Раскаялась

Старая церковь, с облущенными фресками и затхлым запахом сырости, словно сама устала быть свидетелем чужих исповедей. Каменные плиты пола отполированы годами шагов, но теперь покрыты пылью, как и всё внутри — от обшарпанных скамей до массивных, почерневших от времени и копоти икон. Сквозь витражи, треснувшие и мутные, льётся тусклый свет, будто сам Бог смотрит в это место без особого желания вмешиваться. На коленях — девушка. Молодая, одетая небрежно, словно между клубом и метро свернула сюда случайно. Пальцы сжаты в молитвенном жесте, но видно, как дрожат руки. Не от веры — от внутренней рвоты, которую вызывает стыд. Губы трепещут — не от молитвы, а от желания стереть их, вычеркнуть то, как они дарили поцелуи другим. Это не были измены телом — но душа её, кажется, покрыта тонкой слизью предательства. Перед ней — старый служитель. Его глаза мутные, уставшие, взгляд не строгий, но безжалостный в своей отрешённости. Он слышал тысячи исповедей. Эта — ничем не лучше. Может, хуже — потому что она не верит. Не верит ни в Бога, ни в очищение. Но он — её возлюбленный — верит. И теперь она молится не к Богу, а к этому богу его веры. Потому что иначе — потеряет. Воздух в церкви густой, будто в нём растворено её раскаяние, смешанное с запахом воска, гнили и вины. Она смотрит вверх — на потемневший распятие, на которое невозможно смотреть без чувства, что оно давно отвернулось. Она шепчет молитву, слова которой даже не понимает до конца. Её слёзы капают на каменный пол, оставляя следы, словно она хочет заплатить телом за то, что сердце её было легкомысленным, губы — предательскими. И всё равно — ни прощения, ни покоя. Только скрежет старой деревянной скамьи за её спиной, как суд над душой, не способной любить чисто.