Нашенский

Хата у Кимов гудела, как улей. В сенях — картошка на пару, в комнате — хлеб с корочкой свежохонький, настойка на рябине да смородине лесной и бабка Ынби с серьёзным лицом, будто на похороны собралась, а не карты раскладывать да на судьбы гадать. Вечер выдался тихим, не считая детей которые решили побарагозить, тут то же поиграть в салочки дома, а так… без ветра, но с громким смехом, как это обычно бывает, когда в одной комнате собирается много родственников и парочка бутылок «для сугреву». — Ну, кто там первый? — сипло, спросила женщина тасуя колоду, хлопая ладонями по столу, будто заводила шарманку что вот-вот мол. — Я! — тоненькая омега из соседнего хутора, с румянцем на щеках с неловкой и глупой улыбкой, выпрыгнула как ужаленная. — Бабуля Ын, ну глянь, а? Есть мне счастье в любви, иль чур его алкаш подвернётся? Бабка фыркнула, перемешала карты и начала расклад — бубны, жезлы, кубки… — Ха! Ну невестушка, у тебя муж будет с руками, как лопаты, да с сердцем — как печка, не красивый не урод! Только смотри, у тёщи жить не вздумай, а то будет тебе страдание, и не балуй его, не балуй то! — вся комната загоготала. А потом, как только все угомонились, раздалось тихое, но настырное: — А мне бабонька, гадни хоть разочек! Все на возглас обернулись мол кто таков тут, так нагло. Хрупкий и на вид нежный омега, с пшеничными растрёпанными волосами и светло карими глазами, загорелая цвета кожа, сухая то, от работы на грядках. Тэхён сидел, поджав ноги, глаза блестят, будто в них отражается уже его счастливый конец сказки, где он с принцем на белом коне. Молод слишком для таких мечтаний, только двадцатка стукнула. Не торопись ему велят, не торопись, встретишь мо́лодца своего. Хотелось большой любви, настоящей, до дрожи в коленках. Юноша ночами и днями верит, ведь каждая баба тут слух пускает мол на Тэхёна только на крайняк посмотрят, и то коль слепы будут. А Тэхён дуется, прям как утка из пруда. Доверчив и наивен, чрезмерно простодушен. Ребёнок ни дать ни взять. — Эй, ну тебе-то зачем надобно? — отмахнулся отец, весело. — Ты ж мальчишка, куда уж на мужиков гадать, бабка устанет тебе карты таскать. — Пусть таскает, я ведь попросил, — Тэхён глянул на бабку, как на святую, выпячивая губы авось вот-вот расплачется крокодильими слезами, да таков рёв будет что затопит хату. Обидно ведь! Чего ж всем счастья и любви, а Тэхёна обделяют? Бабка хмыкнула тасуя карты, пожала плечами и давай раскладывать. — Ой, ой, ой… — зашептала она, щёлкая языком. — Батюшки… Король мечей, колесо судьбы, Луна… Ох, мальчик мой, интересный тут у тебя случай, ой завидую балбесу. — Чего там бабка? Не томи, да не тяни кота за яйца. — дед придвинулся ближе, заглядывая, уже с рюмкой в руке. — Кто попадётся нашему цветоне? — Мужик вижу будет, да какой! Альфа — настоящий и силушки много, за ним будешь, как за каменной стеной. Грубый с виду, терпения тебе. Он прям как чёрствый хлебец. Придёт не по зову, а как буря налетит, в любовный омут с головой прыгнешь. И что интересно — будто и нашенский деревенский, а вроде и нет, на руках носить будет, да приговаривать лесть. И при деньгах, и при упрямстве. Красивехонький, ух… да таких с ложкой не наберёшь! Комната ахнула, поглядели на парнягу вновь, глаза карие бегали из стороны в сторону, то и делая теперь что думая о суженном своём. — Вот это Тэхён загадывает! — засмеялся кто-то, а кто-то поддержал: — Ага, как из сериала прям, не жених — а афиша, с журнала хочет наш сопляк то?! — Не жирно будет? А Тэхён — покраснел. Уши, щёки, даже шея. Как будто бабка не карты смотрела, а изнутри его вывернула. Но он не отводил взгляд. Он верил. — А когда то любимый мой объявится? — тихо спросил он. Бабка посмотрела сквозь него, что-то будто считая. — Скоро совсем. Он уже рядом, только пока не твой. А ты — будь