Сугревушка

Плакальщицы пели, своими тонкими гласами, будто ледяною водой, кутая всех в избе, перекрывая воздух, заставляя захлёбываться в рыданиях и боли. Богровый, цвета крови свет нежно касался лишь одного лица, что не было искажено от страшного горя: навсегда молодстию украшенное, навсегда нежностию увенчанное и, как прежде, такое милое... Мара забрала от него только лишь румянец, напоминая этим страшным знамением, что дева, мирно лежавшая в гробу, подобному лодке древних воителей, облачённая в мягкую, лёгкую рубаху, белизною своею так и слепившей очи, уж никогда не вздохнёт, не пробудится от вечного сна.

      — К утру солнце проведёт Смарагду в сады Прави, - с мягкой улыбкою выдавил из себя Остромысл, поглаживая тревожно свою белую бороду, будто пытаясь усмирить не только бьющуюся в рыданиях, в крике страшном матерь, но и себя; давно ведь в деревеньке девицы юные не помирали, давно уже не видел Остромысл этих мук родительских. - Сейчас проститесь, пока пламень не забрал её дух с собою навсегда.       Слово "навсегда" так резало уши. Будто оплеуха, оно заставило появиться в голове назойливой, страшной думе, будто огромной навозной мухой стало виться в голове и раздражать своим жужжаньем. Ивар посмотрел на завешанное плотною тканью зерцало. Рука сама собою потянулась. Сорвать ткань, да заточить душу девицы рядом, навсегда оставить подле себя в глади зерцала. Хорошо, что черновласого юношу тут же одёрнул батька почившей. Погребальным огнём в его глазах запылало яростное пламя, отражаясь в неостановимом потоке слёз. Рычащим, будто звериным гласом мужик с угрозою обратился к волхву, кажется, готовый выдрать не только сердце Ивара, но и несчастную бороду Остромысла, просто так, в довесок:       — Он пытался сдёрнуть ткань! Вымесок, чужеяд! Мою доченьку, Смарагдушку, от Прави избавить! Камнями его забить мало!       Батька толкнул Ивара так, что он, об стену приложившись, не сразу и вздохнуть сумел. Все так мертво и замолчали. Злоба и не понимание так и заискрили в глазах всех людей вокруг, а Ивар, сам себя испугавшийся, очи прятал чёрныя, даже глянуть на людей вокруг боялся. На сестру Смарагдушки, красавицу, солнце деревеньки их, Власту, которая до ужаса была красная, зарёванная. На мать, на отца их, что глаза пучили, на своих родителей, что совсем не разумели ничего. Боль пудовая на плечи каждого свалилась, кости ломая, в труху превращая, да сердце Иварово и без того чёрное, совсем негодное, изранивая. Но вдруг Остромысл, волхв мудрый, поднял десницу свою, да с уст его упало, будто мёд сладкий и тягучий, спасительное слово:       — Не велено трогати этого пáрубка. Молоко матери с губ его не обсохло ещё. Боги запрещают.       Ивар с неизъяснимой словами благодарностию посмотрел на Остромысла, прерывисто втягивая воздух. Волхвовы орехового цвету глаза лелеяли, а от одного лишь прищура старческого стало легче и спокойней душе трепетной да сметенной. Матушка потянула батьку Смарагды к себе и они, шептая нечто своей дщери, прощались, роняя на её ровную бледную кожу свои слёзы. За ними сестрица покойницы, Власта, а дальше каждый, раз за разом, окидывая уснувшую навсегда тревожным взглядом, иногда даже не решаясь коснуться хладной кожи, проходили мимо. Так остался один лишь Ивар. На ногах тяжких, на ногах неуклюжих, он подошёл к Смарагде. Так ему хотелось коснуться её в последний раз, но стыд запретил, грубо одёрнула совесть, за то, что он делал всю жизнь и сотворил сейчас, почувствовал он пожирающую изнутри диким зверем вину, рвавшую на куски, свирепо пускающую кровь из страшных ран. Шёпотом он обронил, только для неё, только для милой Смарагды прерывистые и несвязные слова, которые он никогда не решился бы сказать, не сумев превозмочь сковывавший голос страх:       — Я... - Ивар говорил в уме слова, что хотел ей передать, но уста его теряли их, забывал юнец будто, как говорить их, - Я буду... Я...       Ивар не смог отойти, закрывая глаза руками от ужаса. Остромысл положил тяжёлую длань на плечо его, кратко кивнув мужикам напротив. Они расправили жёсткую холстину, пахнущую свежестию: ромашкою рьяной, которою всегда пахла и Смарагда, да накрыли ею юное тело покойницы, будто одеялом, только уже с головою.       Ивар не смог смотреть, как её тело обнимает пламя. Не мог танцевать со всеми, кто поминал Смарагду доброй музыкою, песнями горестными и радостными, не мог съесть и куска еды, что была на тризне. Отчего-то смерть странной девчонки, с которою он провёл всё своё детство, изничтожила нещадно последнее хорошее, что было в мальчишке. Нравилась ему Смарагда когда-то, но все вокруг, даже Власта, стали однажды обижать девочку, избегали её, обзывали домоседкою, дурнушкою. Быть может, от зависти к рукам её кудесным, волшебные кружева плетущим, быть может, от страха Властиного потерять друзей. Непонятно дело... Так и Ивар стал. Взгляда её очей светлых страшился, стыдно было, этого не отнять. Иной раз, увидит её, да тоска чёрная накроет с головою омутом тёмным, непроглядным, не поймёт, отчего так обижал её, но тут же друзья рядом были, сразу же напоминали, отчего так.       Не желал он боле ничего. Заперся в избе, будто во сне проживая свои дни пустые. Забылся в непроглядной чаще дум, туманивших очи, граничащих со сном. Ивар даже не заметил, сколько времени прошло с мига прощания, он, будто тело бездыханной куклы соломенной, хворост из лесу таскал, рыскал меж дерев, да вышел нежданно к избе волхва. Будто Леший за руку провёл, будто тропка ведовская затянула. Невысокой, старинной, но не покосившейся, не сломанной временем, будто пристанищем силушки древней была изба волхва. Быть может, от того, что рядом стояли идолы богов, возвышавшиеся величественно над избушкою, а может, потому что состроен домик был на славу, с душою.       — Заходи, Ивар, - послышался сзади, нежданно-негаданно, глас Остромысла. Парубок испужался, да обернувшись, сначала проморгался, диву давшись. Отчего-то слепила глаза седовласая борода, пушившаяся, начисто вычесанная, да слегка жестковатая, выглядевшая в ярких летних лучах облаком расплывчатым. Волосы его, редевшие, да не выпавшие ещё, утянуты были тесёмкою красной, насыщенной цветом, как и узоры на жёсткой, но, казалось, удобной рубахе. Опирался старик на посох свой, силою и защитою служивший ему несчётное количество лет славных.       — Не хочу заходить, - хмуро проговорил Ивар, - хворостину собрать надобно.       — Как хворостину соберёшь, коли под ноги не смотришь? – улыбался ехидно Остромысл, опиравшийся о посох. Ивар уронил голову свою, обессиленно вздыхая. Раскрыл его старик: за день бессмысленных скитаний худенькая связочка вышла у Ивара. Не здесь мысли были, не об том думал он.       — Оставь, - повелительно, привычно для себя, как дыхание, сказал Остромысл, увлекая Ивара за собой, приобнимая юнца сметенного за плечи, он потянул его в чащобу, а Ивар шёл равнодушно, еле ноги передвигая, - Вместе хворосту наберём, но потом, всё потом.       Отрезвила внезапно Ивара тень леса, по сравненью с летней баней от палящего солнца, под деревами могучими прохлада стелилася, разрезаемая ровными лучами Солнца златого. Зелень листов берёзонек редких, да иголок сосёнок стройных, внезапно заставила сердце болезненно сжаться: он вспомнил её глаза. В глубине цвета листов, в яркости, в союзе светлого и тёмного, рождалась красота. В шёпоте листвы угадывался её шёпот, в касаниях травушки - её руки. Вспомнил наконец Ивар, что костёр погребальный, в последний путь отправивший девицу, из сосёнок сделан был, что стояли здесь, рядом, да пенёчки одни от них остались... Мрак сплошной, горе непроглядное.       — Не зря ж Смарагду назвали именем камня драгоценного, Ивар? - с хитростью спрашивал Остромысл.       — У неё... были такие красивые глаза...       — Мила она тебе была, да?       Ивар резко остановился и помотал головой смущённо, будто жеребёнок на шатких, худых ноженьках, да тут же, как барашек невинный, выкрикнул:       — Нет! - своего гласа громкого даже он испужался, так что тут же, чтоб Святобора, хозяина леса, не злить, Лешего не будить, продолжил тише. - Она была странная, глупая... Дура она.       Остромысл завернул резко, будто река буйная, горная, да открылась взору поляна чистая, покрытая, спрятанная от света, будто холстиною, кронами берёз стройных. Сел старик на поваленное древо, призывая к себе парубка.       — И чем же дура-то она? Что тебе сделала?       Ивар погрузился в думы об прошлом. Птицы пели так же, как и тогда в этом лесу, только ярче и веселей. Трава зеленела ещё буйней, ветер свистел задорней, шурша листвою, позолоченной Солнцем, да тревожа притоптанную детьми травушку-муравушку. Но Ивар, никогда не глядел по сторонам, на великолепье это взор не обращал, думая только об играх да весельях. Редкостию было Смарагдушку увидать с детьми. Росла она за раскрытыми настежь ставенками, за прялкою, будто во сне, перебирая нити, за шитием, за куделькою, посматривая всё на ребятню, дивясь их забавам, но всё страшась к ним подойти. Конечно, раньше всё было легче, проще было всем вместе, да только время утекало сквозь пальцы, будто водица хладная, и скоро Смарагда стала затворницею, утешенье нашед в рукоделии, разговаривая с ниточками, а не с людьми злыми. В тени сестрицы расцветала Смарагдушка, медленно, но верно. Когда стала она девушкою, Ивар не заметил. Не признал её накануне, кажется, за три седьмицы до дня её отправления в Правь, когда вышла она в лес, к волхву за травою целебной. Показалось, со спины, девица заморская, нездешняя. Коса русая, золочёная в свету, по стану худому опускалася вниз, по сорочице из жёсткой ткани, едва прикрывавшей онучи, с которыми её ноги всё равно выглядели маленькими. Даже лапти её маловаты были, а ступали бесшумно, будто сам ветер крался. Не мираж ли эта незнакомка? Ивар тогда подошёл к ней, да удивлённо остановилися они вдвоём. Как же зарделись щёки Ивара, когда он увидал непонимающий взгляд Смарагды, роднёхонькой девки.       — Ивар, ты что? - тихонько спросила она, схватившись в страхе обеими руками за свою корзинку. Юнец поджал губы, да очей взгляд трепетный отвёл, не решаясь больше глядеть на её прекрасное, так красиво освещённое солнцем личико: ланиты, как всегда розовевшие, будто маки, очи, так блестевшие, подобно смарагдам отражавшие свет - всё это было будто невозможным, невообразимым. Власта, сестра младшая, ведь многим лучше домоседки Смарагды, и в том Ивар себя пытался убеждать каждый день, да каждый день не получалось. И волосы Власты буйные ярче всех блестели златом, и сама, будто каравай, будто тесто мягкое, пышная, да задорная. Только всякий раз, вспоминая об Смарагде, Ивар забывал обо всём. Когда захаживал к Власте, неизбежно со Смарагдою встречался, да тут же интересом неутолимым наполнялся. Ох, нити Макоши переплетаются, ох, как странен их узор! Иначе было всё, а ведь минуло так малёха времени! Пока денно да нощно пряла Смарагда, успела Власта отвергнуть чувства Ивара ложные, да в ссоре они уж побывали, но в оконцовье друзьями остались... Теперь, мысли полнились образом не Власты, из-за которой тосковал Ивар, а образом Смарагды, как бы парубок не пытался забыться, как бы не пытался убрать её, невинную, нежную, подобную берёзе изящной из головы.       — Я думал, ты опять за прялкою.       — Сидела бы, да к Остромыслу путь держу. Страшные сны мучат.       — Что за сны? - неожиданно для самого себя тревожно спросил Ивар.       — Мара мне являлась. Пела, - улыбнулась Смарагда, настойчиво высматривая в глазах Ивара хоть какие-нибудь эмоции. - Надеюсь, хлеб успею убрать.       Ивар скривился и, скорее от испуга, чем от злости, прошипел:       — Да как ты можешь об этом шутить?! Дура!       — Я не шучу, Ивар, - с грустью пролепетала Смарагда, прижав десницу к тревожно бившемуся сердцу. Кажется, не поняла она бури чувств в груди юнца, а он иначе сказать и не мог.       — Ну да, скажи ещё, что снова ты Макошь видела, нити её золотые.       То было ещё давно... Давно ещё сказывала Смарагда об том, до имянареченья своего, тогда ж и заперлася она в избе. Говорила, связаны они с Иваром нитью крепкой, ото всех отличной. Смеялся Ивар над сказами девицы, смеялись и Власта с ребятами деревенскими. Не было у них веры в слова хиленькой девчонки.       Смарагда насупила тогда брови и вдруг всей силою своего гласа, не криком, но с грустию, досадою глубокою, спросила:       — Отчего ты делаешь мне больно?..       Девица, не дожидаясь никакого ответу от юнца, махнув слегка юбкою, развернулась и пошла дале. Ивару стыдно стало, что Смарагду он обидел. Никогда она прежде вот так не отворачивалась от него с гордо поднятой головою, не убежала в слезах на сей раз. Что-то изменилось в Смарагде. Что-то не то сломалось, не то выросло в ней, окрепло.       — Смарагда, прости, я правда не могу тебе верить, - вдруг жалостливо кинул ей вслед Ивар. Девица не обернулась. И после, каждодневно воспоминая встречу эту, слова её, будто репейник во власах застрявшие, Ивар не сразу, но понял, осознал наконец, что потерял нечто действительно важное...       — Понятно, - улыбнулся тепло Остромысл, выслушав его рассказ. - Сам-то веришь в слова свои, а?       Ивар задумался. Перелопатил он все свои воспоминанья одно за другим, пытался поймать истину, птицей вьющуюся в голове, за хвост, но его вновь отвлекли. Вновь в последний момент ускользнул журавль из рук его.       — Ивар! - позвала бойко Власта с улыбкою на лице, не такой яркою, как обычно, даже натянутою. С трудом удавалось ей скрывать боль свою, глаза свои красные, до боли заплаканные. Будто вода речная, покойная и чистая прежде, внезапно взбаламученная, она со дна ил подняла, да очиститься от него, поток внутренний усмирить, ей уже не под силу. Дальше несёт она грязь, воды чистейшие посрамляя. С берега река уже иная, людям не милая боле. Правильно, кому ж в иле бултыхаться угодно? Да только ил этот, грязь эта, в каждой реке есть, за каменьями крупными, за галькой мелкой, за водорослями слизкими спрятанная…       — Ты чего это здесь, Власта? - затравленно спросил черновласый парубок, поглядывая со смущеньем на спокойного Остромысла, казалось, полнившегося интересом живым к их разговору, к исходу его.       — Ты куды пропал? Мы что, сегодня у тебя не пьём иван-чаю?       Остромысл со статью своей покойной опустил взгляд на руки свои морщинистые, соскабливая с них ногтями мозоли твёрдыя, нараставшие каждый раз, каждый день за его работою. Ивар понял на этот раз, что хотел показать ему волхв поведением своим беспристрастным, да впервые Власте посмел отказать.       — Власта, не могу.       Девица обиженно, даже как-то удивлённо, махнула косою да побежала прочь, и на сердце у Ивара зазияла ещё одна дыра. Рушился старый Ивар, обломками в бездну непроглядную, страшную осыпаясь. Её тьма поглощала, принимала в свои вечные ледяные объятия всё былое. Добила последним ударом эта боль нежданная, так слезы горючие, обжигающие, выступили на очах Иваровых.       — Мёртвый цветок сынам своим жизнь даёт, Ивар. Тело своё домом их делает.       Ивар нахмурился, но ничего в ответ не мог сказать, лишь обессиленно вздохнул. Понимал он, к чему клонит Остромысл, да боялся страшно того, что новый день принесёт взамен старому, родному и покойному, закостенелому, но своему.       — Давно ты, Ивар, птиц слушал?       Как на умалишённого, юнец взглянул на волхва. Столь резкая перемена заставила его удивиться, а Остромысл, напротив, не менял своего покойного расположенья духа. Будто не раз уже он такое сказывал, будто не раз уже видывал лица такие.       — Я... Никогда. Отчего бы такой дрянью заниматься? Дел много, работы… То хворостину собрать, то воды натаскать…       Остромысл расхохотался мягко, и стукнул парубка по голове посохом древним, крепким. Ивар ещё сильнее удивился, даже испужался.       — Дурачок ты, Ивар, дурачок. Как бы боги за такое тебя не наругали! Святобор, отец леса нашего, лужаек светлых, вязов стройных, хоть бы не слыхивал!       — А что сказал я?!       Остромысл вздохнул и, прикрывая глаза свои ореховыя, каждой частию своего тела чувствуя дух природы, сливаясь с её тонким дыханьем и к шёпоту милому прислушиваясь, изрёк:       — Родительское слово мимо не молвится... Прислушайся, Ивар, познай мудрость Матери нашей. Почитай Её, люби Её, выслушай песню Её, и ответит Она тебе.       Ивар хотел было спросить значение сказанного волхвом, но тот покачал головой, призывая сначала самому подумать. Пришлось молодцу сидеть подле Остромысла. Волхв был довольный, невозмутимо оглядывая всё вокруг, будто в первый раз иголки да листики с травушкой видел. Пусть и было незнамо много времени у Ивара, не помогло ему это, так и не додумался парубок ни до чего сносного, да только зацепила мысль волхва его, не отпускала она, будто репейник настырный.       — И что ж мне птицы полезного молвить могут? - вдруг решил спросить Ивар, смущенье от недалёкости своей поборов.       — Молодой, а такой тугодум, ха-ха! Тяжело тебе толковать Матери нашей природы мудрость, утешение её драгоценное внемлеть. Ничего, ничего. Всё поймёшь. Позже.       Остромысл встал, да повёл Ивара хворостину собирать. Тоскливо было в тишине, мысли в голове шумели, друг друга перекрикивая, да тут же притихли, когда волхв с юнцом к капищу вышли. Хитрый старик наверняка проверить юнца хотел. Идолы деревянные стояли безмолвно, своим торжеством, да хмуростию мурашки вызывая. Алтарный камень будто излучал страх и боль: тяжко было представлять, как стекала год за годом по нему вязкая, горячая животная кровь, оставшаяся теперь лишь ржавыми пятнами в узких трещинах. А тёмные лица богов хмуро и беспристрастно глядели свысока на жалких людей, что ради них превозносили молитвы, жертвы, слёзы. Одно лишь движенье божественное, одно лишь слово сказанное могло судьбинушку маленькую изменить навсегда: могло и смерть, и жизнь сулить.       — А почему... Почему Мара забрала её? - спросил Ивар, одаривая идол богини недобрым взглядом, с обидою, с неясным чувством страха. Как будто в ответ, одинокая ель скинула на голову парубка шишку, которая здорово ударила его по макушке.       — Смарагду-то? - улыбнулся грустно Остромысл. - Сама она решила уйти, думается мне.       Ивар от удивленья искреннего уста ладонями и закрыл. Холодок меж лопаток пробежал, волною липкого, до тошноты жуткого чувства накрывая с головою. Горло будто когти страшные сжали, до хрипоты голос меняя, задыхаться заставляя. Ивар проскулил, будто щенок малый:       — Смарагдушка же во сне... Во сне... Как же она могла?.. Отчего же…       — Ой, тише, тише, парубок. Говорила же она тебе! Мара к ней являлась. Вот и пошла за богинею сама, не желала она жити средь нас боле.       — Почему...       Ивар знал. И знание птицею чёрною над ним вилось: слышал парубок хлопки крыльев сильных, над головою когти скрипевшие – всё слышал и разумел, но обернуться боялся, боялся в глаза бельмом заплывшие, в глаза мёртвые заглянуть…       — Тут сам думай. Не всё же тебе на блюдце приносить готовенькое, - молвил Остромысл с какой-то тяжкой тоской в гласе. – Смерть да жизнь – одно целое. Без одного другого не буде, прими это, Ивар.       Ивара думы эти поглотили, как трясина, утянули в пучину непроглядной тьмы.       Не заметил он, как Остромысл, не прощаясь, побрёл в свою хибарку, оставляя Ивару целую связку хворосту. Ходил парубок целый Солнца оборот, как душа неприкаянная, да всё не ведал, чем себя занять. Отец да мать после тризны его выпороли за содеянное с зерцалом. Слов на поученье сыну даже не нашли, ибо сами испужались до смерти, стыд страшный чувствовали. Потому и ходили чернее тучи грозовой, а Ивар старался, как мог, избегал их взглядов, да домой реже заявлялся. Власта делала то же самое. Дома меж всей семьёй проходило незримой нитью горе, нить эта дрожала, она искрила и пищала, она опутывала с каждым днём всё сильнее, узлы завязывая, удушая беспощадно. Ведь в доме этом каждая досточка напоминала об ней. Прялка в углу, веретено, всё держало память об ненужной, об нелюбимой сестре…       Вырвалась в тот день Власта из дому да по лесу бродить стала. Не долго только она слонялась туда-сюда: наткнулась Власта на Ивара спящего под берёзкою младою. Ото всех спрятался он в тени вязов, вслушивался в их тихий, убаюкивающий шёпот, да уснул. Он, кажется, понял, об чём толковал Остромысл. Здесь, у матери природы, спокойствием одаряющей, он провёл весь день, пока в её объятиях нежных не уснул. Только с нею, как оказалось, было всегда радостно на душе. Прервала это милое свиданье Власта. Отвращенье к лицу Ивара, к власам его чёрным, к челу покойному из глубин души облаком чёрным поднималось, глаза застилая, руки яростной дрожью покрывая. Страшное чувство, пугающие мысли… Ни разу доселе Власта не знала такого. Искушенье отмстить за сестрицу, за горе его показное, за характер преломившийся, так и саднило душу, так и направляло руки вперёд: к шее юношеской приказывало прикоснуться да надавить с силою… Ибо как смеет он так горевать? Как смеет делать вид, будто одному ему тошно, будто только он в грязи не испачкался, будто любил он Cмарагду?! Ложь, всё это противная ложь да притворство жалкое!       — В очах так пламень и мерцает, Власта…       Обернулась златовласая красавица, да увидала позади жрицу Люту. Зрелая, пышущая здоровьем баба с молодостию уже увядающей, прячущейся в морщинах, да в седых власах. Взгляд очей её строгий был, жуткий отчего-то, но такого же приятного цвету, как у братца её Остромысла. Обдало Власту запахом смолы золотой да осины ведовской, когда Люта угрожающе ближе подошла.       — Я мимо проходила… - прошипела Власта испуганная, взор свой в травушку под ногами уводя.       — Заодно и отмстить вознамерилась за сестрицу родненькую? – будто лисица хитрая всё нависала над девицей жрица. Власта выдала себя так глупо, когда глазами, испужавшись, растерянно захлопала. Пришлось, или, всё же, захотелось ей сдаться? То совсем не важно, потому как девица раскраснелась от стыда, да выпалила, как на духу всё, совершенно всё, что душу её тяготило:       — Роятся мысли во мне страшныя, ох, я сама не своя… Страшно так и больно так, и на себя я злюсь, и на остальных, да на Ивара сильнее. Один он на тризну не пошёл, один на Смарагдушкин пламень не глядел, будто ему хуже всех! Страдалец эдакий, мудрец… Ревёт да слоняется туда-сюда, а раньше…       — Отчего сама не ревёшь, а? – улыбалась, перебив девичью исповедь, Люта. – Хочется ведь, и ком в горле стоит, и глаза слезами налитые, так отчего ж не плачешь, как Ивар, при всех? Что дурного в этом?       Власта так и застыла, отвечать не в силах.       — А я скажу тебе. Совесть тебя мучит, да зависть душит. В лике Ивара себя зришь, сама, как и он, свободы желаешь от совести, потому как виновата. Неужели не говорила тебе Смарагда об хладном гласе Мары во снах своих, неужели не плакала тихо от слов твоих бранных? Неужели сама ты не чувствовала стыд мимолётом, когда с любовью и надеждою сестра к тебе обращалась, в ответ получая острие в спину?       Власта так и зарыдала болезненно, соглашаясь со всем, каясь в грехах своих гласом, дрожащим и надрывающимся. Люта довольная поглядела на давно проснувшегося Ивара да ухмыльнулась по-доброму, но не забыла, конечно, своей обыкновенной ехидности добавить. А парубку бедному совсем не до улыбочек было, больно стало, будто самого рыданья терзают.       — Подымайся, Иварка, к братцу моему наведаемся. А то козочка наша, краса золота коса, очень уж кручинится, да и пусть, реветь тоже надо, иначе и жить тяжко.       Ивар поднялся на ногах пудовых, к землице тянущих да поволочился вслед за Лютою. Жрица грустно улыбалась, как всегда, чему-то своему да Власту заботливо приобнимала своей рукою длинною, костлявою, но по-матерински нежною.       Изба волхва полнилась пылинками, что в лучах Солнца танцевали, да ароматами травушек, казалось, всех, которые только можно и нельзя было представить. Быть может, где-то на печи, меж сухих связок ромашек с иван-чаем и цветок папоротника притаился? Во всякое преданье можно было бы поверить, коль это сказывал Остромысл.       Только увидав на опушке гостей, стремглав он наворотил отвара сладкого, горчинкою отдававшего, да мёду достал. Выслушал он вдумчиво, сочувственно качая головой, да успокоил детей отваром своим. Спросил он, любопытством так и полнившийся, в глаза Иваровы глядя:       — Что, понял, отчего это мы птиц слушали?       — Понял, как тут не понять...       — И это его то ты хотел волхвом сделать? – улыбалась играючи Люта, довольная тем, как все вокруг опешили. Остромысл смущённо усмехнулся, явно не ждавши, что сестрица так быстро выдаст секрет его.       — Это оттого, что меня боги отметили? - спросил испуганный Ивар.       — Ты так на меня похож, юнец. Я ведь... Соврал об богах. Защитить тебя хотел.       — То ложь была?! Его-то вы выгораживали?! – вскричала Власта, яростно кулаки сжимая.       Отчего-то даже расстроился Ивар. Грустно, что оказался он обыкновенным, самым простым Иваром. Совсем ничего не умеет: ни воевать, ни ковать, ни раны латать, ни в поле пахать... Бесполезный, как все толкуют. Отчего ж боги так обделили его?       — Мой брат врать обучился! - вскрикнула бойко Люта. - Одно я не пойму, коли он не избран, то отчего ж возиться с ним? Толку не выйдет из него, уж это точно.       — Чувствую, есть в тебе, Ивар, что-то. Раз так быстро мать нашу природу услышал, речи её разумел, моих наставлений научился, так и богов услыхаешь в один день. А обряды и того проще.       — Неужто нет никого в деревне лучше меня? - замявшись, смутившись, спрашивал Ивар. Подумав только об крови на руках своих дрожащих, об причинении смерти живому, Ивар боль в сердце чувствовал...       — Не этому ж дураку в волхвы идти! – недовольно поддержала Власта.       — И то верно. К Маре последняя толковая ушла и уж не уродиться драгоценности такой, какой Смарагдушка была, - хмурилась Люта. – Да поняла я, к чему это братец толкует. Ему на своём веку хоть кого-нибудь понянчить надо. Зря знаниям иначе пропадать.       — Ты подумай, подумай, Ивар, - успокаивал Остромысл, - Не соглашайся сразу и не отказывайся. Подумай три ночи, да три дня и скажи ответ свой.       Юнец скривился весь, да грустно выдал:       — Я со своею головою совладать не сумел, отчего с другими совладаю? Обиды старые простить не в силах, людей понять не могу, так как с богами мне говорить?!       — Тихо, парубок! Мал ты ещё, чтоб всё уметь, да со всем совладать, - улыбалась Люта. - В чём беда твоя? За одною бегал, а любил другую?       Власта выжидающе зыркнула на Ивара да взгляд очей потемневший отвела, ибо страшно было правде в лицо глядеть.       — Я не... Нет… - замялся парубок, будто язык свой проглотил.       — Поняла я! – смеялась жрица. - Этот бородатый такой же. Полюбил замужнюю, когда на свадьбушке её увидал, ха-ха! Всё равно что смерти предали.       Остромысл так и поник, тяжко вздохнув. Рана старая ныла, не отпуская.       — Смерть да жизнь близко, Ивар, - продолжала Люта. - Волхвы на то и есть, чтоб люди это разумели. Волхвы мозоль на смерти натёрли, они, будто братья смелые, об жизни всё рассказывать могут, ибо сами её прошли, сами тропу проложили для других. Тяжела жреческая жизнь, тяжело во служении богам, да нам это в успокоение, в радость. Быть может, и тебе будет!       — Мне нужно... - Ивар почесал затылок свой, да напуганный словами жрецов, взглядом переменившейся Власты, выскочил из-за стола. - