roulette.

Ксено стоит перед железной дверью. На ней ярким красным цветом горит надпись «open», а еще выше, голубым, название заведения: «buckshot roulette». До данного момента ему приходилось перебороть свои сомнения, чтобы открыть первую дверь — ту, за которой была лестница вниз к этому месту. И вот, ему снова приходится делать выбор — открывать или нет. Он уже думал об этом. Если откроешь, ты окажешься в незаконном помещении с, вероятно, кучкой головорезов, которым плевать, что будет с их жизнями, лишь бы вкусить азарта. Откроешь, и примешь устное согласие на своё убийство, может даже от собственных рук. Откроешь и тебе выпадет шанс, получить крупный денежный приз, взамен на чью-то жизнь. Опасная эта вещь — играться со смертью. Но если не осмелишься, ты потратишь своё время на дорогу и переживания зря. Ты пришёл сюда с целью, а цель слишком высокая, чтобы разворачиваться прямо сейчас, продолжая свою никчёмную, бренную жизнь, будто ты никогда не стоял здесь. И с другой стороны, ты можешь поискать иной способ достичь своей цели, менее смертельным способом. Например, купить лотерейный билет с ближайшего привокзального ларька неподалёку. Или вовсе, изменить своё желание. Сменить работу и больше не думать о каких-то финансированиях. Устроится каким-нибудь баристой, а после смены увлекаться наукой столько, сколько влезет. Уингфилд перебирает все "за" и "против". Все пункты были равноценными, он не отдавал чему-либо приоритет и таким образом вышло, что "против" — на 20% превосходит "за". Весомо. Достаточно, чтобы развернутся и пойти домой, как ни в чём небывало. Он вздыхает. «Глупости», — в мыслях говорит учёный. «Я просто не в себе», — заключает он же. Верно, Хьюстон. Решать свою судьбу спустя день от отказа финансирования твоего проекта — порыв эмоций, детская белиберда из ряда «я выиграю и всем покажу, что они неправы». Вот же стыд. Проебал такой хороший выходной на какую-то ересь. Тебе тридцать, а не пятнадцать, чтобы делать, что вздумается, не напрягая мозги о завтрашнем дне и последствиях. Ксено хлопает себя по промокшему от уличного дождя лицу и разворачивается. Такие же мокрые туфли неприятно хлюпают, пока тот поднимается по лестнице к выходу. Отвратительный день. Совсем неэлегантно. И стоило же ему узнать об этом месте, вообще. Езжать из собственного, на минуточку, штата, чтобы постоять под дверьми минут двадцать, разочароваться в себе и свернуть. Молодец, исследователь NASA, просто так держать, нахуй. Как всегда, впереди планеты всей. Снаружи сильный ливень. Чёрт побери, да какого хрена? Один раз за всю свою жизнь перед выходом он не поинтересовался погодой и вот тебе, езжай, называется, домой в полном говне. Ксено чуть ли не рычит себе под нос, пытаясь заказать такси обратно на мокром экране телефона. Ещё и сеть здесь хреновая. Просто отлично. Мы прекрасно поняли какую глупость совершил он, ладно, но зачем добивать его окончательно? Чтобы что? Бог, при всём его отсутствии, ясное дело вставлял Хьюстону палки в колёса его инвалидной коляски. Он придёт домой, развалится в грязной и мокрой одежде на кровать и разрыдается, ни то от злости, ни то от жалости к себе. Как же он ненавидел вести себя глупо. Особенно сейчас, когда перед этой первой дверью он уже был готов играть в рулетку на смерть — ради каких-то денег, которые даже не покроют половину его проекта. Поведение настоящего учёного, поглядите. Телефон вырубается от холода. Ахуительно. Нет слов даже — Ксено сказал в своей голове уже всё, что думает о происходящем. Ему следовало бы вернуться в тот переход между двумя дверьми, там и отогреть телефон, как минимум, не мёрзнуть здесь и не жаловаться потом, что ещё и приболел в такой прекрасный день. Но исследователь стоял. Фильтровал произошедшее, сложив руки на глазницах. «Пизде-е-ец...» — единственное, что выдавал мозг. — Игрок? — крайне неожиданно раздается около, хриплым голосом. Ксено от испуга дёрнулся и стукнулся затылком об стенку. Он даже не слышал плеск луж от шагов. Неужели его настолько подводит сознание, что даже услышать что-то такое обычное Хьюстон был не в состоянии? — С людьми, обычно, здороваются, молодой человек, — съязвил учёный просто из привычки. — Приношу извинения. Здравствуйте. Наконец, Уингфилд обращает внимание на то, кто перед ним. Симпатичный мужчина с зонтиком, его возраста. Блондинистые волосы, хорошо сложены назад, кроме единственной прядки, выбивавшейся прямо на лицо, загибаясь у носа. Глаза — изумруды, даже без солнца, будто блестят сами по себе. Их хорошо подчёркивает косметическая подводка, сводясь в красивые, ровные стрелки. И, конечно же, интересная тёмно-красная помада, пачкающая собою сигарету в зубах. Кажется, Marlboro. Этот парень точно обладает хорошим вкусом, в макияже — уж точно. Было ещё кое-что, но, пожалуй, неудивительное — шрамы и швы на лице. — А вы, я полагаю.. дилер? — сходу опознает Ксено. — Быстро угадали. В вас я не сомневался, — лёгких смешок. Парень вдыхает дым и после, эстетично выдыхает. Обворожительно. — Покурим? — Наша игра уже началась. Мы опаздываем. — Вы всё равно собирались уходить, разве нет? — С чего вы взяли? Действительно, с чего, Уингфилд? Ты, как человек принципов, приехал сюда, задолго до нужного времени, простоял перед одной дверью, потом за другой, а следом вышел к чёртовой матери — и вправду, с чего это вам уходить? Но важнее всего, почему ты не согласился со словами дилера? Почему ты начал спорить, как и всегда? — Игроки часто уходят перед игрой. Я подумал, что вы стоите здесь, потому что ждёте такси обратно. Извините, — спокойно отвечает парень. — В таком случае, я быстро докурю и мы пойдём. Из швов на щеках иногда выходит табачный дым. А это уже выглядит мерзко. Ксено неуютно. Закопал себя в яму — намеревался уйти, а теперь обязуется сыграть в смертельную игру. Судьба явно имеет на него свои планы. Ни в коем случае не виноват он сам, точно нет. Не он же сейчас продолжает стоять со своим соигроком под зонтом, ожидая, когда сигарета дотлеет до фильтра. И не он дал молчаливое согласие, не отказавшись сразу. Чёрт, Хьюстон.. у нас проблемы. Дилер кидает окурок под ноги из привычки, размазывая ногой. Она бы всё равно потушилась в луже. — Стэнли Шнайдер, — представляется парень, протягивая руку для пожатия. — Вот так просто раскрываете свои имя и фамилию? — В конце игры останется один выживший. Умру я — эта информация мне загробную жизнь не усугубит. Умрете вы — ее никто не узнает. Перейдём на «ты», как идейка? Резонно. Ксено чуть напрягается от упоминания смерти, хотя прекрасно осознает, куда идёт и что там будет. Тогда почему пальцы дрогнули? — Так уж и быть, на «ты». Зови меня.. Доктор Икс. Чтобы не казаться перед дилером неуверенным слабаком, который не ушёл просто от стыда, учёный пожимает тому руку ответно, в честь знакомства и, пожалуй, последнего дня их встречи. Стэнли ухмыляется, будто читая мысли.

***

— Знаешь правила игры? — спокойно спрашивает Стэн. Тусклая темная маленькая комната, освещённая лишь одной потолочной лампой над игральным столом. Из-за подобного освещения, от соигрока видна лишь передняя часть, — позади так сумрачно, что кажется, будто за спиной он вполне мог бы спрятать оружие. Загадочно и страшно. Здесь пахло сыростью, кровью и порохом. Ксено слышал перед приходом звук выстрела и чей-то приглушенный, предсмертный стон. Тело продрало дрожью и животной паникой, будто охотились на него. Особенно становится страшнее, когда ничего не видишь. Всё, что ощущаешь — крепкую ладонь Шнайдера, кажется, тоже в рубцах от шрамов. Играть здесь и оставаться в выигрыше без приза, видно, очень болезненно. Зачем ему всё это? Хьюстон услышал вопрос, но не ответил сразу. Он колебался. Теоретически, он мог уйти сейчас, когда игра ещё не началась. Просто сказать «я хочу отказаться» и уехать восвояси. Учёный буквально слышал чью-то смерть и совсем не был уверен, что он-то одержит победу у чёртова профессионала. Это глупо. Очень глупо, Уингфилд. — Эй, Док. Вот бы вернуться к себе домой и вырезать этот момент из жизни. Лечь на кровать и завернутся в одеяло сарделькой, продолжая жить, как обычный человек. Исследователь сделал бы себе тёплый кофе с маршмеллоу и включил самый мерзкий, драматический фильм с романтикой, чтобы, как и обычно, плеваться желчью и фукать на любое проявление заботливых жестов у героев, да в целом на всё низменное, человеку, присущее. Это его любимое занятие — принижать то, что ему заранее не понравится. — До-о-ок. У нас время ограничено. Ещё, наверное, в этот раз Ксено пригласил бы кого-нибудь домой. Близких друзей можно по пальцам пересчитать и выйдет ровно один — Бьякуя, мерзавец. Хм, что ж, нет, ошибся — полтора пальца. Сэнку был тоже неплохим парнем, но ему не по возрасту. — У тебя нет выбора: ты будешь играть, даже если уже передумал. И здесь Хьюстон поднимает голову на Стэнли. Дилер стоял около него, сидящего на стуле, и смотрел сверху-вниз недовольным взглядом. Но только слегка. — Нет? — Нет, — повторяет отчётливо Стэн. — И ты бы всё равно не ушёл. Ксено отворачивает голову от него, безнадежно. Задумался. Хотя, чему здесь думать уже. Ему некуда уходить. Он и не собирался, да, возможно дилер и прав. Отсюда и начинается точка невозврата. Осознание и ответственность за его жизнь медленно ложатся на плечи, оседая тяжким, удушающим грузом. Он сам виноват. — Первый раунд обычно проходит быстро, но часики всё равно тикают, Икс. Спрошу ещё раз: ты знаешь правила игры? — ...Не подробно, — тихо отвечает Уингфилд, наконец. — Тогда, попрошу обратить внимание на моё объяснение. Шнайдер отходит от места игрока, уходя куда-то в темноту, но недалеко, связи с размером помещения. Кажется, там стоит кто-то ещё, что ли помощник в проведении игры. Не видно от слова совсем, но Ксено больше и не важно. Пусть его убьют сразу в первом раунде, первым ходом. Он не хочет ощущать этого стресса. На стол кладут дробовик. Отличный способ отрезвить разум исследователя. — Игра донельзя простая, здесь не нужно иметь много опыта, чтобы выиграть. Всё завязано на удаче, как в русской рулетке. Ты играл когда-нибудь? — ..Нет. — Тогда эмоции от сегодняшнего вечера будут незабываемыми.. — хмылится не очень весело дилер. — В ружье есть два типа снарядов: холостой синего цвета и боевой, красного. В свой ход, игроку предоставляется выбор, выстрелить в себя или в другого игрока. Если выбрать себя и попасться на холостой патрон, то есть возможность совершить дополнительный ход. В остальных случаях — ход передаётся другому. Попав в кого-то красным снарядом, он теряет одну игровую жизнь. В каждом раунде их разное количество. Стэнли объясняет это так, словно боевая пуля совершенно безопасна, а принёс он водяной пистолет. Ксено нервничает и от того слушает внимательнее. — Всего раундов три. Пока в последнем раунде у кого-то не останется одна жизнь, стреляем не по жизненно важным местам — плечи, ладони, пальцы, хм.. Куда не жалко, так сказать, — по чужим шрамам Уингфилд понимает, что парню напротив не жалко в себе совершенно ничего. — И, соответственно, два раунда в дробовике обычная дробь в третьем — картечь, — Стэнли говорит что-то помощнику и тот, судя по звукам, куда-то быстро уходит. — Начало игры, как обычно, разогревочное. Будет только две игровые жизни. Хьюстон сглатывает, глядя на оружие с опаской. Как-то слишком резко и быстро кивает. — Это необязательно, но с другими людьми, я добавлял дополнительное правило, чтобы было интереснее. Каждый ход игрок, может задать другому любой вопрос и тот должен ответить на него только честно, — в стороне Шнайдера засветился огонёк зажигалки. Он курил. — Обычная беседа для разряженной обстановки. Остались вопросы? — Да, — едва уверенно говорит исследователь. — Зачем ты докуривал сигарету на улице, если и в помещении спокойно себе это позволяешь? Дилер ласково улыбается. Он присаживается на свой стул, напротив оппонента. Ему-то нестрашно, он уже играл в рулетку несколько раз. Оказывался на грани смерти, видел умирающих людей, но продолжил заниматься этим до сих пор. Зачем? — Может, дал тебе дополнительное время подумать, оставаться тебе или нет? — он разговаривает достаточно дружески. И это вполне объяснимо — тот, с кем ты разделишь смерть, в моменте окажется тебе чуть ли не самым близким на свете человеком. — Я видел твоё волнение и противоречие. И всё же, ты не ушёл. Да, не ушёл. Сам же сказал, что не ушёл бы. В комнату возвращается помощник. Он подходит к какому-то прибору, прицепленному сбоку стола и включает. На экранчике отображаются четыре символа молнии — две жизни дилера и две Ксено. Затем, незнакомец кладёт свой кулак на середину стола и раскрывает пальцы. Под ладонью три патрона — красный и два синих. Тот убеждается, что оппоненты увидели и запомнили цвета пуль, и забирает их обратно, вместе с дробовиком, по всей видимости, заряжая. — Предлагаю первый ход дать тебе, Икс. Ага. Только разницы особо никакой. Уингфилд не хотел себя ранить. Ксено отдают оружие в руки и он сразу направляет его на Шнайдера. Здесь нет более верного хода. Если он выстрелит в себя — либо словит пулю, либо нет. Если выстрелит в другого — либо попадет в Стэна, либо в следующем ходу будет шанс пятьдесят на пятьдесят, что попадут в него. Дилер сказал верно — всё зависит только от удачи. По крайней мере, в начале точно. — Куда тебе стрельнуть? — Всё на твое усмотрение, Док. Только не в голову и грудь, — Стэнли пожимает плечами и расставляет ладони вверх. — Но если не попадешь, мои жизни не пропадут и ты в тупую потеряешь пулю. В отличии от того, если ты промахнёшься в себя — там тебе вдвойне снимут единиц жизни. Вот уж спасибо за уточнение, блять. Ксено никогда не держал пистолет. Самое опасное, что было в его руках — самодельная маленькая ракета, которая взорвалась из-за просчётов. Даже на работе он больше следил за ракетостроением, нежели делал что-то сам. А теперь он вынужден дрожащими от стресса ладонями, держать дробовик и кое-как целиться в одно из чужих плеч. Только сейчас он замечает, что на левой руке соигрока не было безымянного пальца... Чёрт, только и представить, как он его лишался в этой игре — становится тошно. Да и просто — его здесь тошнит. Пот сползает с лица в тысячекратной мере, а ведь это ещё не целились в него. Ксено прикусывает губу и сильно жмурит глаза до звёздочек. Мысленно, он медленно считает: «Раз..», — Хьюстон, не верующий в Бога, молил у Всевышних прощения. «Два..», — всё так же в своей голове, он молил прощения и Шнайдера, даже если в душе бушевала ненависть к этой персоне. «Три.» Щелчок. ... Ничего не произошло. — Сожалею, Док. Твоего-то сожаления и не хватало здесь, грёбанный головорез. Ксено не мог опустить дробовик. Он замер. Информация доходила до его головы слишком долго. Нет, если быть точнее, она напросто не воспринималась и не хотела восприниматься. Он не верит. В него вероятно выстрелят, если отдаст оружие. Он не хочет этого. Ему страшно. Стэнли глубоко выдыхает и смотрит на свои наручные часы. Первый раунд, в лучшем случае, занимал около получаса, со всеми разговорами, шутками и прочими милостями. А без этого — дай бог десять минут. Но на один сеанс дают целых полтора часа. В начале своего пути Шнайдер не понимал, зачем такой срок даже в начале. Однако чем дольше он играл, тем больше осознавал — людям нужно много времени, чтобы смириться с неизбежным. Особенно, после первого проигрыша. Стэн не торопит его, но и давать ему растягивать время, так сильно не собирался. — Я стрельну, когда ты будешь готов. Я дам тебе на это минут.. 15. Понял? Уингфилд слышит, но ком в горле не даёт сказать и слова. Даже кивок головой становится непосильной задачей. — Тогда, опусти ружьё. Он не любил подчиняться. Но сейчас, кажется, выполнять советы этого убийцы, пока твоя голова не варит — лучшее из предложений. Ксено медленно, подрагивая, как кленовый лист, кладёт дробовик на стол. Теперь точно всё. Он. Передал. Ход. Конечная. *** Шла десятая минута. Конечно же, учёный считал всё это время. От напряжения, он запоминал любую мелочь — сколько сигарет выкурил Шнайдер за эти минуты, сколько миллилитров оставалось в банке пива, которую ему принесли, а ещё состав напитка. Он думал обо всём, кроме своего положения. Ему больше нечего делать. Не бежать же. Ксено, никогда не пил алкоголь и не собирался. Увы, сейчас, у него снова не было выбора. Спирт отлично помогал мозгу перестать анализировать происходящее серьёзно, а ещё отлично спасал от стресса, помогал высвободить эмоции и так далее. Только на сегодня в такой гадости были одни плюсы, кроме, непосредственно, вкуса. Если бы, опять-таки, у него был выбор, он бы взял вино, а не это. Дрожь спала. Ситуация заставляла проходить все стадии принятия за долбанные минуты. Ксено остановился только на апатии, если то оно и было. Ему не хочется ничего. Хочется абстрагироваться от мира, исчезнуть, провалиться под землю или не существовать — какое-то пространство, где он мог бы обрабатывать всё, что с ним случилось. И почему такой функции не предоставлялось?.. — Стэн, — хрипло зовёт Хьюстон. — Мы же договаривались, что с каждым ходом есть возможность задать вопрос, так? — Так. Ты хочешь спросить у меня что-то? — Это скорее просьба, чем вопрос. Расскажи мне подробно, что я почувствую, когда в меня попадёт патрон. Шнайдер вскидывает озадаченно бровь. — Чтобы добить тебя окончательно? — Какая тебе разница? Просто сделай это для меня. Неизвестность пугает. Даже если Ксено до сегодняшнего дня, никогда и не хотел знать, какого это — ловить пулю. Как для учёного и главного фаната науки, подробная лекция о чём-либо — хороший способ прийти в себя, заставить работать свою несчастную, головную коробку и наконец мыслить логически, а не эмоционально. — Как скажешь, Док, — Стэнли пожимает плечами. — Я выстрелю тебе в плечо и, если не промахнусь.. сперва ты почувствуешь сильный толчок, тупую, горячую боль, будто тебя ударили раскалённым молотком. Дробь не пройдет насквозь, но оставит на плече несколько дыр. Они не дойдут до кости, но тем не менее.. тебе будет трясти от шока до самого конца раунда. От плеча до шеи станет ужасно жарко, ты, возможно, перестанешь чувствовать свою руку вовсе, останется невыносимая жгучая боль. Каждый стук учащенного сердца будет весомо ощущаться в зоне поражения, пульсацией. А если посмотришь на то, что осталось от плеча — голова разболится от стресса и страха, словишь паническую атаку, попадешь в подпространство. Все органы чувств задействуют свои способности на максимум. Ты запомнишь буквально каждый запах, цвет, звук, оно будет перекручиваться в твоей голове раз за разом, а там уже тошнота, слёзы, навязчивые мысли... И при всём этом, тебя заставят сохранять сознание и мучаться. Из первой помощи можешь рассчитывать только на бинты, пока раунд не кончится. Просто супер. Отличное времяпровождение на вечер. Как же безвыходно чувствовал себя Уингфилд сейчас. От одного только рассказа о своём ранении чувствовалась тошнота, подходящая на язык. Хотя, признаться, это было полезно — стало на совсем маленькую капельку легче. Ксено смирился. Точнее, ему пришлось заставлять себя смирится, поддавив свои эмоции, далеко и надолго. Это не означало, что он ничего не чувствовал. Ему по-прежнему страшно и тревожно, но до мозга уже дошло, что его всякие оберегающие чувства здесь не помогут. Вместо них, теперь Хьюстон ощущал себя не в этом мире. Как будто его душа отделилась от тела и наблюдает за собою со стороны. Он всё ещё управляет своей физической оболочкой, но больше не воспринимает её своей собственностью. Да и весь этот день, теперь казался одним сплошным сном, кошмаром после тяжелого дня. Чем нужно было так накосячить, чтобы сидеть здесь? — Стреляй, Стэн. Плевать. Пусть его хоть пристрелят сейчас — на всё плевать. Дилер осторожно берёт со стола ружье, валявшееся без дела, ровно пятнадцать минут. Перезаряжает, двигая цевьё. Целится. Из оставшихся крупинок страха, Ксено жмурится, отводит лицо в сторону, чтобы не попало в голову и открывает левое плечо. В глубине души он надеялся, что патрон окажется холостым. Он выиграет чёртову лотерею и... Всё равно продолжит играть дальше. Глупо надеется — рано или поздно, его ранят. Если не сейчас, то потом. Надейся на лучшее, но готовься к худшему. Он кусает губу и задерживает дыхание. Выстрел. Темнота на секунду озаряется ярким светом. Точное попадание — поражена дельтовидная мышца. Ксено уже представлял эту боль через рассказ Стэна. Он не учёл одного — нужно возводить её в десятую степень. Содержимое патрона прошло внутрь плеча, разрывая ткани кожи и мышц. Из ран обильно сочилась кровь, красила одежду Уингфилда в неприятный, тёмно-красный оттенок и продолжала течь дальше, вниз по руке. Конечность не просто горела — ее жгло, как будто внутри всех кровеносных сосудов резко начала течь раскалённая до предела жидкость. Казалось, будто ему не просто прострелили руку — её нахер разорвало к чертям и именно по этой причине Ксено не мог ею двигать. Парень скрутился в спине и весь сжался, крича и рыдая от болевого шока. Его здоровая ладонь закрывала рану, но до ужаса безуспешно — кровь продолжала вытекать. Кислорода жизненно не хватало, как часто бы он не дышал. Голова гудит, трескается, разбивается на несколько тысяч осколков и колит их остриём мозг. Мысли превратились в сплошной ураган — вроде думается много, но одновременно не ясно ничего. Он перебирает какие-то варианты спасения, но ничего не подходит. — Не смотри, Икс. Ксено слышит и распознаёт голос Шнайдера, но понять, где он и что делает, не получается. Учёный хочет посмотреть, что происходит. Неизвестность пугает — но ему нельзя открывать глаза, он просто не выдержит этого зрелища, как и не выдерживает обычных ощущений. Его ладонь силой убирают с раны и испуганный Уингфилд только и мог продолжать кричать от паники, умолять оставить его и не трогать. Его не слушают — чем-то сильно перевязывают плечо. Организм собирается отключиться, но маячащий перед носом нашатырь не даёт сделать это. Он чувствует, что умирает. Всё плохо, просто ужаснейше — полнейший ад, где ему и суждено было быть.

***

Белая комната. Мягкая кровать. Свет. Тишина. Первый раунд закончился еще полчаса назад. Ксено не помнил, как он победил после повреждения плеча. Хьюстон не помнил с того момента совсем ничего, будто его там не было. Как он оказался в этом месте? Что с ним произошло в той комнате? Что сейчас со Шнайдером, который, судя по проигрышу, должен был поймать две пули и потерять две игровые жизни? Хьюстон не знает. После спада шока, его тело будто действовало само по себе. Он понимал слова дилера на игре, но словно не воспринимал — продолжал играть, не думая. Сплошной туман и пустота в голове. Лишь сейчас сознание начало медленно посещать его голову и тогда он заметил человека перед собою — сам Стэнли. Он лежал на второй белой кровати, курил и писал что-то в каком-то журнале. Кроссворд? — ...Где я? — О. Док вернулся? — улыбка. Как он вообще мог улыбаться? — Ты в комнате отдыха. Игрокам дают передышку и время на восстановление на 45 минут между раундами. Коротко и по делу. Прекрасно. Это объясняло то, почему плечо больше не болит так, как ранее. Его подлатали. А каким образом.. неважно. Страшно только увидеть, что скрыто под бинтами. Ксено анализирует пространство. В комнате не было ничего особенного, кроме двух кроватей, двух тумб, общего шкафа и Стэнли, беззаботно валяющегося в своей постели. И если с мебелью всё ясно, то соигрок и его физиономия вызывала интерес. Блондин был без верхней одежды. Свежие бинты на плечах скрывали изгибы его мускул, но даже так заметно — он весьма подкачанный. Уингфилд понял, что в первом раунде он попал тому в обе руки. И при всём этом, Стэн удивительно спокоен, хотя его покрасневшие глаза и потрёпанный вид выдаёт, что разрывающая боль не прошла мимо него. Ясно, привыкший. На голову поехавший ублюдок. Из остального примечательного.. Если не считать скрытые за бинтами и штанами участки кожи, можно рассмотреть все прочие шрамы мужчины. Здесь были не только пулевые ранения. Тут вообще далеко не только они. Ожоги, глубокие порезы, огромное количество гематом, хирургические швы.. а ещё засосы, укусы, явно сексуального характера. Бред, кто может заниматься такими вещами с, мать его, Франкенштейном, перевязанного буквально по кусочкам? На него просто больно смотреть, хотя подкачанное тело и вправду было симпатичным. Зачем он продолжает играть в рулетку? — Раз ты в сознании.. хочешь поговорить? — Я не собираюсь разговаривать со своим мучителем. Стэнли кладёт журнал на грудь и чуть поворачивает голову, чтобы посмотреть на собеседника. Он не может развернуться полностью — ему больновато. — Почему? — правда озадачено спрашивает дилер. — Почему? Ты серьёзно? — учёный хотел громко разругаться на него, но его сорванный в истерике позволял лишь агрессивно хрипеть. — Ты играешь со мной в смертельную игру. В конце концов, ты дилер! — Я могу сказать про тебя то же самое, — видно, он хотел пожать плечами, но не смог. — Дилер тоже обычный игрок. Мне всего-то повезло выиграть несколько игр. Ксено хмурит лицо, явно понимающий, что имеет ввиду собеседник, но не желающий принимать. Он злится, и всё-таки грустно осознает, что не за что — они оба жертвы... чего-то. И вправду, чего? Почему они здесь? — Зачем рисковать своей жизнью несколько раз, так ещё и таким путём? — Ксено озвучивает свою мысль вслух. — По той же причине, что и ты не ушёл отсюда. Чёртовы непрямые ответы. Уингфилд цокает и отваривается от Стэнли. Он помнит, что пришёл сюда, чтобы получить большой финансовый приз. Он не покроет всех трат полностью, однако даст толчок для начала его научного проекта — и может, тогда его всё-таки заметят и проспонсируют. Как же ужасно печалил факт, что прогресс человечества теперь зависит не от желания исследовать неизведанное дальше, а от каких-то толстосумов, которым навсего повезло поиметь большие кошельки. Ксено ненавидит простолюдинов, помирающих без всякого толку. Без интересов, вкуса, целей, живущих так, как сказали — в чём тогда прелесть их жизни? Зачем те учатся, сдают тяжелые экзамены и идут работать по профессии, чтобы потом жить от выходного к выходному и жаловаться, как раздражает их же труд? Исследователю часто приходилось иметь дело с такими. Пока те зевали за чашкой кофе с утра, явно особо не блеща желанием что-то делать, кроме прокрастинирования, Уингфилд уже активно участвовал в утреннем брифинге, обсуждая планы на день. И каждый раз его не покидало ощущение, что, чтобы он ни назначил лежебокам, они останутся с молчаливым недовольством и ненавистью. И, блять, было неприятно чувствовать себя, как будто виноватым перед ними — злой руководитель Хьюстон, смеет заставлять людей работать на своём месте, вот же гад! Ксено не скрывает, что делит людей на тварей дрожащих и право имеющих, где он сам уж точно не в первой категории. Учёные достойны большего признания, чем оно есть сейчас, но, к превеликому сожалению, они значительно проигрывают простому народу в численности. А государству куда выгоднее финансировать больше пушечного мяса, которое спокойно спускается на каких-нибудь войнах, ну или на той же работе. Научные проекты откладывают в самый дальний ящик с лаконичной подписью «фантастически ненужная трата государственных денег», даже особо не читая, что там. Уингфилд любил жизнь со всеми её неудачами, но она его — ненавидела. Серое общество не принимало взгляды учёного и тогда возникал вопрос, а есть ли ему смысл продолжать жить, здесь? Да, он понял. Ещё у первой двери понял, зачем на самом деле он здесь. Когда человек не знает, что делать, обычно подбрасывают монетку. Абсолютный пятьдесят на пятьдесят — отличный способ отдать решение судьбе. И Ксено делал то же самое, только более радикальным методом, играясь со смертью. Конец сегодняшней игры покажет, достоин ли он продолжать жить, бороться и верить, даже если мир его не принимает; стоит ли ему терпеть все общественные унижения дальше, ради своей любви к науке. Если он останется жив, будет мнимый маленький шанс, что он найдёт людей по своему духу. Ладно, ему достаточно и одного человека. Того, кто примет его, со всеми диктаторскими замашками. Того, кто сможет защитить его. Разочаровывает. — Стэн, — раздаётся дрожащим голосом в кромешной тишине. — Давай поговорим. В тяжёлых условиях смертельной игры и собственного одиночества, самым ближним остаётся тот, кто буквально рядом с тобой. Выбирать вновь не приходится. Ксено не развернулся. Он слышит, как шуршит одеяло и скрипит кровать — Стэнли уселся, уложив лопатки на стенку, а копчик на подушку. Листы дешевой бумаги кроссворда шелестят, пока их убирают в открывшуюся громким сдвигом тумбочку. — Как попросишь. Предлагаю задавать друг другу вопросы по очереди, как и планировалось. Да, вопросы. У Хьюстона накопилось их достаточно много за всё время первого раунда, но спросить — силы не было. Сейчас же, в менее напряжённой обстановке, было легче вести беседы. — Вопрос первый. Если бы я застрелил тебя, не выиграв, что бы случилось? Собеседник чуть опешил, будто не поняв сказанного, а потом спокойно усмехнулся. Забавно ему. — Как добродушно, Икс. Тебя бы тоже убили. Звучит логично. — Как твоё настоящее имя? — спрашивает в ответ Шнайдер. — И почему не назвал его сразу? — Это два вопроса, — констатирует учёный. — Не сказал из привычки. В скрытности больше нет смысла, поэтому.. зови меня Ксено. — Интересно. Рад знакомству, Ксено. Ксено. С греческого означает — «незнакомец». Чужеродный, другой, отличный чему-либо. Более подходящего имени ему и не было. Мать, будь она неладна, явно что-то знала о его будущем. Принято считать, что противоположности притягиваются. Но учёный всегда говорил по-другому, снова идя устоявшемуся на перекосяк — противоположности реагируют друг на друга. А как реагируют.. зависит от самих реагентов. — Как становятся дилерами? — У всех по разному. Я заигрался и мне предложили эту роль. Это не работа, а просто.. дозволенность. — И сколько тебе пришлось убить людей, чтобы тебе предложили? — взаимный второй вопрос. — Числа моих убийств и выигрышей имеют разные значения. А так, ты — мой шестой соигрок. Оу, не так уж и много, как думал Уингфилд. Упустим, что Шнайдер буквально признался в совершении нескольких уголовных преступлений. Никто не удивлён. — На что ты потратишь деньги, если победишь? — На свой научный проект о "Гелий-3". Не похоже, что ты в этом разбираешься. — Ты прав. Выходит, ты какая-то важная научная шишка? Если бы он был сколько-нибудь значимым, не валялся бы на этой кровати с простреленным плечом. — Я руководитель одного из отделов NASA, если ты об этом. Шнайдер поражённо скруглил губы в заинтересованном «о-о..» и приутих. Ксено не видит, но чувствует на себе такой восхищённый взгляд, что становится даже не по себе. Он никогда не чувствовал на себе подобного, по крайней мере, до обращения Сэнку в NASA точно, но это будто не совсем то. Одно дело, когда детские глаза искрятся от вида своего учителя, готового даровать тебе весь свой опыт и знания, подсказать в любимом деле, поддержать; а другое — когда ты взрослый человек, с устоявшимися принципами и достаточным опытом, которого учить не то, чтобы приходилось, и всё равно.. Впадаешь в восторг от личности учёного. Нет, не просто учёного. Самого Ксено. Именно он восхищает Стэна. Хотелось обернуться и посмотреть.

***

— Если бы мир вернулся к своей первобытной точке, что бы ты делал, как бывший доктор наук? Стэнли закуривает сигарету. Это не привычные Marlboro, которые видел Ксено в его губах. Сейчас это менее никотиносодержащие, Captain Black. Во втором раунде появились дополнительные правила и еще две жизни. В начале игрокам выдаётся коробка, в которых может лежать два предмета из перечня: нож, лупа, наручники, банка пива и те самые сигареты. На стороне Хьюстона, пока что, только одной новой свежей, сочащейся дырой в другом плече, были наручники, чтобы отобрать у соигрока ход, и лупа, которой можно подглядеть текущий патрон. У Шнайдера, которому уже успели два раза прострелить плечи в начале, были сигарета для восстановления одного очка жизни и пиво для пропуска патрона. Не доставшийся им обоим нож позволял увеличить урон выстрела вдвое. Проще простого. Игра была прекрасна в своей простоте и ужасна своим безумием. — Я бы... — Ксено жмурит глаза, когда на него направляют дробовик, запутавшись в своей речи и громко выдыхает, услышав, как выпадет холостой патрон с перезарядкой, — Я бы захватил человечество своим умом и изменил жизненные приоритеты. «Прекрасный ответ», — читалось в довольных, изумрудных глазах напротив. Воистину, удивительная реакция умалишённого человека. Ружьё передают Уингфилду. Он не стал брать его сразу. Насколько тот помнил, сейчас внутри три патрона: два боевых и один пустой. Его предметы были настолько выигрышными, что, если бы Стэн не закурил сейчас, они бы быстро закончили. Ксено прокручивает в своей руке наручники и встает со своего места, чтобы подойти к курящему. Конечно же тот понимает своё положение. Ему совсем нестрашно получить грёбанные две пули, при удачном раскладе. Чёртов мазохист. Нет, что-то точно ещё хуже, словом не описанное. «Стэнли Шнайдер», уже как имя нарицательное, хорошо выражало его чудаковатый характер. Стэн не смотрит на то, как его руки приковывают наручниками. Взгляд направлен исключительно на своего игрового партнёра, очарованный его физиономией. И ко всему прочему, улыбался тот с игровой сигаретой в зубах. Ни один здравый человек в своей жизни точно бы не был так счастлив на его-то месте, как будто тому и вправду было в кайф рвать свои мышечные ткани пулями. Хьюстон не поймёт его, но точно чувствует, как что-то приятно передёргивает в душе от мысли, что Стэн — тоже отличен от остального общества. Так же, как он. Какой же бред. — А ты? — успешно заковав дилера, учёный кладёт свои руки на его щёки. — Что бы ты делал в таких условиях? — Как и подобает большинству... последовал бы за лидером. Намёк понят. Чёрт, Шнайдер, как тебе только совесть позволяет вот так метко флиртовать? Или это сделано специально, чтобы вымолить уступок в игре? Ксено цокает, выхватывает из рта недокуренную сигарету и тушит о лоб Стэна. Никакой ему пощады. Учёный ещё некоторое время смотрел в чужие изумрудные глаза. Ему впервые было сложно понять, что происходит в чужой голове. Людей, которых он встречал на своём пути, было так легко считывать по одной только позе, понимать сразу, что с ними не стоит иметь дело, а сейчас, когда он не мог сделать этого... хотелось сблизиться. Отвратительно, просто отвратительные мысли, Уингфилд. Он стискивает в своих руках щёки, оставляет царапины, прекрасно осознавая, что Шнайдер и это стерпит. Просто не верится, что такой человек действительно мог существовать. Дерзкий, бесстрашный, в какой-то степени пошлый, одновременно с этим достаточно спокойный, честный, покорный.. Во всей своей красе, опытная шавка, смотрящая такими восхищёнными глазками, только на него. Либо это учёный всё время существовал лишь в научном обществе с кучей этикета и здравомыслия, либо Стэн и вправду особенный экземпляр, ограниченной коллекции. — Почему ты такой.. странный, упаси Господь. — Мы все странные по своему, Док. Ксено не признавал такого мнения, никогда. Но почему-то в устах Стэна оно звучало куда убедительнее, нежели у других. Глядя на табель с обратным отчётом времени до конца раунда, исследователь вздыхает. Почему-то хотелось продолжить стоять, так и смотреть на того, окованного в наручниках и полностью удовлетворённого своим проигрышным положением, перед Уингфилдом. То, чего ты никогда не встречал в своей жизни, донельзя манило и одновременно с этим — пугало. Ему нужно было отступить. На своей половине стола, Хьюстон берёт дробовик в руки. Если ему повезёт и сейчас там окажется первая холостая, то две боевых он успешно зарядит в Шнайдера, пользуясь его пропуском хода. В противном случае, он выстрелит только одной. И несмотря на то, как он без задней мысли рассуждал о выстрелах в соигрока, стоит признаться, по крайней мере себе... В каком из уголков своего мозга, убивать дилера не хотелось. Мучить, расстреливать, бить, унижать, растерзывать своими руками его плоть — да, вполне. Но не убить. Стэнли.. интересный, да. Весьма. Он не был типичным человеком и реагировал на всё всегда непривычно. Так, как не доводилось видеть раньше Ксено. И изучить этот неизведанный феномен — его первостепенная задача, как учёного. Будет жалко распрощаться с таким экспонатом, не узнав о нём всё. Вот только если и разбираться глубже, то и прощаться станет слишком тягостно. Лучше отступить. Хьюстон разбивает лупу об стол (зачем, он так и не понял, но правила есть правила) и, вдохнув больше воздуха в легкие, смотрит в магазин дробовика. Холостая. Шнайдер быстро понимает, какая там пуля, даже не видя ее. Достаточно просто посмотреть на безумно злорадную ухмылку Ксено, раскрытые тёмные глаза. Он готов тому проиграть сколько вздумается, чтобы только и наблюдать за подобным выражением лица оппонента. Одним словом — красиво. Уингфилд направляет ружьё в сторону своей стопы. Не самое лучшее место для выстрела, но и патрон не боевой, чтобы бояться о разрыве каких-нибудь важных кровеносных сосудов. Точно холостая, правильно? Учёный никогда не сомневался в своей памяти и наблюдательности. Но сейчас, когда на кону стоит собственная конечность, приходится сомневаться даже в очевидном. Что, если он ошибся? Что, если сейчас он спустит курок и пуля раздробит ему кости ноги так, что он больше не сможет ходить? Возьми себя в руки, Ксено. Он жмурит глаза до искр, кусает и так кровоточащую губу. Напрягает палец на спусковом крючке. Стреляет. Ничего. Холодный поток пота резко скатился по вискам стрессующего учёного. Он громко выдыхает, усевшись на своём кресле удобнее. Дело остаётся за малым. Дуло дробовика направлено в левое предплечье. По прогнозам Ксено, с новыми ранами Шнайдер, при всей своей стойкости, потеряет сознание ещё до окончания раунда. Бинты здесь точно не помогут, а жгут едва позволит раненному играть дальше нормально. Ему придётся проиграть, чтобы как можно скорее добраться до дешманского медпункта, который здесь есть. И учёный ужасно надеется, что Стэнли уйдет на уступок во благо себе. Иначе выиграет Хьюстон нечестно, от случайной смерти партнёра. — Стэн. Какого исполнителя бы ты включил на нашем свидании? Дилер не успевает озадаченно посмотреть на того, как в него стреляют. Он вскрикивает от раздирающей боли, громко ругаясь нецензурщниной. Кожа всей левой руки и слегка на шее разгорелась багровым оттенком. Наручники звенят от непрекращающейся дрожи. Видно, как сильно он старается сохранять себя в спокойствии и мыслить здраво. — Отвечай, Стэн. — Я-я.. ох, блять, Ксено... — его не по-детски трясёт. Сгорбившись в три погибели, он не мог увидеть лица стреляющего, но очень хотел. — Мм, с-сука.. Deftones?.. Достаточно элегантный выбор. Хьюстон не часто слушает музыку, но известные группы так или иначе мелькают в его инфо-поле. Deftones — амбассадоры нью-метала, выдвинув его на совершенно новый уровень. Одна их песня периодически мелькает в его радио, в машине. Если все остальные их песни точно такие же, то Уингфилд бы был не против пойти на такую встречу. Особенно со Шнайдером. Исследователю необходимо продолжать задавать ему вопросы и заставлять думать. Иначе они не закончат. Иначе парень быстро потеряет сознание и помрёт. — Опиши мне это свидание. — Док, у меня плохо с фантази- Стэнли не успевает договорить, как очередная пуля, будто взрывом врывается в его правое предплечье. Он глотает рывками воздух на последних издыханиях, держась в реальном мире. Внутри всё ужасно колошматит, организм не понимает, что ему делать. Кровь покидает свою привычную среду слишком быстро, оттого мозг ужасно тормозит и отказывается работать, как прежде. Казалось, что внутри его рук взорвался фейерверк, огоньки которого всё ещё разжигали ткани изнутри, не давая вернуть функционал своих конечностей. Шнайдеру не страшно помереть от потери крови. Он боялся умереть и не ответить на все вопросы Ксено. А тот, в свою очередь, как бы бесполезны ни были бинты, туго накручивал их вокруг новых ран, чтобы кое-как отсрочить чужую смерть до окончания раунда. В противном случае, Уингфилд потребует притащить прямо сюда медиков и заставит их вытаскивать его партнёра из того света. — Я тут, Шнайдер. Слушаю тебя. — Ч-чёрт, ну... — дилер приходилось говорить тихо, чтобы сильно не тратить собственную энергию и остатки рассудка. — Середина февраля, ночь, дождь. Мы бы.. грелись в моём красном пи-.. пикапе. Я за рулём, ты.. Нет, лучше вдвоём на задних... Перевязка закончена. Удивительно, как при всём своём "опыте" в стрельбе Уингфилд не задел артерии. Конечно, он специально целился в те места, в которых было меньше всего жизненно важных сосудов, но всё же. — Продолжай, Стэн. Какая песня бы играла в этот момент? Дилер на одном очень тяжёлом выдохе, отвечает: — Rosemary. — Почему она? Стэнли молчит, покачиваясь из стороны в сторону. Он точно понял вопрос, но сказать что-то уже не было сил. Всё, что тот смог — поднять голову на соигрока, желая передать ответ полуприкрытыми глазами. Ксено знает эту песню. Единственная от этой группы, которая имеется в его маленьком плейлисте под названием «быстро разгрузится и пойти работать дальше». И именно она мешала этакой "разгрузке", делала моральную боль физической и позволяла выплеснуть оставшийся осадок эмоций из черепной коробки. Конечно же он выбрал именно её. Одна чёртова, основная строчка разрывала даже прогнившее чёрное сердце Уинфилда и между тем, напоминала, в каких ужасных отношениях они сейчас находятся. «Stay with me». Стэнли отключается, уложив голову на живот Ксено. По его окровавленной щеке, прошлась одинокая, холодная слеза. Он никогда не плакал от боли. По крайней мере от физической, уж точно. Возможно, не стоило просить его представлять то, чего никогда не случится.