терпелив. Иногда судьбу не зовут — она сама по башке даст, да так что не оклимаешься. На улице уже темнело, собаки лаяли где-то за забором, а в сердце Тэхёна уже жила тревожная надежда. ***** «Трасса 33, километр 218. Где всё началось.» Машина дёрнулась, словно подавилась собственным двигателем, и резко заглохла. — Твою мать… — процедил Чонгук сквозь зубы, стиснув руль до побелевших костяшек. Он ударил ладонью по приборной панели, злясь на ситуацию в которую попал. Должен был сейчас уже быть в аэропорту и ждать своего рейса, а там договор с инвесторами. Такая сделка может сорваться, вся надежда на заместителя Кима. А сейчас, пытаясь, нащупать в кармане мобильный, понимает. Он в полной жопе. Только хруст гравия под шинами, да ветер, гуляющий по холмам. Где он вообще находится? Где какой-нибудь населенный пункт? Мобильник в руке мигал надписью «нет связи», словно издевался. Город остался позади — далеко, слишком далеко, чтобы дотянуться, пойти пешком назад. Его муж — омега, с которым он провёл последние шесть лет — остался там, где шум, люди, встречи, переговоры, покупки и его деньги. Много денег. Где всё решается сообщениями и звонками. Но не здесь. Здесь тишина звенит громче любого крика. Чонгук вышел из машины, захлопнув дверь так, что эхом отдалось в холмах. Потянулся, щёлкнул шеей не зная куда деть скопившуюся досаду и агрессию, огляделся. Простор. Поля, заросшие крапивой, леса и одна еле видимая тропа. И не души. До того момента, пока не появился он. — Эй мужчина, вам помощь не нужна? Голос был молодой, звонкий, даже чуть дерзкий. Чонгук обернулся и увидел его — высокий, худощавый парень в простой рубашке, закатанных рукавах и светлых шортах. Лицо — чистое, как утренний воздух, глаза — слишком внимательные, как будто с давним знакомым собирается разговаривать. — Да нет, не видишь что-ли, просто решил тут пикник устроить, — буркнул Чонгук, осматриваясь вокруг. Нужно что-то делать. Парень усмехнулся. — Ну тогда вы выбрали лучшее место, оно без связи и ближайшего города в сорока километрах. Он подошёл ближе, и альфа ощутил запах — тёплый, домашний, но с тонкой, невидимой пряной ноткой. Омега. Молодой. Видимо чертовски уверенный в себе. — Я Тэхён, — сказал он, протягивая руку. Чонгук пожал, сдержанно. — Чонгук. Просто проездом. — Проездом? Ну, значит, вам к нам. До следующей станции вы тут не выберетесь. Я позову отца, он поможет с машиной. И, — Тэхён чуть прищурился, улыбаясь, — бабушка будет рада. Думаю судьба видимо свела нас тут на дороге. Чонгук нахмурился. — Послушай, пацан, у меня есть муж. Не надо мне левых намёков. Просто, если предложил помочь, помоги с машиной, и всё, я заплачу если надо. Улыбка омеги не исчезла. — Я не намекал. Этот альфа может и не видит, но Тэхён ликует и точно знает, вот его судьба стоит и ворчит перед ним. Но, у него видимо есть омега. Плохо. **** Старый пикап с надкусанной жизнью судьбой, наконец, остановился возле дома. Доски на крыльце поскрипывали от ветра, на веранде висели выцветшие занавески, а рядом с калиткой валялась пара резиновых сапог. — Вот мы и приехали, — выдохнул Тэхён, выпрыгивая из кабины. — Подожди тут, сейчас всё улажу. — Я не собираюсь тут оставаться, — небрежно кинул мужчина, наблюдая за действиями парня. — И тем не менее, вы стоите у моего дома, — Тэхён подмигнул и скрылся за дверью. Стоило ему исчезнуть, как из-под крыльца выскочила дворняга, облезлая, но бодрая, с мокрым носом и грозным лаем. Она, не особо церемонясь, обнюхала Чонгука и явно испортила атмосферу рычанием. — Спокойно пёс… — Альфа поднял бровь и попятился на ступеньку. Запахи дерева, сена и старой краски ударили в нос. Всё было до боли знакомо. Он ведь тоже рос в деревне, когда-то. Точно так же слышал, как щёлкает окно от сквозняка, как пахнет мокрая шерсть собак, как спорят