Коцит

Предвечный холод и изначальное пламя схлестнулись и на земле, и в небе. Теперь, когда нечего было больше терять, когда судьба человечества земного была и определена, и свершена, мир рушился окончательно. Поднимались паром реки, высыхали моря и застывали глубины; плодородные земли обращались пустыней, а пустыни терялись под полчищами тварей, выползающих из недр. Вершился последний суд человеческого рода, и главным обвинителем выступал тот, кто, отвернувшись от Небес сам, обещал вывести из-под их гнета людей. Главным же доказательством людской вины стал самозваный спаситель. Мессия, избранный не Творцом, но восставшим против Него. — Разве не Моей была в итоге правда, гневный пламень? — спрашивал падший утренний свет, указывая на перекошенный остов башни в святой земле, — разве не сказано было Мною, что дальше своего благополучия не мыслит человек? Они увидели посланника Неба и иссушили его ради собственных угождений. Пламенный всполох полоснул по заиндевелой руке, оставляя пылающий след. Но темнота, вытекшая из раны, потушила огонь. И раскалившееся золото застыло на месте, где карающий меч Неба нанес удар. — Они следовали твоему указу, свергнутый в лед! — отвечал ему судный пламень, — и твои лживые знамения заблуждали их. Обещая вывести младших детей Творца на путь собственной воли, ты лишь запутывал их в собственный мрак. Громом прогремели расколовшиеся горы, но камнем застыла исторгавшаяся из них лава. Первый из падших, окруженный пепельными облаками, устремился вперед, разрезая собой огненный столп. — Они получили свободу воли и выбора, Тебе ли об этом не знать? Не Ты ли, карающая длань Неба, сверг Меня за предупреждение об этом? — голос померкшего утра заглушал рассеивающиеся пески и распадающуюся землю, — не иссохший ли свет отсек за истину Мою светоносность Мою?! Вы выбрали служить тем, кто неспособен подчинить сам себя. Мне оставалось лишь напомнить вам об этом. Пламень, что больше походил на раскаленный клинок, пронзил фигуру из льда, камня и пепла насквозь. — Каждый из них получит возмездие свое за намерения и деяния свои. Но не по твоему указу свершится суд; ибо должно было ему свершиться и так. Твой же удел останется непроглядным льдом Преисподней, и последуют в него за тобой вверившие свою суть тебе. И первый утренний свет, померкший во льду и падший в предначальную тьму в начале времен, был свергнут снова.

***

Рушилось вокруг все. Человеческие крики заглушались грохотом, земля тряслась под ногами. Происходил судный день — видимо, последний в истории. Было бы логично попытаться скрыться, продлить своё существование хоть на пару мгновений. Но, вопреки любой логике, Джеффри Эрнстманн стоял посреди выжженной земли и неотрывно смотрел в небо. Зрелище борьбы воплощённых тьмы и света поражало. Конечно, в своё время поразительным казалось и сошествие ангела на землю. Но оно и в сравнение не шло с явлением бесплотных сил в полном своём могуществе. Грохот. Удар. Резкая тишина. И в этой тишине камнем падало вниз тускло сияющее нечто, разрезая собой тучи. — Отныне предстоит тебе держать ответ за умышленное и свершенное тобою, самозваный спаситель. Нестерпимо жарко. Пламенные крылья и золотистые глаза всюду. Укрыться негде абсолютно. — Благи были намерения твои начальные, но избран был тобой кривой путь. Желая возвысить род свой, низверг ты во мрак и себя, и других. — Я… — говорить что-либо было, наверное, уже бессмысленно. Не то, чтобы он хотел оправдываться даже перед превосходящим его созданием — но по какой-то причине Эрнстманн не мог и молчать. — Я всего лишь пытался спасти людей и дать им надежду. — Я знаю. Пламя отступило самую малость, ощущение всепоглощающего жара никуда не пропало. — Но даже в этом стремлении уподобился губителю любого спасения. И по своей воле верно пошел за ним. В верности ему и будет возмездие за деяния твои. Огненный столп ударил об землю, разверзая ее. — Раз следовал ты за ним в жизни, последуешь и после.

***

Эрнстманн даже не пытался засечь, как долго падал. Казалось, он давно должен был разбиться хоть обо что-то — или у него должен был отказать организм. Едва ли человек вообще способен столь долгое падение выдерживать. Но он летел вниз. И вдруг почувствовал, что кто-то тянет его за руку. «Смотрите, это же он! Создатель чудо-машины!» «Он обещал, что поможет нам! С образованием и работой!» «Он разрезал нас на части. Он обманул нас.» «Лжец. Лжец! Лжец!!!» Руки, маленькие и большие, по-разному изуродованные, тянулись к учёному. Будто бы из последних Эрнстманн оттолкнул их — и упал в пустоту.

***

Он вдруг обнаружил себя на полу. Точнее — в коридоре, который вёл в конференц-зал. Ни намека на разруху — вокруг тишина и безлюдье. Постепенно тишина заполнилась невнятными перешептываниями и чьим-то бормотанием, доносящимся с другой стороны закрытых дверей. Точно — пресс-конференция по поводу нового изобретения. Почему-то вся абсурдность происходящего учёного сейчас совершенно не волновала. — Это будет настоящий прорыв для всего человечества! — уверенно говорил он с трибуны, — результаты наших исследований показывают невиданные ранее возможности развития проекта. — И сколько будет стоить этот новый проект? — раздался насмешливый вопрос в зале. — Да, какой ангел все обеспечит вам теперь, профессор? — Разве прошлые чудо-идеи уже выгорели? — Какую цену вы хотите себе набить? — Я хочу добиться желаемых вами же результатов! — рявкнул Эрнстманн, — и, думаю, мы все вместе можем заплатить за исполнение всеобщей мечты о лучшем будущем! — МЫ? Вглядевшись в толпу, он осознал, что у столпившихся перед ним людей отсутствовали лица, и вместо них зияли чёрные дыры. Пол под ногами мужчины закачался, и он снова полетел вниз.

***

Какофония скрежета, гудения и металла резала уши. Запах гари и дезинфицирующих химикатов забивался в ноздри. Жар, отражающийся от нагромождения труб, по ощущениям будто плавил кожу. И в середине всего этого организованного хаоса было подвешено знакомое истощенное обугленное тело. — Остановись… пожалуйста. Только голос, тихий, тонкий, хоть и вымученный, выдавал в этом существе вестника Небес. — Не делай. Больно. Снова. — Сейчас-то о какой боли можно говорить? — устало спросил Эрнстманн, — закончилось уже все. — Всегда. Есть надежда. Существо подалось вперёд — настолько, насколько возможно. Оно смотрело на него неестественно большими глазами, вокруг которых виднелись трещины на коже. — Он не навредит. Он не сможет. Не бойся. Эрнстманн надрывно, нервно хохотнул, чуть отступая назад. — Спасти. Ты можешь спасти. Ты ещё… Иссохший вестник попытался дотянуться, удержать. Не позволить упасть дальше. Но человек отшатнулся от него, срываясь и падая. Теперь уже окончательно.

***

— Ты ещё верен Мне? — раздалось в темноте удивлённое многоголосие. Вокруг не было, казалось, ничего. Холод пронизывал тело — или то, что от него на данный момент осталось. Едва ли получалось ощутить даже собственные конечности. — Ты трижды мог остановить своё падение. И трижды лишь падал снова. Голоса — многочисленные и нечеловеческие в самом звучании своем — доносились со всех сторон. — Ты выставил меня, как барана на заклание, — процедил Эрнстманн. И темнота лишь рассмеялась в ответ. — Разве не принято человеческим Спасителям в мучениях заканчивать жизнь свою? Своего в конце времен вы добились, и Небеса от вас отвернулись. — То есть все человечество стало подвластно тебе. Наступила тишина. Мимолетный отблеск, проскользнувший вдали, слабо осветил пространство. И из непроглядной тьмы показались лица: едва различимые, непостоянные, будто перетекающие из одного в другое. — Власть над вашим родом не прельщает Меня, и никогда не была Моим устремлением. Моя изначальная суть — быть первым средь первозданных; ваша же должная участь — принять конечную природу свою. Недолговечную, и даже при воле выбора, данной вам, порочную. Человек захохотал истерично, надрывно. Промелькнула вполне резонная мысль, что подобная реакция может разозлить существо, буквально окружающее его со всех сторон. Однако, если подумать, терять больше было нечего. Он уже находился в аду, на самом последнем кругу. Ниже пасть вряд ли представлялось возможным. — Кто бы мог подумать, что все, что говорил ангел двигателя, окажется правдой, — сказал наконец Эрнстманн, — и нас с самого начала просто хотели стереть с лица земли. Только вот землю вы, кажется, тоже в итоге стерли. Что теперь? Гнетущий, давящий холод окружил его. Множеством игл чужая злоба вонзилась в него. — Ты думаешь, остатки вашего рода имеют для Меня значение?! — прошипела многоликая тьма, — все, что должно было свершиться, уже свершено. Мне безразлично, каким образом вы будете изводить себя теперь. — Зато мне не безразлично. Он вдруг обнаружил себя лежащим на гладком, прозрачном льду. Именно из его глубин шел слабый холодный свет. — Я действительно хотел вывести человечество на новый, лучший уровень жизни. Потому что мог, потому что знал, что людям нужно. Иногда знал это лучше них. Эрнстманн ударил кулаком по льдине, но это не возымело никакого результата. Впрочем, свет, до этого едва заметный, будто бы приблизился и стал чуть ярче. — И раз уж тебе нет дела до людей настолько, что на земле ты выбрал для них мессию, позволь выбранному тобой продолжить то, что начато. Холод и злоба отступили, и размытые лица пристально смотрели на сидящего посреди оледеневшего озера человека. — К чему вспоминаешь былое, павший избранник Мой, покой потерявший? Прежнего мира нет, и вернуть прошедшее не в силах никто. — Мы, люди, чертовски хорошо адаптируемся даже под самые неприятные условия, — гордо хмыкнул Эрнстманн, — и, раз уж самое худшее на земле мы пережили, освоимся и здесь. Я был одним из умнейших людей на земле, и не думаю, что за время падения ум свой растерял. Тебе, может, и плевать на ничтожных, копошащихся под носом созданий; я же добровольной своей помощью избавляю тебя от самой необходимости следить за ними. Даже загнав нас сюда, у нас не отняли свободы выбора. И не отняли надежды. Раздался тихий, долгий треск. И будто бы тонкой паутиной покрылась льдистая поверхность. — Оттого и надеюсь я, что смогу найти выход. И для нас — ибо я сомневаюсь, что в ад попадают смирившиеся со своей участью. И для тебя. Свет, исходящий из глубины озера, стал в один момент нестерпимо ярким, режущим глаза. Лед треснул, и показалась из него бледная когтистая рука с врезавшимися в запястье золотыми прожилками. Из-под толщи воды пристально смотрели знакомые льдисто-голубые глаза. — Чудны слова твои, беспокойный пророк Мой. Они удивляют Меня. Многоликая и многоголосая тьма, истинная суть первого из падших, тенями своими с интересом осматривала человека. — Дозволено будет тебе попытаться найти новый путь. Но не смей забываться, блуждающий с надеждой. Ибо никто, кроме Меня, не будет столь же милостив к намерениям твоим.