Сгореть.

Заброшенная церковь. Полночь. Дождь бил в разбитые витражи, словно пытаясь вымыть грехи с почерневших стен. Стеклянные осколки, усеявшие пол, отражали бледный лунный свет — крошечные звёзды, растоптанные сапогами. Скарамучча сидел на алтаре, развалившись, как паук в центре паутины. Его пальцы лениво водили по лезвию ножа, оставляя на стали алые дорожки. Капля крови упала на мрамор. Как иронично. — Ты должен был умереть в ту ночь. Голос. Тот самый — чистый, как колокольный звон, и такой же раздражающий. Он поднял голову медленно, словно боялся спугнуть момент. В проёме разрушенных дверей стояла она. Плащ промок до нитки, волосы слиплись от дождя. Но глаза… О, эти проклятые глаза — всё такие же яркие, даже когда в них не осталось ничего, кроме усталости. — О-о, моя личная святая почтила меня визитом. — Его губы растянулись в улыбке, оскале, который нельзя было назвать радостным. Люмин шагнула внутрь. Пол под её ногами захрустел — не стекло, нет. Кости. Мелкие, словно птичьи. Она даже не вздрогнула. Свет её глаз вспыхнул слабым золотым отсветом. Он почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Не от страха — от чего-то другого. — Где рыцарь? — её голос был тихим, но не дрогнул. — Я знаю, что это ты. Скарамучча рассмеялся — звук, похожий на скрип ржавых петель. — Ах, этот крикливый мальчишка? — Он махнул рукой в сторону, где в углу темнела бесформенная груда. — Там. Пока ещё дышит. Если тебе так уж хочется поиграть в героиню. Она бросилась к тени, не дожидаясь разрешения. Он не остановил её. Пусть увидит. Пусть почувствует. Скарамучча следил, как её пальцы дрожат, когда она откидывает окровавленный плащ. Как её губы шевелятся в беззвучной молитве. Как её спина напрягается, когда она понимает — слишком поздно. — Зачем? Она обернулась, и в её глазах горело то, ради чего он всё это затеял. Чистая, неразбавленная боль. Он соскользнул с алтаря, мягко, как тень. Шаг. Ещё шаг. — Тебя, — прошептал он, хватая её за подбородок. Его пальцы впились в кожу, оставляя синяки. — Только тебя, моя глупенькая святая. Твой свет. Твои слёзы. Твоё… Его рука скользнула к её горлу. — …отчаяние. Люмин дёрнулась, но не оттолкнула его. Как интересно. Она ненавидела его — он видел это в каждом её вздохе. Но что-то заставляло её терпеть. — Я вылечу его, — прошептала она. — И уйду. Скарамучча рассмеялся, прижимая её ладонь к своей груди. Под одеждой пульсировала старая рана — та, что никогда не заживала. — А меня? Не вылечишь? — Его губы прикоснулись к её уху. — Я ведь тоже страдаю, сестричка. Её пальцы дрогнули. Он почувствовал это — слабый, едва уловимый отклик. И в тот момент понял: Она уже в ловушке. Просто ещё не знает об этом. Дождь усилился. Где-то вдали грянул гром. А в разрушенной церкви, среди крови и лжи, началось нечто новое. Что-то тёмное. Что-то необратимое.