bye bye mon amour

я чувствовал, что омылся в чужой грусти, сияю чужими слезами. это было счастливое чувство, и с тех пор изредка испытываю я его при виде склоненного дерева, прорванной перчатки, лошадиных глаз. оно было потому счастливое, что лилось гармонично. оно было счастливое, как всякое движенье, излученье. был я когда-то раздроблен на миллионы существ и предметов, теперь я собран в одно, завтра раздроблюсь опять. и все в мире переливается так. в тот день я был на вершине волны, знал, что все вокруг меня – ноты одной гармонии, знал – втайне – как возникли, как должны разрешиться собранные на миг звуки, какой новый аккорд вызовет каждая из разлетавшихся нот. в гармонии не может быть случайности. музыкальный слух души моей все

знал, все понимал.

— В. Набоков, «Полное собрание рассказов», 1920-1951

***

когда мне исполняется двадцать три, я сжигаю за собой все попорченные и ныне вовсе бессмысленные мосты. и у моей новой квартиры оказывается совершенно другой запах, — как оно, собственно, и бывает при побеге из родных стен в новые, — чуждый, покинутый, едва ли неприятный. он слышится безмолвием, небытием, затерянностью, и я волей-неволей отпираю засаленную дверь кухонного шкафа в надежде заварить себе невкусный кофе. лучи солнца по-весеннему сверлят в темный один-единственный тюль, я делаю первый глоток, и мне становится легче, как бывает, когда выплачешь все слезы. пролетает четверть часа; с противным кофе покончено, стакан остается в раковине немытым; в голове вдруг всплывает вопрос, все ли соседи здесь живут в подобной обстановке. мое писательство почти оставило меня, но классическая литература западной европы по-прежнему ютится в каждой из моих сумок. наверное, совсем не будет лишним прикупить какой-нибудь дешевенький шкафец в угол комнаты, у окна, дабы не громоздить столы ненужным книжным весом. но я покину новое место не раньше завтра: слишком сейчас все тяготит. я исписываю парочку тетрадных листов жалким подобием прозы, перечитываю, затем без сожаления перечеркиваю. красивая писанина требует красивых мыслей, и я, самонадеянная идиотка, с жаром комкаю бумагу и отбрасываю в дальний угол. мысли у меня не такие, что нужны, а разрозненные, путающиеся, душащие мне горло. после кофе курить хочется сильнее обычного, но, как ни странно, в этот раз о табаке я вспоминаю не сразу; но стоит лишь исправиться — и тлеющая сигарета уже меж двух моих пальцев. мои размышления прерывает чуть слышный стук в дверь, и я тут же спешу тушить сигарету в кухне, по пути негодуя от того, что меня решили потревожить, вырвать из своих глубин. перед дверью я слегка поправляю волосы. со мной здороваются, мне приветливо улыбаются, протягивают комнатную драцену и спрашивают, купила ли я здесь квартиру. — снимаю, — отвечаю я, стараясь выдать улыбку как можно искренней. в метре от меня стоит высокая девушка, с большими и выразительными глазами, красивыми, пронзительными; улыбка, наверное, теплая, но губы, надо признаться, прекрасны; каштановые волосы бережно уронены на худые плечи. и вдруг я слышу шлейф, кажется, ветивера с ванилью, жасмина с мандарином. — заходите к нам сегодня, — предлагает она, стреляя в меня выразительным взглядом. — мы здесь, прямиком справа от вас. я благодарю её за любезность, бросаю вслед «постараюсь» и запираю дверь, затем стою минуту у порога и молча держу в руках своего нового зеленого друга или даже соседа. на часах доходит восемь вечера, а я, завернувшись удобнее в свое одеяло, вновь прокручиваю события прошлого года. результаты раздумий дают о себе знать почти сразу — голова начинает кипеть. и так сильно мне хочется дать себе обещание написать завтра что-нибудь толковое, связное, пусть и некрасивое, но есть ли всякий живой смысл давать пустые обещания? я вдыхаю запах безмолвия, пустоты, одиночества, внезапно вспоминаю о свежем приглашении новой соседки, ведь так она была добра и приветлива, а мне не довелось даже узнать ее имени… проползают ещё двадцать минут. сегодня зайти наверняка не получится. на следующий день я, как и планировала, обзавелась книжным шкафом. отныне комната больше не выглядит до ужаса пустой и бесцветной (если только едва), но кухня по-прежнему приносит мне умножение тоскливости, и, взяв стакан с кофе, я расправляюсь с ним в комнате за чтением пруста. взгляд падает к окну: на подоконнике покоится мой новый зеленый товарищ, и я снова вспоминаю о вчерашнем недознакомстве, поднимаю себя не без усилий с кресла, тушу сигарету о блюдце, вновь приглаживаю у зеркала волосы и, собрав волю в кулак, отпираю дверь.

