Стань моей тенью до завтра

      Весна затопила город светом — прозрачным, хрупким, будто его наливали в воздух из тонкого графина. Вечер пятницы мягкий, томный, пахнет влажным асфальтом и только что распустившейся сиренью. Он ускользает лениво, как вино по стеклу, и пока все бросаются в объятия шумных улиц, Мария — в объятия тишины.       Она открывает дверь неуверенно, будто вторгается в чьё-то личное, дрожащее пространство. Ключ — дубликат, холодный, металлический, немного предательский, но уже родной, оставленный на ладони между поцелуями. Холод стен в школьном коридоре, тёплая ладонь на талии, тихое:       — На всякий случай… — и вновь — губы, язык, пальцы, знающие её слишком хорошо. — Адрес ты знаешь, — шептала тогда Таня, целуя — будто боялась, что Мария не вспомнит дорогу.       Квартира встречает полумраком и запахом чего-то вкусного: чеснок, базилик, что-то томатное. Пахнет заботой, присутствием, ожиданием. Желудок Марии сжимается предательски — то ли от голода, то ли от желания. Женщина разувается молча, как будто боится спугнуть момент.       Она идёт по коридору — босиком, как по воде, — и находит Татьяну в кухне. Та, конечно же, сидит на подоконнике. Где же ещё? Не на стуле, не в кресле, не на диване с вязаными подушками, оставленном любимой бабушкой вместе с квартирой. А именно там — на подоконнике, прохладном, чуть пыльном, неудобном и слишком высоком. Но «правильном». Так она говорила.       Закутанная в знакомую шаль поверх рубашки — ту самую, которая однажды исчезла из кабинета Марии. Она до сих пор пахнет её духами, кожей и чем-то перечным.       Девушка сидит, как изгнанная королева — одинокая, гордая, красивая в этом своём изгнании, смотрит в окно, как будто ждёт знака. Голубя, письма, молнию. Или просто кого-то, кто войдёт, тихо разуется и не скажет ни слова.       — Ты опять здесь, — улыбается Мария.       — А где же мне быть? — кивает та.

***

      Мария однажды спросила:       — Неужели тебе правда удобно?       Та только усмехнулась, отмахнулась лениво:       — Подоконник — это как балкон, только ближе к сердцу. С балкона кричат. А с подоконника — думают. А я, между прочим, женщина думающая.

