Кресло-мешок

Дима в сотый раз невзначай касается чужой кожи, впитывая подушечками пальцев ток, проходящий между. Выпрямляется, уводит взгляд в сторону, а если быть точнее, в никуда, куда-то сквозь мебель и стены, молясь единовременно всем богам и богиням, что его действия останутся незамеченными. Все, что остается Андрею — трепать лезущую в глаза челку, пряча взгляд в монитор, делая вид, что ничего не происходит и дрожь вовсе не пробегается по телу, оставляя после себя мурашки. — Ну что, отстрелялись, — с выдохом говорит Чернышев и прикрывает глаза от усталости после того, как трансляция благополучно закончилась, — Мне, наверное, пора. Время позднее. Дима, нахмурив брови, внимательно кивает, хотя внимательным его назвать сложно, все еще витает где-то в облаках, пропуская каждое слово мимо ушей. Поднимает голову и щурится в чужие глаза, поджимает губы. Взвешивает мысль, думает, стоит ли ей давать шанс быть сказанной. — Купил я тебе твоё кресло-мешок, — бормочет и давит нервную улыбку. Прямо он не может, не умеет и не хочет, слишком много чести. Проще быть неуслышанным и непонятым, чем получить болезненный отказ. Андрей молчит, как кажется другому, неприлично долго, переваривая услышанное. Обычно Дмитриев выгоняет его как только появляется возможность, а если она не находится, отправляет спать на стульях на кухне. Приходится каждый раз бороться с равновесием и добрую половину ночи, которую он мог бы с удовольствием потратить на сон, искать хоть какое-то удобное положение. А сейчас этот жестокий хозяин квартиры сидит перед ним, мнется и приглашает остаться по собственному желанию, а не по вынужденным обстоятельствам, да и в придачу ко всему перечисленному предоставляет комфортные условия. Чернышев даже задумывается о том, не подменил ли кто его друга. — Видос заснять какой-то надо что ли? — спрашивает, не веря такому чуду. — Нет. Просто тебя, придурка, жалко. — цыкает Дима. Складывает руки на груди и поднимает одну бровь в ожидании чужого решения. На самом деле, он рад, что остался понятым. — С каких это пор? — шутит Андрей и сам же хихикает. А он, в свою очередь, рад долгожданному приглашению.

***

Мерный тик часов Чернышеву уже все мозги проел до последней крошки. Он себя проклинает если не в тысячный, то в сотый раз, что тогда хватило глупости увидеть в этом мешке подобие удобному месту для сна. На первый взгляд, безусловно, тонуть в кресле приятно, но ровно до тех пор, пока ты не касаешься головой, да и в целом всем телом, пола сквозь ткань. С тем же успехом Дима ему мог на полу постелить кошачью лежанку, и то толку было бы больше. Перебирается с бока на бок, ноги вновь немеют. Обычно он легко засыпает даже в таких условиях, было и похуже, но Димина квартира — Димина квартира. Не палатка в лесу или холодный линолеум, там Димы нет, потому и спокойнее и засыпается легче. Было бы конечно славно, если бы он оставил глупые предрассудки и пустил Андрея в кои то веки на кровать, тот мог бы даже пообещать попробовать не скидывать его во сне на пол. Правда, в таком случае парень точно не смог бы уснуть даже под пачкой снотворных. — Андрей? Тот аж дергается и мгновенно поднимается в сидячее положение, поворачиваясь в сторону источника звука. Его глаза слепит свет телефонного фонарика, от чего он невольно прикрывает лицо рукой. Андрей вопросительно и устало мычит. — Не спишь? — беспокоится Дима, что, на самом деле, странно и несвойственно ему. — Ага. — трет глаза, когда собеседник наконец додумывается выключить фонарь. — Чего так? Дмитриев сегодня сам не свой и от осознания этого его собственное сердце в пятки уходит. Совсем недавно позволил себе думать и чувствовать так, как хочется, а не как нужно. Это невероятно непривычно и неловко. Забота, беспокойство, волнение — вовсе не то, что он привык проявлять в сторону Андрея. Его руки сами полезли в телефон и глаза сами наткнулись на чужой профиль, отображающийся онлайном, его мысли сами по себе стали накручиваться, обычно тот засыпает быстро и без каких-либо трудностей. — Не спится, забей. — выдавливает Чернышев. Сейчас он не в том положении, чтобы жаловаться на подарок, высока вероятность оказаться и вовсе на улице. — Неудобно? — еще один несвойственный вопрос. Андрей начинает волноваться, что у Димы жар или чего похуже. — Может быть. — скомкано отвечает тот. Дима вздыхает и опирается телом о дверной проем, помочь все-таки хочется, а как не знает. Точнее, знает, причем прекрасно, и уверен, что Андрей знает, вот только слишком много на сегодня риска и взвешивания. Молчит, не то чтобы думает, скорее дает себе самому время, пересчитывая звёзды за окном. Была ни была. — Хочешь, ну… — тянет Дмитриев, бегая глазами по всей кухне, вырисовывая взглядом кривые узоры в воздухе. — Да не, на стульях не очень хочу. — перебивает Андрей, даже немного раздраженно. — Нет. В кровати… — неловко заканчивает Дима, почесывая затылок, — Только я уступать не буду, на краю уместишься. Чернышеву даже ответить нечего, он молча сглатывает и кивает, неуклюже поднимаясь с пола. Он прекрасно знает, как тот ценит свое личное пространство и не любит к себе подпускать.

***

Андрей ныряет под одеяло, и тело пробирает резкая дрожь от резкой смены температуры. Весна весной, но на полу спать — идея плохая, холодно. Дима садится на край и озадаченно сверлит взглядом кровать. Появилась проблема, о которой он даже не задумывался, хотя это довольно очевидно. Одеяло то одно, а их двое. А Чернышеву плевать, он головой утопает в мягкой подушке и расплывается в довольной улыбке. — Спасибо, Дим. — невольно говорит он. Дмитриев почему-то давится. А знаете, да и плевать как-то на это одеяло, и так вполне себе нормально. Парень ложится рядом и натягивает край покрывала до самого носа. Несмотря на то, что Дима ясно сказал, что гость должен разместиться на краю, его, конечно же, никто не послушал, потому парень случайно касается чужих ног своими, а это невероятно смущает. Андрей до ужаса хитрый и настойчивый, не двигается ни на миллиметр, пользуется любимым приемом — игнорирование, а другому слишком неловко дергаться, как кипятком ошпаренный, остается только смириться. Ноги ещё полбеды, в ход идут руки, невзначай оказавшиеся чуть ли не у самого лица Дмитриева, когда Андрей переворачивается на бок. Последнее беспокоит не меньше, потому что парень не может не чувствовать чужой прожигающий щеку взгляд. — Ты как робот, на спине спишь? — интересуется Чернышев, по-дружески усмехаясь. Его голос стал значительно приятнее после долгожданной смены места на более комфортное для сна. — Может ты спать будешь, а не на меня смотреть? — язвит, стиснув зубы. — Ты близко, куда не посмотришь, все равно на тебя приходится. — Ну так отвернись, придурошный. — А мне так удобнее. — А мне нет. — А ты что, смущаешься? — хихикает Андрей, пододвигаясь еще ближе, чтобы разозлить. Нравится ему это, такие развлечения у человека. — Мне вообще похуй! — шипит Дима, пытаясь ладонью отодвинуть парня от себя. В их небольшой битве побеждает никто, так или иначе проигрывают оба. Дмитриев замирает, когда замечает чужое запястье в своей руке и хитрые глаза напротив собственных. Нога Андрея абсолютно случайно оказывается на Диминой. Чернышеву требуется чуть больше времени, он еще немного сопротивляется, пока не замечает полное бездействие с другой стороны. Поднимает взгляд и запутывается в волнах, бушующих в глазах напротив. И эта привычная тишина наполняется жгучей неловкостью, обдает жаром тела и перекрывает пути поступления кислорода в мозг. Дышать становится чем-то вроде невозможного. Двинуться — значит прекратить, а, по всей видимости, этого не хочет ни тот, ни другой. Потому они и предпочитают молча жечь друг друга необъяснимыми взглядами. Андрей расслабляет плечи, пока его голову кружит бальным танцем, он тянет руку к лицу напротив, что сейчас находится непозволительно близко, и аккуратно убирает со лба выбившуюся каштановую прядь. Тот не дергается, но таки роняет с губ прерывистый вдох. Чернышев на это лишь слегка улыбается. Чувство, наполняющее сейчас обоих, напоминает опьянение и бархатные крылья бабочек, щекочущих живот изнутри. — Жалко, без очков, нихуя лицо твое не вижу, — нарушает тишину Андрей, хихикая. — Завали ебало, — все, что успевает выпалить Дима, прежде чем делает контрольный рывок вперед. Прижимается к чужим губам, но дальше не идет, не уверен, что имеет право, дает шанс другому отстраниться. Но Андрея не нужны шансы, он давно уже все решил. Углубляет поцелуй, нежно мажет губами, отрывками цепляется за воздух. Дмитриев, обретая волю действий, позволяет себе приземлить руку на щеку Андрея, осторожно поглаживая мягкую кожу большим пальцем. Не то чтобы это первый поцелуй в их жизни, но голова взрывается также. Чернышев, вовсе не контролируя свое тело, рукой лезет под чужую футболку, и происходит это так автоматически, будто так и должно быть, будто репетировал много-много раз. Дима не может не удивиться, но отстраняться жадничает, потому кратко выдыхает в губы Андрея, после прижимается еще сильнее. Его рука перемещается с щеки в волосы, пальцами перебирает непослушные пряди, пока его тело обжигают ласковыми прикосновениями. Дальше Дмитриев не может, потому отстраняется, как бы ни хотелось обратного, и смотрит томно на лицо напротив, встречается с такими же пьяными глазами. — Андрей… — Я тебя тоже.