***

она встречает меня не менее любезно, чем вчера. уголки её губ, когда она говорит, слегка приподнимаются, и я подмечаю про себя некое ее очарование. белое ситцевое платье покрывает очерк, на шее свисает кулон из золота, а сама она вновь меня о чем-то расспрашивает. я осторожно переступаю порог: из небольшой квартиры веет чем-то непонятным, чуть даже странноватым, но теплым и уютным. я невольно думаю, что, наверное, именно так пахнет забота. стены украшают картины неизвестных мне художников, такие же (о горе) выразительные, как и глаза моей новой знакомой; на одной из картин изображены две женщины, обнаженные и держащиеся за руки. девушка предлагает мне пройти на кухню, и я, конечно же, соглашаюсь коротким кивком. кухня этой квартиры полная рознь моей нынешней сколь-нибудь потому, что здесь нет места пустоте. такое всё со вкусом обставленное, излюбленное и живое. — мы ведь даже с вами не успели толком познакомиться, — подливая мне в стакан чаю и смеясь, говорит соседка. и смею я только в жуткой неловкости едва улыбнуться и нерешительно начать произносить свое имя, как дверь в коридоре кто-то отпирает, далее она виновато-любезно просит меня подождать и скрывается с глаз. я отмечаю, что чай оказывается необыкновенно вкусным, в нем мне распознаются листы мяты и нотки шиповника (мне хочется отказаться от кофе в пользу такого чая); в коридоре слышатся женские голоса, а я в ожидании роняю руки себе на колени. ждать долго мне не приходится: со мной здоровается новое лицо — почти приветливо, почти любезно, почти в полуулыбке. и новая особа оказывается ниже той, что мне уже знакома. невольно столкнись я с ней не здесь, напротив, на улицах, я бы выдвинула предположение о её врачебной профессии: ровна и сдержанна, глаза несколько холодные, темные волосы уложены в аккуратный пучок. — теперь будем соседями? — она усаживается напротив, не спуская с меня глаз. — мы даже познакомиться не успели, джейн, — произносит высокая и достает с дальней полки конфеты. я не смотрю на неё, но чувствую в её голосе согревающую улыбку. — джейн. и далее хорошие манеры: мне протягивают руку, я пожимаю ладонь, — она оказывается холодной, но приятной. — джису. жалость: я вновь заглядываю в холодные глаза и кажется мне, что ладить мне с ней будет непосильно трудно. — и моя нежность, — джейн слегка касается чужой спины, — лалиса. мы перекидываемся о том да сем. оказывается, лалиса учится на филфаке, читает массу книг, львиная доля которой русская литература, а джейн — изумительно — и вправду врач. с интересом они спрашивают обо мне, а я отвечаю односложно, потому что, собственно, и рассказывать мне нечего. ещё долго у себя в постели я размышляю о том, как всё-таки гармонично (или не очень) они смотрятся вместе. моя нежность… надо же… а ведь мне казалось (и по сей день), подлинной любви, о которой столько запевают в песнях, о которой с яростью пишут на книжных страницах, увы, не существует. во всяком случае, мне любить той самой любовью не хочется. гляди, друг, повсюду тонны лжи и обмана, эгоизм и тщеславие, грубость и хамство. я провожу щекой по подушке и невольно гадаю, сколько времени эти двое склеены друг с другом. ведь если совсем недавно, тогда, быть может, оно и понятно. но что, если продолжительно — два, три года? заканчиваю, вновь я ковыряю скальпелем у себя в голове. и почему каждую ночь мне засыпается с трудом?