***

Всё та же белая комната. В отличии от прошлого раза, Ксено помнил всё: как он сюда попал, что он делал до этого, что происходит сейчас. А Стэнли, отнюдь, очнулся пару минут назад. Раунд закончился, по мнению Доктора, нечестно. Шнайдер вырубился от быстрой потери крови и никакой нашатырь ему не помог. Его в срочном порядке отнесли в медпункт, а что происходило дальше за закрытыми дверьми и ярко горящей табличкой «не входить! идёт операция», Уингфилд мог лишь догадываться. Судя по тому, каким его принесли в комнату отдыха — ему сшили раны, ввели парочку обезболивающих и оставили лежать здесь с приборами для переливания крови. Ей богу, Ксено искренне не хотел знать, чью кровь хранит это помещение и как часто ею пользуются. Всё, что он спросил в тот момент у игрового помощника и врача (что-то подсказывало учёному, что тот едва ли окончил медучилище) — каковы итоги раунда и что они будут делать дальше. «Мы не знаем, Ксено. Со Стэнли и другими дилерами такого никогда не происходило», — пожимали плечами работники, — «сойдёмся на том, что ты выиграл раунд». Вот уж спасибо. Хьюстон стоял около кровати соигрока с листком и ручкой. Как ему сказали, здесь можно вписать своё последнее желание перед финальным раундом и его исполнят. Если будет возможность. Такая простая вещь поставила его в тупик. Учёный хотел всё и ничего одновременно. Когда его спрашивали, что ему подарить на день рождения (на самом деле, никто, кроме Бьякуи, всерьез не думал об этом), Ксено просил что-нибудь функциональное, не тратящее всю свою полезность за один день. Например, та же кофемашинка, подаренная ему от всего рабочего отдела, три года назад, до сих пор используется и помогает Уингфилду не терять лишнее время на такую мелочь, как заварка кофе. Но сейчас он даже не уверен, что завтра для него наступит. Что ему попросить? — Стэн. Что ты вписал? Шнайдер, как только очнулся, что-то сходу написал в пожелание на своём листке и всё последующее время просто смотрел на задумчивого Ксено. Всё так же ― восхищённо. — Пачку сигарет. — А в прошлых играх? — То же самое. Окей, теперь Хьюстон думает, что его идея заказать черный чай со смородиной не была столь уж глупой. И тем не менее.. — То бишь, твоё последнее желание перед вероятной смертью, является вдоволь обкуриться? — Ага. — При том, что ты и так куришь каждую божью секунду? — Угу. «Ясно», — всё, что мог сказать на это Ксено. Он уселся на краю кровати, рядом с дилером. Шнайдер был таким крайне безразличным ко всему происходящему, как будто это для него типичный четверг, Уингфилду аж завидно. Он представлял своего дилера страшным, больным качком-маньяком с соткой убийств за спиной и зависимостями, которому год назад жена-жертва отказала исполнять его стрёмные фетиши, из-за этого он её и зарубил самым мучительным и кровавым способом. Не сказать, что Стэн сильно отличается от этого описания, по крайней мере, первой части. Но что-то в нём было.. другим. Отличающимся. Он не серая масса. Не обычное пушечное мясо. Стэнли... Нет. Ксено больно размышать об этом. — А что просили другие игроки? — В отличии от тебя, многие не выдерживали и простреливали себе виски в первых двух раундах. Из тех, кто дожил.. — дилер задумчиво огладил пальцами подбородок, вспоминая, — чаще брали вкусную еду и напитки. А вот один парень заказал себе шлюху. Подробности их встречи, думаю, тебе не нужны. Хьюстон обернулся на него, удивлённый от услышанного. Теоретически, секс — это хорошее занятие перед тем, как испытать ужас в последний раз и умереть. Он как хороший крепкий алкоголь, после которого становится чуточку легче выносить происходящее. Но, пожалуй, въевшиеся в мозг рамки приличия и этикет не позволяли учёному спокойно реагировать на разговоры о таких интимных вещах. — И ты всё это время просто пялился на них? — Да. Помог только вынести труп проститутки. Абсолютно ровное до сие момента выражение лица Стэнли, чуть скривилось в улыбке от промелькнувшей в голове шутки «затрахали до смерти». Уингфилд, будто телепатически понял уровень юмора своего партнёра. — Экая фантасмагория.. — он закатил глаза и положил ладонь на лицо. Во всяком случае, это не помогло ему определиться с тем, что же всё-таки пожелать напоследок. Обречённо, учёный кладёт свой листок на прикроватную тумбочку. — Знаешь, мы бы могли тоже.. — Что? — его резко и грубо перебивают. — Ты сейчас серьёзно подумал об этом?! — ...Я только предложил. Мы всё равно больше не встретимся. Никогда. Ксено, злобно сведя брови у переносицы, смотрит на дилера сверху-вниз, так осуждающе, мол «что за челядь позволила себе представлять это со мной?». И правда в его обществе о таких низостях вспоминают лишь партнёры в браке, не говоря об этом вслух, по крайней мере с коллегами. Конечно, он уже далеко не в том возрасте, чтобы смущаться от подобных тем и предложений. И секс у него был, и отношения, хоть и не долгие. Но всё же... Это как-то резко и неожиданно для него. Он не знает, что и думать по этому поводу. С одной стороны, его принципы не позволяют лезть в постель к человеку с которым ты не знаком и сутки. Стэнли, может и выглядит идеальным, но ещё совсем не знает Хьюстона. Хоть ему и известны его диктаторские замашки и ненависть к человечеству, что, в общем-то, очень важно учитывать при близости с учёным, — но этого всё равно чертовски мало. Для него секс — более, чем просто кратковременный прилив всех прекрасных гормонов. Куда приятнее заниматься этим с тем, кто тебе сильно симпатизирует и возбуждает не только внешне. С другой стороны — Шнайдер. И всё его изящество. Он прав, сказав, что они больше никогда не встретятся. Ксено хочет его, только позже, а это "позже" — точно не настанет. Приходится выбирать меньшее из двух зол. — Сойдёмся на том, что это твоя вина, — он стягивает с себя ботинки и, убрав одеяло с чужих ног, пересаживается на бёдра дилера, — и ты будешь слушаться меня. Ничего, без моего разрешения, не сделаешь. — Конечно. Радовало только одно — то, что сейчас произойдёт, будет помнить только один. Хотя, скорее ужасало. Уингфилд, неуверенно наклоняется, кладёт свои руки тому на плечи и, немного погодя, медленно вводит своего партнёра в поцелуй. Он не любил торопиться. Растянуть удовольствие — вот ключ к хорошему вечеру. Языком он проходится по всему рту, чуть удивляясь малиновому вкусу помады Стэна, покусывает его, лишь позже, насладившись вдоволь губами, проникает внутрь, в полость. Жарко, вкусно, приятно. Целоваться со Шнайдером — ахеренно, особенно, когда тот так послушен. Он не делал совершенно никаких лишних действий, полностью позволяя Хьюстону руководить процессом. Идеальный для него партнёр. Ксено едва касается чужого языка и тут же изумляется, почувствовал то, чего явно не ожидал. Металлическое, шарообразное, в середине. Блять, это что, пирсинг? Вот это вправду было неожиданным. Учёный смущённо продолжает целовать того, теперь более заинтересованно водя языком вокруг одной заманчивой штучки. Он никогда не пробовал что-то подобного рода, от того интерес только больше возрастал. Он хотел опробовать данный пирсинг во всех его возможных функциях в постели, а особенно.. — Ты.. — Хьюстон, не очень хотя, отстраняется, тяжело дыша в расцелованные губы, — знаешь, что я хочу от тебя? С твоим проколом? — Догадываюсь. — Отлично, — он распрямляет спину, чуть откинувшись. Какой же кайф. — Тогда сними с меня пиджак, расстегни рубашку, мм.. коснись меня, а потом спустишься и.. — Я понял. Ксено действительно было неловко говорить о своих пошлых планах вслух, пусть он и являлся сейчас доминирующим. И Стэнли, поняв это, избавил его от подобных забот. Ещё раз, идеальный. Бежевый пиджак, с большими дырами и пятнами крови, довольно быстро покидает плечи своего обладателя, теряясь где-то на тумбе, а пуговки рубашки выходят из своих петель. Не теряя контроля, руки учёного придерживают партнёра за волосы, будто, управляя его движениями, местами поцелуев. Стэн не кусался и не был грубым, отнюдь, ласково проходился по голому телу своим языком совместно с чертовски ощутимым пирсингом, удовлетворяя вдвойне. Он не изучал его, скорее, будто заранее знал все чувствительные точки Уингфилда и умело с ними работал: всасывал, целовал, гладил руками. Казалось, что они когда-то давным давно уже были знакомы. По крайней мере, должны были. Ксено не хочет думать о том, что привязался к придурку из смертельной игры, которого увидел только сегодня. Не хочет думать, что их взаимная симпатия не пройдёт дальше. Они не будут вместе завтра. Но, блять, не вспоминать об этом, знаете, достаточно трудно, когда плечи по прежнему кошмарно болят от нескольких выстрелов, а твой партнёр весь из себя жертва жестокого насилия, при чём в том числе от тебя самого. Мысли в умную голову, всегда лезут спонтанно, развиваются так быстро, что собственный внутренний голос не успевает всё озвучить. Ксено только и остаётся прикусить губу и постараться сконцентрироваться лишь на чувствах, которые доставляет Стэн. Тяжело. Именно сейчас, Хьюстон желал перестать размышлять и анализировать, как раньше. Пальцы вдруг сами по себе крепко вцепляются в волосы партнёра, не давая тому сдвинуться с живота. Шнайдер глянул на того снизу-вверх, озадаченно. Конечно тот прекрасно знал о чём думает учёный. — Ах, ничего, просто.. — он искренне старался не показывать на своём лице разочарование от собственных мыслей, — ты торопишься.. — У нас не много времени. Скоро должен прийти человек, который заберёт наши листки. Вряд ли ты горишь желанием заниматься сексом при ком-то. Верно. А ещё Уингфилд не умеет придумывать отмазки, не когда под ним соблазнительно горячий парень. И не скажет же он напрямую, что не хочет расставаться с ним? С первым встречным на чёртовой рулетке. Как жалко. Хватка рук в конце концов с опасением разжимается, позволяя Стэнли улечься под бёдрами Ксено, подбородком стукаясь с пахом парня. Зацепив зубами пуллер молнии, он расстёгивает ширинку штанов учёного, а потом уставился на лицо сверху, будто ища разрешения в тёмных глазах. — Можно, Стэн. Хьюстон стыдливо отводит взгляд в сторону, прикрыв рот рукой. Шнайдер быстро расправляется с тем, чтобы высунуть вставший орган из промокших от пота тканях. Далее всё было не столь разборчивым для исследователя. Теперь, Ксено и впрямь не мог думать о чём-то другом, кроме партнёра между своих ног, который так изящно и приятно проходил своим языком с пирсингом по всей длине. Ох, блять, это было ахуенно. Дилер знает толк в минетах, это уж точно. Откуда у него столько опыта, учёному не ведомо, но было ясно точно — результат его явно радовал. Мало того, что Шнайдер умело брал глубоко в рот, достаточно приятно орудовал языком с проколом, водя вокруг головки с пошлыми хлюпами, а ещё чертовски ахуенно, тихо постанывал своим грубым, мужским голосом, вызывая необходимые вибрации в своём рту, чтобы в лишний раз выбить из груди учёного смущённые вздохи — ко всему прочему, он ещё и крепко держал таз Ксено в своих руках, не давая тому сильно пошатываться на своих коленках, несмотря на многочисленные пулевые ранения на руках. «Идеальный,» — жирными буквами печаталось в голове, — «часть моей элегантности.» Уингфилд едва держится. Всё ещё сжимая, одной рукой блондинистые волосы под собой, но уже не так сильно. Ноги дрожали от доставляемого ему удовольствия и новых ощущений с жёсткой, маленькой штангой сквозь язык. Мысли перемешались в головную кашу в которой и не разберёшь, что находится. Один внутренний диалог прерывался тихим всхлипом и новой темой, в духе «чёрт, Стэн, может твои щёки дырявые из-за большого количества членов в твоём рту?» или «ах, милый, как же ты хорошо стараешься для одного меня». Целый водопад размышлений с различным эмоциональным окрасом, но всё так или иначе сводилось к одной теме — Ксено нравился Стэнли. Это было достаточно эгоистично, испытывать симпатию к человеку только из-за того, что тот, кажется, был готов для тебя свернуть горы, но... Есть ли у него иные варианты? — Мм, Стэн.. Я собираюсь кончить. Шнайдер, как и подобает послушному псу, смирно кивнув, начал работать ртом, более усердно. В конечном итоге, потребовалось всего парочку качков головой и лёгких движений языком, как Хьюстон быстро заканчивает с громким стоном, излившись в горло парня снизу.

***

Работник заведения посещает комнату отдыха. Ему не столь важно в каком слащавом состоянии находились его игроки. Ладно, нет, было правда забавно посмотреть на раскрепощённого, голого Стэнли, одного из самых пугающих дилеров своим-то подозрительным спокойствием, теперь обжимающегося со спящим партнёром под белым одеялом, но, как бы то ни было, работа есть работа. В своей жизни тот повидал вещи и похлеще, что уж стоила та ситуация с убийством шлюхи в этой же комнате... обычный секс ничем не удивлял. Он не задаёт курящему Шнайдеру вопросов. Их и не было — прекрасно знает, что тот лишь загадочно хмыкнет и не ответит, в его репертуаре. Ему просто нужно было забрать бумажки, принести дилеру его заготовленную пачку сигарет и, если, конечно, учёный вписал весьма стоящее желание, попытаться исполнить его. В его руках теперь два листка. На первом, довольно знакомым, резким почерком с множеством строгих ровных прямых написано «Marlboro Red». Совершенно не удивленный, парнишка складывает и засовывает пожелание в карман, более заинтересовано взглянув на просьбу другого игрока. А вот это уже было чем-то новеньким на его практике. Волнистым, округлённым почерком, но не менее элегантным и чётким, было выведено одно предложение, будто не прошение незаконной компании, а самому Всевышнему: «Оставьте нас со Стэнли живыми.»

***

Последний раунд. Смертельный. В самом помещении не поменялось ровно ничего — идентичный стол с дробовиком, тот же немногословный помощник, стоящий где-то в тьме, те же кляксы крови под стульями. Но что-то ощущалось точно не так. Атмосфера переменилась. Игроки не разговаривали. Не было слов — они застыли где-то в горле, отказываясь, вырываться из груди. Не тот момент, чтобы болтать обо всём, что только вздумается. Да и желания не имеется. Всё, чем они контактировали — тяжёлые, опечаленные взгляды. Ксено смотрел на того тоскливо и с совсем крохотной надеждой. В глубине души он молился, что в конце концов произойдёт что-нибудь и они останутся вместе. Пусть хоть снизойдёт на проклятую землю ядерный апокалипсис — если это позволит остановить игру и дать им ещё немного времени для друг друга, он готов пожертвовать миром. Как бы это ни было глупо. Глаза Стэнли, напротив.. едва что-то отражали. Только разочарование и отчаяние, полная потеря веры в лучшее. Это всегда находилось в его взглядах и поведении — он постоянно ожидал худшего исхода. Хотя, что-то всё-таки было в новинку, горькое, но счастливое. Совсем немного. На табеле у стола со стороны Стэна были две жизни, в то время как у Хьюстона всего одна. Холодные, дрожащие от боли руки держали дробовик менее уверенно в сторону противника. Тело Ксено физически не могло позволить себе держаться ровно. Те же ощущения слабости, что и от своего первого пулевого ранения, но больше не было страха и стресса — лишь тяжёлая усталость от происходящего. Он мучается здесь слишком долго. В пушке были две холостых и одна боевая. Как когда-то в первом раунде, ему логичнее было попробовать выстрелить в себя и уже потом надеется на выигрыш пятьдесят на пятьдесят — вот только если в тот момент Ксено просто боялся неизвестной ему боли, то сейчас он не хотел умирать. От своих рук, тем более. Смерть, сколько бы учёный о ней не думал — вещь страшная. Как часто бы тот не разочаровывался в своей жизни, людях, местных устоях — всё это не стоило того, чтобы прощаться с данной один лишь раз возможностью жить. Учёный готов был сжечь себя в адском чувстве гнева, рыдать и рвать свои голосовые связки от сильнейшего горя, трястись, будто от ледяного холода, и паниковать, вспомнив лишь один тревожный момент из его тяжёлой жизни. Что угодно, но только не бесконечное ничего. Пустота. Отсутствие точки опоры и материала для изучения. Состояние, где Ксено не мог оттолкнуться ни от чего. В чём его смысл? Ведь даже в этом не было какого-то отдыха от жизни — у тебя нет ничего. И ты — ничто. Тебя не существует. Ему страшно. Он проигрывает. Ствол в руках щёлкает. Холостая. По щекам учёного тихо стекают горячие слёзы, смешиваясь со своей кровью на лице. Жалко. Теперь лишь от удачи Шнайдера зависит, достоин ли учёный своей жизни. — Ксено, — давящую на уши тишину, вдруг прерывает дилер своим скромным голосом. — Тебе есть что сказать перед окончанием игры? Надо же тебе подлить масла в огонь, да? Как же без этого. Хьюстон в самом деле о многом хотел поговорить со своим партнёром. Вне игры, он бы точно провёл тому лекцию о звёздах на небе, разжёвывая всё настолько понятно, что даже японский друг Сэнку начал бы зевать. Ксено расскажет, какие созвездия по их мифологии и положению с остальными звёздами, ассоциируются со Стэнли. Подробно опишет о каждом удивительном событии в космосе, которое заметили NASA за последнее время, а где-то похвастается, что смог поймать собственными глазами. Он был готов говорить об этом часами, прекрасно зная, что молчаливый собеседник выслушает его. Даже если не поймёт сказанного — точно надолго отложит в своей памяти воспоминания об этом дне и эмоциях учёного в тот момент. Это было бы значимым для них. Так что, да, ему есть, что сказать. Но увы.. — Если вселенная действительно бесконечна, я надеюсь, что хотя бы в одном из миров, мы с тобой окажемся счастливы вместе. Даже если уже не они, а их копии. Ксено не замечает, когда Стэнли оказывается около него и ласково вводит в поцелуй. Уже не те чувства, что в первый раз. Губы больше не были таким сладким и желанным — на языке оседал мерзкий горький привкус последнего прощания. Шнайдер осторожно вытирает своими мозолистыми, огрубевшими пальцами слёзы с подрагивающих ресниц. Хьюстон не мог прекратить плакать, даже не пытался. В последнюю их встречу нет смысла притворству — он честен своими чувствами к партнёру. Холодно. Сколько бы те не старались скрасить момент тёплыми поцелуями, по-прежнему оставался холод. И когда Стэнли заканчивает — стало в разы холоднее. Словно в ледяной камере. Из размытой пелены на глазах, Уингфилд замечает, что дробовик несколько изменился. Дуло срезано, а нож, который имелся на стороне соигрока, вдруг пропал. Мозг обрабатывал информацию медленно, но сердце уже чуяло неладное. Какую-то недосказанность. — Мне тоже есть, что сказать тебе. Стэнли поджигает очередную сигарету в своих губах. Он отворачивается от игрока, пряча лицо и пистолет в руках за темнотой. — Ты.. очень интересный человек. Мне никогда не доводилось видеть здесь кого-то более значимого миру, чем я. Учёный не понимает к чему, тот клонит. Если это были прощальные комплименты, то безусловно странные. Что-то здесь не так. — Сюда приходят играть люди с целью выиграть оппонента. Будто сама удача их верная помощница. И чаще всего.. они погибают от собственной самонадеянности. — Стэн, я не понимаю.. — В твоём же случае, госпожа судьба не твоя напарница, а наоборот — противница. Молчание. Шнайдер шумно выдыхает дым и наконец-то оборачивается. Дуло дробовика подставлено ему к подбородку. — Позволь тогда мне быть твоей правой рукой в этой игре, Ксено. Что? — Что, нахуй? — голос Уингфилда подрагивает. — Ты шутишь?! Он не получает положительной реакции. На лице Стэнли — лёгкая, грустная улыбка. — Стэн, убери дробовик из рук сейчас же! Его больше не слушают. Ксено еле встаёт со стула на слабых ногах и стремится к Шнайдеру. — Ты.. прекрати эту какофонию немедленно! Это нечестно, Стэн, нечестно, блять! Первый выстрел. Холостой. Где-то внутри сердце Хьюстона начало отмирать от мысли, что по всем правилам, умереть должен был он. — Стэн.. Стэнли! — Извини меня. Ксено срывается на крик и хватает Шнайдера за шкирку, но не успевает. Прозвучал громкий и оглушительный, второй выстрел. В окровавленных руках учёного оказалось мёртвое тело, некогда известного Стэнли Шнайдера.

***

«Стэнли Шнайдер. Дата рождения: 1 сентября 1993 г. Дата исчезновения: 30 сентября 2018 г. Место рождения: Остин, Техас, США Звание: Старший сержант Годы службы: 2011г — 2018г. Награды: Медаль Почёта, Серебряная звезда, Крест «За выдающиеся заслуги», Пурпурное сердце... Стэнли Шнайдер — американский снайпер, военнослужащих специальных сопераций армии США. Считается одним из самых результативных снайперов в истории страны и героем боевых действий на Ближнем Востоке. Его загадочное исчезновение в сентябре этого года остаётся одной из самых обсуждаемых тайн в последнее время. Родился в Остине, штат Техас в семье военного, без матери. С детства увлекался стрелковым спортом, охотой и в 18 лет поступил на службу в армию США. Прошёл подготовку в элитном снайперском подразделении и быстро заработал репутацию бесстрашного бойца. С 2013 года Шнайдер участвовал в боевых операциях в Афганистане, Ираке и Сирии. Отличился во время битвы за Мосул в 2016 году, уничтожив вражеского командира с расстояния более 2 400 метров — один из самых дальних подтверждённых снайперских выстрелов в истории Америки...» Неинтересно. «После завершения службы в 2018 году Шнайдер вернулся в родной Остин. Он избегал публичности и редко общался с журналистами и друзьями, предпочитая тихую жизнь вдали от армии. 30 сентября 2018 года он таинственно исчез. Последний раз его видели в баре, пьющим в одиночестве. После этого он покинул пределы штата, уехав на машине без номера в неизвестном направлении. Официально, числится пропавшим без вести.» Ксено падает лбом на клавиатуру. Ему не стоило окружать себя информацией о умершем человеке — не о том, кто мог бы стать его самым настоящим другом. И так вдоволь хватает того, что так "заботящиеся" о нём коллеги на самом деле желающие просто избавиться от своего руководителя, хотя бы на время, милостиво наныли вышкам о том, что их дорогой товарищ, мягко говоря, не в порядке. Заявился в офис, видите ли с необработанными медиками, страшными ранами по плечам и с абсолютно несчастным лицом и таким же настроением, что взглянуть страшно. А, как известно, допускать морально убитых к работе с ракетами — опасно. Врачи и полиция долго пытались разобраться, откуда взялись раны, где он был в ту ночь. Хьюстон ничего не ответил. Если люди узнают, во что он играл, он не только не увидит будущего в своём познании науки, но и во многих других рабочих местах. Да и говорить об произошедшем — больно и страшно. Врачи, по-доброму, принудили дать Ксено отпуск и государственного психолога. Ни для кого не было секретом, что такие глобальные изменения в поведении, признак всеми известной депрессии, и ПТСР вдобавок. Самому учёному глубоко плевать, что там у него нашли и как это для него опасно. Хоть рак лёгких — пусть и так. Только не трогайте его сейчас. У него и так отобрали работу, чтобы тот "больше отдыхал и занялся любимыми вещами". А любимым занятием Ксено как раз и была привычная ему рутина. Что ему делать ещё, помимо астрофизики? По совету психолога, он пробовал заниматься иной деятельностью. Есть куча других наук, мало изведанных им. Сперва он начал с чего-то творческого — и быстро забросил это дело, ведь абстрактность и неточность безоговорочно не его. Математика? Да, ему нравилось решать уравнения, придуманные им самим. Правда, за всю свою жизнь он прорешал таких минимум тысячи. Если и придумывалось что-то новое, то алгоритм решения он точно уже находил пару лет назад. Неинтересно. В целом любое занятие, которое руководствовалось ручной работой, а не умственной, было ему не нужно. Если в его голове не находилось тем для размышлений, он придумывал их сам, и обычно выходила какая-то болезненная и тревожащая ересь. Он не мог выкинуть из головы безжизненное лицо Шнайдера в своих руках. В конечном итоге он просто смирился со своим положением. После бесполезного отпуска он, как и прежде, продолжил работать. Стало каплю легче — теперь научные заботы окружили его пространство, а воспоминания о случившемся возникали чуть реже. "Чуть реже" — конечно не означало "не появлялись вообще". Ксено до сих пор умалчивает о том, по какой причине в офисе его ни с того, ни сего охватила паническая атака, когда по делу прибыл какой-то офицер. Это было не раз. Практически всегда, когда хотя бы что-то отдалённо напоминало о Шнайдере и рулетке, вызывало в учёном такую ужасную панику, будто его снова переместили в те события. Он, Стэнли, дробовик. Одна жизнь, одна смерть. Таблетки, выписанные ему ещё во время отпуска, немного помогали, по крайней мере с бессонницей. Спустя месяц, он перестал шарахаться и впадать в истерику каждый день. Теперь — лишь пару раз в неделю. Не сильно облегчает быт, но лучше, чем ничего. Ксено закрывает экран ноутбука. Он перерыл все статьи о знаменитом Шнайдере и только в лишний раз винил себя в том, что погубил такого отличного снайпера. Вокруг его персоны взвёлся такой культ из его армейских знакомых и просто тех, кто о нём слышал, что вчера около сотни человек присутствовали на "похоронах" пропавшему. Уингфилда не было на них, но желание заявиться туда — ещё как было. Ему всё ещё ужасно жаль, что он пришёл туда. Если бы не он.. Быть может, Стэн бы остался жить. Возможно, снайпер бы передумал о своих суицидальных наклонностях и продолжил жить. И тогда, при приятном стечении обстоятельств, они бы познакомились в иной обстановке.. Нет. Как бы много Ксено не думал о сюжетах, начинающихся с «если», он прекрасно осознавал, что желание Шнайдера пожертвовать собой никуда бы не исчезло. Если не ради Уингфилда, то во имя Америки, истерзанным на фронте. Или в той же самой несчастной рулетке. В отличии от учёного, Стэнли не боялся смерти. Он был готов пасть смертью храбрых в любой подходящий момент. А Хьюстон всегда в глубине души хотел жить, ради своих планов и желаний. Шнайдер прекрасно знал об этом. Верно, так и посчитав нужным, пожертвовал собой, ради будущего учёного. Вот только...  Теперь, Ксено тяжело представлял свое будущее без Стэнли.