***

      — У нас праздник? — тихо замечает Мария, глядя на бокал в её руке.       Таня смеётся — этим хриплым, немного прокуренным голосом.       — Нет, просто кто-то слишком долго уходит с работы. Так что это своеобразное убивание скуки от ожидания тебя. Ты же знаешь. — и скидывает шаль.       Она курит одной рукой — несмотря на свои обещания бросить ещё тогда, в сентябре. Другой же помечает что-то на бумагах крестиками и минусами, будто всё ещё верит, что можно выточить идеал.       Хотя идеал, кажется, сидит напротив — босиком, с растрёпанными волосами, в длинной рубашке на голое тело.       Бокал же стоит возле её бёдер, игриво сверкающих в тёплом свете. Вино в нём красное, как грех, как кровь, как нижнее бельё, которое Маша когда-то стянула зубами. Таня пьёт вино — и смотрит выжидающе на женщину.       Иногда Мария думает: Таня бы на подоконнике поселилась, если бы можно. Обустроила бы мини-садик, принесла подушку, лампу, может, даже чайник. На вопрос «Почему так не сделает?» отвечает:       — Потому что ты туда не поместишься, — однажды шепчет она, когда Мария гладит её икры.       И Таня пьяно улыбается, горячо дыша ей в шею:       — Поэтому пусть подоконник останется свободным. Вдруг ты решишь остаться здесь навсегда.       Сейчас Марии кажется, что Таня — не человек, а гравитация. Тянет. Притягивает не только тело, но и мысль, взгляд, даже воспоминание.       Вечер с ней — это как горячая вода в ванной после долгого дня: сначала расслабляет, потом размывает, потом оставляет тебя уязвимой и голой до костей.       Она бы хотела остаться — не только на ночь. Хотела бы варить кофе на её кухне, вытирать запотевшие окна, целовать холодные пальцы по утрам. Хотела бы подоконник — разделить. Курить одну сигарету на двоих, прижиматься щекой к её бедру, слушать дыхание, ловить капли вина с пальцев.       Но Таня улыбается, молчит. Ждёт, пока Мария сама подойдёт.       Что женщина и делает. Тихо, в несколько шагов, преодолевает расстояние от двери до окна, подходит, спускает голые ноги с гладкого дерева, разводит колени — и становится между ними. Чувствует, как любимые руки обвивают плечи и зарываются в волосы на загривке. Женщина целует первой, обнимает, сжимая талию, и шепчет:       — Я так устала, ты бы знала… — говорит, когда чужие-родные губы целуют щёки, спускаясь ниже. — Всё это так надоело… Иногда хочется бросить… — она пропускает кудрявые волосы между пальцев, вздрагивая от горячих касаний в районе шеи и ключиц. — Уехать бы с тобой куда-то далеко. И никогда не возвращаться, — мечтательно вздыхает, блуждая взглядом по дворику жилого района.       Таня кивает, не отрывая взгляда.       — Только скажи, — шепчет. — Я соберу сумку за пять минут. Хоть сейчас. Хоть босиком. Хоть с подоконником наперевес.       А Мария смеётся — тихо, будто боится расплескать то, что вдруг стало слишком хрупким. Обнимает крепче, зарывается носом в ключицу и остаётся. Пока навсегда — внутри этого момента.       — Я ужин приготовила, — говорит Таня в тот момент, когда губы Марии изучают её шею. Голос у неё тихий, чуть хрипловатый, как будто изнутри согретый вином. — Голодная?       — Ужасно, — шепчет Мария, не отрываясь, а лишь сильнее вжимается, прикусывая бархатную кожу на изгибе плеча. — Я так скучала по тебе всю эту неделю… — Она отстраняется, медленно, будто с усилием, и смотрит в серо-зелёные глаза перед собой. Гладит пальцами лоб, сдувает русую, сбившуюся на глаза, чёлку — и тянется за бокалом.       Вино — сладкое, терпкое, с лёгкой горчинкой. Обжигающее язык, греющее горло. Оно как сама Таня — резкое на вдохе, тёплое на выдохе, и потом — долгое послевкусие, от которого кружится голова.       — Надо же поесть, — усмехается Таня, но не двигается.       Мария, медленно, с каким-то особым трепетом, расстёгивает пуговички на рубашке. Каждый её жест чёткий, но наполненный невидимой, волнующей нежностью. Холодные пальцы скользят по горячей коже, касаются, как первый зимний ветер, пробуждая кожу от забытых ощущений. Она прижимается щекой к её груди, ощущая каждое биение сердца — размеренное, будто метроном, по которому можно сверить всю свою душу.       Таня чуть вздрагивает, её дыхание становится глубоким и медленным, когда Мария целует её между рёбер, там, где прячется усталость, где скрыта нежность и где, возможно, спрятана вся правда.       — Поем тебя, — шепчет она, её голос тихий, как шорох тонкой ткани. — Потом ужин. Потом весь мир. По порядку.       Таня только улыбается.       Мария чувствует, как внутри всё замирает, когда девушка закрывает глаза. Тишина становится их общим языком, и каждый её вздох звучит как мелодия, с которой уже невозможно расстаться. Таня, словно чувствуя её мысли, чуть приподнимается, позволяя Марии стянуть рубашку до конца и отбросить её куда-то в глубь кухни.       Её руки становятся теплее, они уже не холодные, как прежде, и с каждым прикосновением Мария ощущает, как от этого тепла расползается волна по её телу. Мягкие пальцы скользят по талии младшей, но теперь они не просто следуют по изгибам, они будто пытаются понять каждую линию её тела, каждое его движение. Мария стремится ощущать каждое мгновение, поглощать его целиком, чтобы этот момент остался с ней навсегда.       Таня открывает глаза и встречает её взгляд, пьяно смотрящий снизу. В его глубине так много — тревоги, страха, желания. Она тянется к ней, притягивает к себе, не отпуская. В её объятиях всё вокруг теряет свои границы, и остаётся только их тела, их дыхание, их поцелуи. В этот момент нет времени, нет пространства — есть только они.       — Ты моя, — шепчет Таня, её голос дрожит, но не от холода, а от чего-то гораздо глубже. Это не просто слова, это обещание. Это то, что не нужно ни подтверждать, ни доказывать. Просто быть.       Мария поддаётся этому, её руки крепче обвивают бедра Тани, притягивая девушку ближе, и она ощущает, как молнии желания пронзают тело. Всё остальное вдруг становится неважным. Даже вечер, который, казалось бы, вот-вот уйдёт, исчезает, как будто его и не было.       — Ты тоже моя, — шепчет Мария, её голос звучит как обещание. И неважно, что всё это не будет вечно, важно, что сейчас они — только здесь, только вместе.       Таня закрывает глаза, и с губ срывается вздох. Она закусывает собственное запястье, чтобы не вырвался шум. Тонкие стены панельного дома не могут скрыть всё то, что происходит в её квартире. Девушке, возможно, и хотелось бы перестать сдерживаться в руках любимой женщины, но встречаться с хитрыми взглядами соседей по утрам было так же мучительно стыдно, как и слышать собственные влажные звуки, доносящиеся снизу.       Девушка лениво вскрикивает, сжимаясь от волны, пронзающей всё тело, отстраняется, и в её взгляде появляется какая-то таинственная усталость, перемешанная с жгучим удовольствием, скрытая под слоем напряжённой страсти.       Мария, ощущая это, отстраняется от влажного центра, не отрывая взгляда от её глаз, которые всё ещё горят. Облизывает собственные губы, влажными поцелуями, и пальцами скользит по бедрам, животу. Женщина поднимается с колен, продолжает путь, ласкает кожу в районе груди, целует шею, и поравнявшись с девушкой, тыкается губами в её плечо, смахивая влажные пряди.       Таня вдыхает воздух, и его кажется недостаточно, будто в комнате стало слишком тесно от всего, что происходит. Она вновь прижимается к Марии, но уже с другой, более лёгкой, осторожной силой. Так, будто боясь, что может не хватить этого единственного мгновения, этой драгоценной близости. Женщина открывает окно, впуская свежий, прохладный воздух, от чего кожа у обоих покрывается мурашками.       — Ты знаешь, — говорит она тихо, — я так хочу, чтобы ты принадлежала только мне. — Её голос мягкий, но в нём есть что-то, что Мария не сразу может разобрать.       Женщина молчит, её рука касается щеки Тани, пальцы скользят по её лицу с необыкновенной бережностью, будто она хочет запомнить каждый его изгиб, каждую черту. Её грудь наполняется каким-то странным, неясным чувством, смесью нежности и страха. Страха перед тем, что может ускользнуть.       — Я знаю, — отвечает Мария, — знаю. Но мы сейчас здесь вместе. И я так же знаю, что этого недостаточно, — вздыхает, обнимая девушку. — Но я не знаю, как мне правильно поступить.       Таня закрывает глаза, её тело снова расслабляется, и в этот момент тишина между ними становится более ощутимой. Они обе понимают, что могут не говорить. Что не нужно слов, чтобы понять друг друга. Тела, их дыхания, и даже тени на стенах говорят всё.       — Ты права, — Таня слегка улыбается, но в её глазах остаётся тень невыразимого сожаления. — Но иногда это ощущение, что ты не полностью моя... оно так наполняет меня, что я не знаю, как с ним справиться.       Мария тихо целует её в лоб, вдыхая запах волос, в которых так много её собственного. Она не ищет ответа на слова, она просто знает, что всё, что они имеют, — это нечто, что невозможно описать, объяснить или даже понять. Это просто существует. И пока они вместе, этого будет достаточно.       Таня снова приближается, её руки обвивают Марию, и на этот раз поцелуй выходит мягким, успокаивающим, словно обещанием того, что они будут рядом, несмотря ни на что. В этот момент вся остальная реальность кажется далёкой и несоразмерной с тем, что происходит между ними. Время замедляется, и всё вокруг становится лишь фоном для их маленького мира, созданного из чувств, прикосновений и молчания.       Вечер не спешит уходить.       Оторвавшись от девушки, Мария невзначай замечает:       — Кажется, у тебя что-то горит… — принюхиваясь, говорит она, слегка нахмурившись.       Таня моментально вздрагивает и, резко оглянувшись, понимает, что в кухне помимо их запаха чувствуется аромат горящей еды. Она вскочила с места, накинув на обнажённое тело снятую ранее рубашку, но прежде чем успела что-то сделать, Мария уже нашла причину: противень, на котором когда-то пеклась курица, достаётся из духовки, а вслед за ним идут клубы чёрного дыма и неприятный запах гари.       — Чёрт, — тихо произносит Таня, подбегая к духовке и выключает газ. Она, слегка растерянная, переводит взгляд на Машу и добавляет с лёгким смехом: — Вот как раз тебе и поужинать, а это, кстати, должно было быть что-то нормальное.       Мария, не сдержавшись, смеётся. Подходит к ней и обнимает сзади, не обращая внимания на дым, который теперь постепенно рассеивается в воздухе.       — Нормальное или не нормальное, — говорит она, наклоняясь и целуя Таню в шею, — но оно всё равно будет вкусным, потому что это приготовила ты. И неважно, что там сгорело. Я всё равно хочу это есть. Нужно только снять подгоревшее, — смеясь, проговаривает она.       Таня поворачивается в её объятиях и, глядя ей в глаза, отвечает:       — Я даже если угольный стейк тебе подам, всё равно скажешь, что это вкусно.       Мария улыбается и поднимает её руку, удерживая в своих ладонях.       — И я буду благодарна за это, — мягко добавляет она, целуя её ладонь.       Таня вновь смеётся и, несмотря на запах сгоревшего мяса, кидается на неё, обнимая крепко, как будто пытаясь этим теплом и близостью загладить все моменты, когда что-то не получается. Они остаются в кухне, просто ощущая себя в мире друг друга, и, возможно, этот момент — даже более важен, чем ужин.