***

все утро я провожу в комиссионке за три квартала от моей новой квартиры, далее, лежа в сухой майской траве, беспечно дышу в небо, на уличных лавочках пытаюсь в сочинительства. спустя три понедельника прелестные соседи приглашают меня погостить к себе по-новой. пожалуй, мое общество им приглянулось (во всяком случае мне хочется так думать), и в настоящий раз я отсиживаю конечные дневные часы за кружкой противного кофе (к несчастью, с чаем мы оказываемся не близки) у себя в кухне, наблюдая за тем, как за окном хлещет дождь слепящего света, и попутно отсчитывая минуты. на часах близится девять вечера, а мы, покинув обеденный стол, падаем на мягкие кресла в уютно обставленной гостиной. я чувствую, как в моих глазах медленно загорается огонек, когда примечаю большой книжный шкаф, сплошь уложенный самой различной литературой, начиная буниным и заканчивая профессором рейном. госпожа филолог и госпожа хирург — прелестный тандем, и не следует больше ничего добавлять. мне колется невесть почему распроссить лалису о её путешествиях в бескрайний мир книжной классики, выявить предпочтения в романах, писателях, но я себя, конечно, останавливаю. она, видимо, угадав в моем взгляде желание, берет инициативу в свои руки: — вы ведь тоже много читаете, правда? — она переводит глаза с меня на джейн. я даю положительный ответ. — мне так нравится набоков… в голове невольно всплывает лолита, произведение, повергнувшее меня в шок и оставившее после себя должный осадок, затем камера обскура, ударившая по моему лицу с десяток раз. всегда, читая набокова, мне хочется ругаться и плеваться, но стоит признаться в том, что его писанина поглощает читателя своеобразным стилем и омерзительным злом. я отвечаю, что однажды мало-помалу знакомилась с его творчеством, но отдаю предпочтение мопассану и гессе. и она, услышав это, почти рассмеивается, смотря на джейн мельком. — слишком для меня серьезная литература, — и весь ответ. часом позже, когда мы вновь втроем разговорились о том да сем, лалиса принимается вслух читать рассказы бредбери. я откидываю голову назад, к мягкой спинке кресла, и даю себе насладиться беспечным слушательством. о как она насыщает фразы писателя нежностью и требуемой им сердечной теплотой, — эти фразы, казалось бы, написаны для её голоса… джейн, пальцами слегка приминая перьевую подушку, смотрит на лалису с достоинством, немым восторгом, и я ловлю в этом взгляде пылкие чувства. как ни крути, я с ними сближаюсь: два месяца регулярного общения дают свои плоды. и, наверное, мне хотелось бы назвать все это новой дружбой, но сердце не может решиться. они больше не стесняются при мне друг друга целовать. по началу поцелуи были короткими, несколько смущенными, отдавались они слабой краской на лицах обеих. сейчас, проводя своё время за увлекательной книгой моэма у них в гостиной, я слышу, как на диване, что напротив, они обе сполна предаются нежности. пальцами джейн проводит по чужим изгибам шеи и целует партнершу с осторожной страстью, слегка оттягивает к себе нижнюю её губу, чуть прикусывает, а после — улыбается довольной улыбкой. лалиса в промежутках шепчет ей «милости и мимими», тихонько посмеивается, малость поддразнивает и вновь тянется к чужому лицу за новой порцией поцелуев. вероятно, они щедро друг друга дополняют: иначе как же назвать тот самый контраст меж ними? у лалисы полный порядок с чувством юмора, у нее прямо глаза горят время от времени отпускать какую-нибудь шуточку в адрес джейн, мой, либо вовсе же третьего лица. периодически с её губ неосторожно слетают маты, но все они (ради всего святого) только сильнее подчеркивают ее миловидность. а как она любит забавляться разного рода фактами, историями, другими умопомрачительными вещами… я, бывает, слушаю ее, и уголки моих губ машинально приподнимаются, без остановок все смотрю в ее горячие глаза, а она широко улыбается, жестикулирует, сама от себя тешится. а у джейн, напротив, едва ли будто отсутствие комического таланта. может быть, именно поэтому она еле заметно реагирует на некое ребячество, либо же, увы, не реагирует совсем. и в такие моменты я замечаю, как оживленность лалисы рассказывать сводится к глухому нулю. все же пустота меж ними есть, думаю я, усевшись в комнате своей неуютной квартиры и отхлебывая со стакана крем-соду. если не считать этих весьма неприятных мелочей, у них, кажется, все чудно: им прелесть как нравится вдвоем свободно фланировать по ночным улицам туда-обратно, по собственной неуклюжести ронять шарики мороженого из вафельных рожков прямиком на асфальт, в парках устраиваться под согревающими душу ветвями лиственницы и подолгу кусать друг другу губы. изнеженная картина художника-мученика: среди нескончаемой зелени лалиса, повалившись на плед, учит английский по учебникам и словарям, а джейн, почти съежившись, увлеченно дочитывает заключительные страницы морфия.

