. Сиэль плачет, а у отца впервые такое встревоженное лицо на его памяти с тех пор, как мама сильно-сильно болела несколько лет назад, и их семейный врач грустно качал головой. Руки облизывают охотничьи борзые, среди них и его нелюбимый Себастьян. Себастьян толкается большим носом, но извинительно покусывает руку, словно по-настоящему переживает.       — У тебя лицо холодное, но вроде бы, жара нет. Как я переживал, когда ты испугался пальбы и убежал! — отец не ругается, не кричит, только трогает его лоб и щеки. Сиэль, сквозь сопли, продолжил:       — Мы искали тебя всю ночь! Все вместе! Как хорошо, что ты нашелся!       На плечи падает тяжелый отцовский пиджак, пропитанный запахом пороха и сигар. Он оглядывается по сторонам, видит потухшее костерище и больше никого, кроме нескольких мужчин, собак и Сиэля. По коже пробегаются мурашки, он пытается отпрянуть, охватить взглядом всю чащу. Несколько псов рычат на следы волков у деревьев. Себастьян тянет за рукав, ластится большой головой, будто спрашивает «все в порядке?».       — Никакой астмы за такую холодную ночь? — отец все еще беспокоится, от искренности в его глазах наворачиваются слезы. — Бог тебя уберег, сынок. Все закончилось. Нам пора домой, мама очень переживает. Ты, наверное, ужасно голоден и хочешь пить.       Руки отца такие горячие, чувствуется сквозь кожаные перчатки. Его садят на предплечье, хотя он слишком взрослый, чтобы его вот так носили на руках. Тело наливается усталостью, но ничего не болит, хотя нашли его лежащим на земле.       В ветвях деревьев, в листве, в иглах елей, в промелькнувшей наверху белке, в солнечных лучах, падающих ему на лицо, его не видно. Он ушел. Остался смазанным сном, сказкой на везение. Демон-волшебник, собирающий души как драгоценные камни, прессованные из самого настоящего солнечного праха.       «…у меня совет и правда; я разум, у меня сила.» при́тчей соломо́новых, восемь, четырнадцать.       — Если я когда-нибудь… когда-нибудь захочу отдать вам свою душу. Вы, мистер, придете?       Он улыбается. Мальчик этого не видит, но чувствует.       Через три года они встречаются жестокой январской ночью, лишенной солнца.

fin