взрослые за закрытой дверью о чем-то несерьёзном. Это дежавю било в грудь тяжёлым гвоздём. Вспомнил ладони матери, что так нежно поглаживали его лоб и трепали волосы в детские годы. Внутри зазвучали голоса. Он не хотел подслушивать — но не мог не услышать. — Пап, ну пожалуйста. Ну он же не маньяк. Он весь день там торчит. — Голос Тэхёна был мягким, но настойчивым. — Та где ты его подобрал вообще? — глухо, но с ехидцей спросил мужской голос. — Опять свой длинный нос в дорогу совать полез, говорила бабка не торопи судьбу. — Он застрял. Без связи. Один. Разве так можно? Одного оставить там? — Ну хороший мой, пожалуйста разреши сыну. Просто… хоть один альфа в доме появится, а то я с бабами да с соплями тут сижу. Хочу хоть раз нормально выпить, чтоб по-мужски, блин, один дед со мной попивает и души не чает, а я может хочу разнообразия. Нормальный вроде с виду, приличный, руки есть. Может, хоть потолок починит, раз уж занесло. Я его видел, когда цветоня к нам вёл непутёвого этого. Раздался короткий смех, потом глухие шаги. Чонгук уже собирался отойти подальше от двери, как из-за занавески выглянула пара тёмных глаз. Он поймал этот взгляд — будто нож проскользил по шее, лёгкий, но цепкий. За тканью стоял хрупкий мужчина, с аккуратной причёской и натянутым выражением лица. Омега, очевидно. Папа. Несколько секунд он всматривался в Чонгука, потом дёрнул занавеску обратно. Чонгук даже не шелохнулся. Просто вздохнул и снова посмотрел вперёд. — Чудесно. Осталось только, чтобы бабка с вилами выбежала. Через пару минут дверь отворилась, и на крыльце появился тот самый омега-папа, оперевшись на косяк. — Ну что, чужеземец, — произнёс он спокойно. — Спать останешься тут. Завтра, если повезёт, дотащим твою машину к деду в мастерскую. Ему помощник нужен, глядишь, и полезным будешь. Чонгук посмотрел на него — без выражения, сдержанно, привычно холодно. — Благодарю. Надолго я не задержусь. Заплачу. — Это жизнь покажет, а деньги оставь себе, ни к чему они здесь. — кивнул тот и ушёл внутрь, оставив дверь приоткрытой. Позади снова послышался лай дворняги, и Чонгук, поджав губы, поднялся по ступенькам. Внутри пахло вкусной едой, сырой землёй и чистыми простынями. И чем-то ещё — неуловимым, тёплым. Домом, которого он давно не чувствовал. Дом был тёплый, как будто в нём всё — от стен до скатерти — пропитано семейностью. Чонгук сидел за длинным, по-деревенски щедро накрытым столом, глядя в тарелку, будто искал в ней спасение от окружающих. — Хлеб бери, — сказал папа омега, кивая на тарелку с толстыми ломтями тёплого хлеба. — Да, бери бери, пекли сегодня с утра. — Поддержал папу Тэхён, пододвигая корзинку с душистым хлебцем к гостю. Чонгук покосился. Домашнее. Он вообще не любил «всё это». Город приучил к фасовке, упаковке, нормам. А тут — своими руками месили. — Не голоден, — бросил он, даже не смотря на предложенное. — А масло? — встрял отец, ловко придвигая тарелочку. — Тоже наше. Бабка делала. Попробуй хоть, ну. Альфа помедлил, но под этим взглядом — честным, светлым, каким-то непоколебимо верящим в него — не выдержал. Намазал кусочек, попробовал. …и замер. Вкус был такой родной, будто не годы в шумном городе прошли, а один день. Будто вот он — тот пацан, что бегал в резиновых сапогах по огороду и ловил козу за рога, пока мать ругалась. Тэхён это заметил. Улыбнулся краем губ, но ничего не сказал. Не время. — А чего ты в деревню-то поехал? — внезапно спросил дед, откидываясь в кресле. — Скатался бы в горы, на море, ты ж городской вроде. — Просто… — начал Чонгук, но не знал, что сказать. Просто ехал в аэропорт. Просто сдохла машина. Просто отдохнуть хотел от всего. Просто задолбался. — Так у него и омега есть, — Тэхён вмешался, обмахивая себя полотенцем. — Наверно, в город и рвётся к нему. — Омега, говорите, — хмыкнул папа. — А какой он у тебя? Мягкий, домашний? Или с перцем? Лупасит тебя? — Своеобразный, — коротко ответил Чонгук. — А дети есть? — Нет. — Эх, жалко, — пожал плечами папа. — Нам внуков уже хочется. Хоть бы Тэхён кого нашёл. А то один альфа на деревню — и тот в телевизоре только! — Папа! — простонал Тэхён, но смех уже стоял в воздухе. — А бабка как обрадуется-то! — добавил папа, не обращая внимания на сына. — Она ж гадала ещё полгода назад, что в деревню приедет альфа, настоящий, с городским взглядом. — И сильный! — вставил отец. — А то тут я один с бабами да сопляхами сижу. Но приехал вот, посидим как-нибудь. Чонгук сглотнул. Ему никогда не было неуютно от разговоров, он и сам вёл их, когда надо. Но тут было другое. Будто его уже приняли в родню, пока он только хлеб ел. — Помолчите уже, — взмолился Тэхён, закидывая взгляд на Чонгука. — Он же не знает. Чонгук заметил, как они все переглянулись. Как будто ждали чего-то. Пророчества. Или сигнала. Через время в гости пожаловали дед да баба. Дед завидев «чужеземца» тут же позвал за стол, отметить приезд: — Ну, пойдём, альфа, по-мужски поговорим да отдохнем. — Я не пью, — отозвался Чонгук. — Да тут и не пьют, тут уважают, — подмигнул дед. — Или слабо? Давай кто перевее опьянеет тот и управлятся у коров идёт? — Идёт. Дед протягивает руку и Чон пожимает. — Внучок! Руби! Тэхён видя, протягивает руку и под одобрительный кивок деда рубит руки. …спустя пару часов оба сидели на лавке, уставившись в звёздное небо, языки развязались сами по себе: — Омега то твой знает, где ты? — Не знает. Связи нет. — Ага… — дед хмыкнул. — Верен ему? — Конечно, обижаете, шесть лет вместе. — А детяток, то нет. — Нет, — вздыхает мужчина продолжая, — боиться, мол пополнеет и некрасивым станет, а я ему твержу что люблю любым, а ему хоть кол на голове чеши. — Мда… Тебе бы стоило задуматься. — Может быть. А дальше тишина гробовая и храп, дед вырубился. Пора и приезжему. **** — Подъём, мужики! — треск двери, скрип половиц, и голос бабки — как выстрел. Чон даже не понял где он, но ощутил шлепок по заднице, причем больной такой хоть вешайся. — А ну оба на улицу! Пожилая женщина заматывая полотенце ударила по пятой точке снова, обоим и деду, которому было по барабану и Чонгуку, который прихуел от таких утренних процедур в деревне. — За что?.. — зашипел и простонал приезжий, прикрыв голову. — За то, что у нас с похмелья сдохнуть решили, пока батька навоз чистит! Привели алкаша на счастье дедовское, ох дам Тэхёну за такие выкрутасы с приезжими, — рявкнула она и скинула на него подушку. — Пей, вот тебе бульон, чтоб не сдох с похмелья то. С петрушенькой. Чонгук выпил — и на глазах потеплел. Что-то было в этом горячем, ароматном, насыщенном супе… мать, вот она готовила так. Когда он был ребёнком. А то что ему пару раз по башке дали мокрым полотенцем ничего страшного, переживёт. А голова то раскалывается, вчера с дедом три бутылки ухреначили. Не помнит когда в последний раз так нажирался, на выпускном? В тютельку. Срочно нужны таблетки от похмелья. Но он не в городе. Чёрт. Тэхён стоял рядом, прикрывая его от бабки, как телохранитель: — Бабушка, ну не трогай ты его, ну выпили разок. — Выпили разок, выпьют и второй! — бабка стряхнула с платка пылинку. — А гадала я, между прочим, что альфа в деревню приедет, не алкаш а нормальный. Красивый. Вон он — стоит, как скала. Она смерила Чонгука взглядом. — Ах… и правда красавец. Вот это да. Но бухать если будет, ох несчастье какое. И молча вышла. **** Тэхён посмотрел на Чонгука — тот был в лёгком ступоре. То ли от вчерашнего, то ли от сегодняшнего, то ли от всей этой чертовски странной, но такой живой деревни, где его не спрашивали, можно ли — а просто принимали. И это, чёрт возьми, начинало пугать больше, чем все уведомления, что ещё не пришли на телефон.