Время пройдет, и ты забудешь всё, что было

Врач откланивается и выходит из императорского кабинета, и Николай закрывает глаза. Однако он знает, что времени на скорбь у него нет, поэтому берет себя в руки, выдыхает и поспешно хватается за перо. Нужно сделать последние распоряжения, отдать указания, позаботиться о тех, кому сейчас нужна его помощь... Государственные дела приходится отложить до самого вечера двадцать девятого января. Уже за полночь Николай, бездумно раздевшись, опускается на постель. Но сон ожидаемо не идет, и поэтому он повторяет, повторяет, повторяет в голове самое важное имя. Цепляется за него, как утопающий за брошенную в реку веревку, как ребенок за мамину юбку, как сотрясающаяся в рыданиях вдова за безжизненное тело своего мужа. Природа сильнее, и на утро император как ни в чем не бывало встает и бодро кличет своего камердинера. Тот незамедлительно приходит на зов, только вот хмурится почему-то и в лицо ему странно заглядывает. На вопросы лишь извиняется за вольность и качает головой, будто о чем-то умалчивает. Не Николаево это дело — лезть к своим слугам в голову. Только за завтраком он замирает в ужасе, вилка летит на тарелку с пронзительным звоном. Императрица на другом конце стола испуганно вскрикивает, Николай даже не вздрагивает, глядит вперед, в пространство. Перед глазами у него вовсе не жена, а до боли знакомое смуглое лицо, обрамленное темными непослушными кудрями и бакенбардами, глубокие синие глаза, на губах — широкая улыбка. И на всю столовую звонкий раскатистый смех — неужели и впрямь больше никто не слышит? Наваждение спадает так же быстро, как и появилось. Только в голове крутится заглавная "П" и что-то шипящее. Николай хмурится: имя, имя... Чье же имя он пытался вспомнить? Не так важно: его ждет много дел, государство долго не простоит без своего царя. Следующая пара дней проходит продуктивно. Давно не работалось так ладно, еще и погода стоит отличная: над зимним Петербургом с чистого неба сияет приветливое солнце, а на стеклах трещит мороз. Иногда Николай замирает, глядя в бесконечную синеву за окном, и тогда снова мерещатся чьи-то глаза с редкими смешливыми морщинками, и в груди разрастается ноющая дыра. Император силой отрывает взор от небесного свода, оборачивается — в комнате никого нет, а странно, ведь кто-то же, кажется, должен быть, кроме него, для кого-то же стоит на столе вторая чернильница и лежит перо, кому-то же трудно избавиться от привычки задумываться и грызть его кончик; уж точно не Николаю, он даже в детстве ногти не грыз, не то что перья. В днях как будто становится меньше часов, хотя спит Николай не больше, а работает с двойным усердием. Кажется, вот только что пробил полдень, а уже накрывают стол к ужину. Будто день пропадает из памяти целыми отрывками, а в голове все еще крутятся обрывки чьего-то имени... П — Плещеев? П — Пестель? П — Пущин? А совсем рядом жалобно звонят колокола Исаакиевского собора. Бенкендорф появляется в кабинете как всегда бесшумно, кланяется и тут же сливается с обстановкой. Николай пару секунд смотрит на него и не может узнать — будто ждал кого-то другого. Но кого еще ему ждать? Александр Христофорович здесь, чтобы обсудить дела Империи, и негоже императору витать в облаках. — Сегодня ночью хоронят, — произносит Бенкендорф через час, уже собираясь уходить. Он замирает у двери и испытующе смотрит на императора, будто они продолжают когда-то начатый разговор. Тот хмурится, а рука сама тянется ко второму перу на столе. Вертеть перья в пальцах — что за привычка? Так кого хоронят? Николай не хочет омрачать себе настроение мыслями о смерти, он хочет упасть на постель, протянуть руку вбок, почувствовать чужое тепло, ощутить, как две души сплетаются воедино, и зарыться лицом в отросшие темные кудри. — Кого? — рассеяно переспрашивает он, поднимая расфокусированный взгляд на Бенкендорфа и чуть улыбаясь своим мыслям. — Пушкина, Ваше Величество. Пушкина... А ведь фамилия звучит знакомо. Николай кивает будто понимающе, а сам дивится: и зачем ему докладывают о похоронах какого-то мелкого дворянина? — Спасибо, Александр Христофорович. Можете быть свободны. Бенкендорф озабоченно глядит на него несколько секунд, кивает каким-то своим мыслям и наконец исчезает за дверью. Николай, будто заворожённый, смотрит в ту точку, где он только что стоял. Смотрит, не отрываясь. Почти не моргая. Не шевелясь. Шевельнешься — и умрет последнее воспоминание. По щекам у него стекают две дорожки чистых слёз.