***

в теплую августовскую ночь я всецело отдаю себя писательству, и потому курить хочется еще сильнее. моими мыслями наверняка можно выжечь потолок: мною овладела потрясающая идея истории подлинной любви с трагичной концовкой. что может быть романтичнее авиакатастрофы, спрашиваю себя я, — по глупости улыбаясь, — и так я рождаю на свет первое предложение моего ценного (и по окончании, конечно, блистательного) труда. я пишу в тетрадь и параллельно неволей вслушиваюсь в отдаленный автомобильный шум моторов за стеклянным окном, человеческие голоса-крики, но тогда — концентрация требует свое — решаю закрыть окно напрочь, дабы провалиться в оглушающую меня тишину. внезапно, провозившись с писаниной около часа, слышу за стеной едва уловимые то ли ругань, то ли говор, но вот что действительно важно: мне не следует отвлекаться никогда и ни за что, ведь теряются нити мыслей быстро и едва ли не безвозвратно, после долго мною ищутся, и я, бывает, часто вспыхиваю яростью, понапрасну исписывая каракулями чистые листы. о любви мне писать чуждо, но, как говорится, чем не случиться чуду, а в повседневности сочиняются мне обычно на темы жизни и смерти, горького вечного движения. спустя еще час я по-прежнему с головой в себе. и пусть детальные описания у меня выходят гаже всего, но, почему не знаю, все кажется, что мои труды обязаны окупиться по крайней мере благодаря тому, что буду я вновь подобно раньше, — клянусь всей искренностью, — начиная с сегодня, проводить бессонные ночи за письмом. руки мои вздрагивают: раздается тревожный стук в дверь — три раза. и здесь мне отчаянно хочется верить в то, что, мол, бывает, померещилось, ибо не хочется, как мне не хочется отпирать эту злосчастную дверь. по видимому, вдохновение впервые за долгое время жадно било из меня ключом, и я, не решая оставлять свое занятие, лишь бросаю насупленный взгляд в сторону коридора. когда звуки за дверью прекращаются, на бумаге чернильная ручка завершает очередной абзац. как чертовски непреодолимо жаль: спустя несколько мгновений вновь три стука в дверь, — мне хочется прокричать, не покидая дивана, мол, на дворе ночь, идите к черту, но строгое воспитание отказывает мне такое сотворить. но стоит мне лишь отпереть, как начинается интересность: я застаю джейн, с которой нас разделило уходящее лето. «её нет» раздается в дверном проеме поначалу отчетливо, далее неким эхо в ушах: пальцами она сжимает воротник моего кардигана, смотрит в упор, продолжая уже шепотом повторять: «ушла, ушла, ушла», и я машинально завожу её к себе, торопливо и с трудом запираю дверь на ключ, пару раз вслух выругиваюсь, негодуя на себя оттого, что до сих пор в этой квартире не смазаны как следует дверные замки, спешно оборачиваюсь и застаю инфернальную картину: джейн медленно сползает по стене вниз. еще мгновение — и сидит на холодных, ярко выкрашенных досках. — кто ушел, джейн? — с губ моих срывается вопрос, и я чувствую, как пустота нещадно поглощает его. она роняет руки на колени и смотрит перед собой, затем вполголоса произносит: «впервые отведал я смерти, а у смерти вкус горький, ибо она…» «…рождение, трепет и страх перед ужасающей новизной» — хочется закончить мне фразу из прекрасной книги, но, увы, непонимание вовсю овладевает мной, а в голову лезет отвратительная догадка. — лалиса, — джейн на секунду поднимает на меня стеклянные глаза, и только сейчас, когда она берется пройтись пальцем по увечью, я отчетливо лицезрею на ней безумный след свежего скандала в виде удлиненного пореза на внутренней стороне ладони, который слегка кровоточит. мое лицо обжигает чем-то горячим, а руки и ступни обдает ледяной водой по большей части оттого, что мне неведомо сполна понять чужие чувства в эту минуту. и сквозь туман безмолвия я разрешаю себе осторожно, почти незаметно опуститься коленями на деревянный пол, тяну руку к плечу, что рядом. — пойдем к дивану, ты мне все расскажешь. — не пойдем, — отрезает джейн, стряхивая ладонь с себя, словно грязь. мне становится тяжко, ведь не мне знать и ведать, что говорить и делать в подобном положении, но в одном я была уверена: это затишье перед смерчем, смертью. теперь я стараюсь мысленно представить лалису в нескольких деталях: категоричная полемистка во всей своей красе, о черт, да ей точно в этом нет равных: она является совершенным мастером в вещах, в которых разбирается, — к примеру, ей думается, что булгаков не заводил детей из детоненавистничества, — её мнение есть факт, причем неоспоримый, и в случае ошибки даст она голову на отсечение, потому и высказывается всюду открыто и непринужденно, а найдись хоть кто-нибудь, кто имеет абсолютно противоположное представление — вновь — о личной жизни булгакова, жаркой дискуссии не миновать. она — безобидно подтрунивающая над другими озорница, пускай давно повзрослевшая; ей чересчур нравится ловить на себе внимание джейн, другие её попусту не интересуют; в дружеском кругу, из былых рассказов джейн, в силу своей сердечности она, лалиса, заслуженно занимает некую материнскую роль, и я, впервые услышав об этом, благодарю судьбу за ценного друга; такая прыткая, уверенная, чересчур прелестно-миловидная — к счастью или к не, до нее мне не доводилось видеться со столь живыми в бесцветном для меня мире. представления вперемешку с воспоминаниями меня оставляют, и я виновато опускаю голову вниз, на одежде замечаю следы чужой крови. джейн по-прежнему сидит неподвижно, жмуря глаза. та рана на ладони, кажется, больше не кровоточит, оставя после себя щедрые лужицы крови на коже. — джейн, — тихонько зову я в глухую пустоту. — тебя следует перевязать. она отвечает мне, мол, никакие порезы и даже выстрелы из револьвера не в сравнении с тем, что в эту минуту творится с ее сердцем. после услышанного моему телу становится зябко. — осталось ли от него хоть что-то живое? — задает риторический вопрос в бездну, склонив голову, и сжимает от бессилия собственную голову. словно атомной бомбой, словно бомбой, господи… стакан с водой перед джейн становится полон, и я неспешно отыскиваю в пыльных шкафах кухни таблетки снотворного, отсыпаю с маленькой невзрачной баночки две штуки и кладу на стол. она ругается, просит третью, напоминает мне о том, что она как-никак врач, и мне, конечно, в таких случаях следует ей повиноваться и вовсе не распоряжаться как мне заблагорассудится. когда на дне стакана остается всего-ничего, внезапно накатывает страшная стихия — гроза, и мне в эту самую минуту кажется, что вóды в океане стремительно поднимаются, что вот-вот весь мир потонет; она будет бить по всему вокруг с титанической силой, беспросветно, нескончаемо. я чувствую, как моё собственное сердце разрывает от волнения и страха, и все, что сейчас делаю — беру и закладываю руки в карманы поглубже, вслушиваясь в разразившуюся стихию; и кажется, что совсем скоро, спустя минуту или две мою квартиру нещадно зальет слезами горечи и утраты. о да нет же, это не слезы каковы они есть, это подлинный истерический припадок во всей своей красе. когда снотворное дает свои (столь долгожданные) плоды, я укладываю джейн на кровать, перед этим заботливо её застелив. и пока ещё доносятся жалобные бессвязные речи, не забываю и про ладонь: бережно перевязываю. на часах близится пять утра, а сна у меня ни в одном глазу. в голове лишь джейн и лалиса — страстно целуют друг друга, усевшись в своей гостиной, затем громко скандалят где-нибудь на кухне. и только сейчас я не без досады понимаю, откуда сегодняшним вечером доносились едва слышные крики за стеной моей комнаты. теперь, увидев сию картину воочию, я более чем уверена, что любви не бывает у людей оттого, что либо любить друг друга они не умеют и не учатся, либо умеют, только безответно — не вовремя. с трудом вновь прикрываю глаза. о как мне не хочется заглядывать в завтра, ибо ничего оно хорошего принести не сумеет. я кутаюсь в свое одеяло поглубже и безмолвно выругиваюсь на жесткость дивана. — джису… — вдруг слабо шепчут чужие губы. — я не сплю, — отвечаю в темноту и мысленно ищу догадки, почему же она проснулась столь быстро. и далее слышу людскую естественность после расставания сквозь чужие ручьи слез, мол, не смогу без неё, пойду вслед за цветаевой или маяковским, если всё-таки не вернется, не услышит… её нет, она повсюду. я (о, дура, дрянь, грешница! гореть же мне в аду за такие ругательства!) на почве ревности вновь высказала ей все нелестные слова, каковы только знаю. она страстно меня любит (я верю в это), просила множество раз не осквернять, не очернять, не устраивать сцен, истерик и всего тому прочего безобразного и отвратительного, предупреждала расставаньем, и ты думаешь, меня остановило? смотри же, она ушла, видать, все же не остановило. о как я противна себе… терпеть не могу, но возненавижу ещё сильнее, и лето с зимой, весну с осенью возненавижу тоже, горе! она уникальна, она так уникальна, представь себе! как я ее люблю одному лишь богу известно… она должна вернуться ко мне, иначе мне не жить. джейн слабо договаривает слова, особенно подчеркивая последнее «мне не жить», затем, ещё раз всхлипнув, умолкает. засыпает, думается мне, и я вздыхаю и наблюдаю за окном отголоски августовского рассвета. просыпаться утром мне не хотелось. в полдень я выкуриваю четвертую сигарету, после заливаю кипяток в стакан с кофе и чуть отхлебываю. наверное, все же плакало мое творение, — исписанный лист успешно оказывается в урне с кучей мусора. в моей комнате ещё спит незваный гость, и я думаю о том, что хорошо бы сходить до магазина, прикупить ещё сигарет и продуктов к обеду. на лестничной клетке, у соседней двери я обнаруживаю конверт с письмом. никаких почтовых марок. значит, не от почтальона. и когда просыпается джейн, вся отекшая и «изувеченная», я зову её выпить черного кофе, но она, конечно же, отказывается, свесив ноги с кровати и пустым взглядом сверля деревянный пол моей квартиры, и тогда я протягиваю ей письмо в белом конверте. я закуриваю пятую, она торопливо разворачивает лист. «джейн, знаешь, я устала застилать землю слезами. этот адов круг должен разорваться. не ищи меня, умоляю. чем усерднее ты будешь искать, тем быстрее я буду бежать. я вечно любить тебя буду. но, пожалуйста, отпусти меня». никаких речей на десяток листов. упоминаний о возвращении нет. джейн читает от начала до конца несколько раз, затем, сжав руками колени, ежится и почти рыдает. — взять и отрезать — дело плевое, — выкидывает она, обхватывая себя крепче. — как легко ей это удалось… мне хочется возразить, но не издаю ни слова. теперь я готова поклясться в том, что пострадалец здесь лалиса. и никто более. желая прервать жалобные стоны, я решительно спрашиваю: — что за ситуация вчера была на почве ревности? — она охладела ко мне, и я, из зависти её друзьям, осквернила её. теперь-то мне все стало ясно. конечно, любой другой на моем месте осудил бы джейн, составил целый обвинительный акт против, но меня пробрала лишь жалость. выходит, что картинка гармоничных отношений — просто-напросто чудная оберточка. и здесь думается, что моей начатой работе, что в урне на кухне, надо бы гореть ярким пламенем. да, совсем невесело, прискорбно. джейн сворачивается в калачик и стонет без умолку, а я молча тушу сигарету прямиком в стакане с кофе и все смотрю, смотрю на то, как человеческое сердце умеет болеть и разрываться.

***

как бы я хотела встретить тебя заново, слышишь? тягостно-горько, как тягостно-горько на сердце становится, когда понимаю, что невообразимо люблю, до почернения в глазах, до всякой дрожи в коленях. к чертям же все книги: никаких на свете слов, даже самых правильно к месту подобранных не хватит на то, дабы хотя бы приближенно постараться излить, какую бурю нежных чувств питаю я к тебе. да ради всего святого! меня режут наживую, сжигают дотла, выворачивают, две тысячи раз на дню ломают, по мне нескончаемо колесят ряды страшных фур. мне забыть тебя немыслимо. пожалуйста, услышь. быть вместе, увы и ах, больше мы не можем, нельзя значит. за столь грубые ошибки меня прости, умоляю, прости. никогда, никогда не вернешься ты ко мне.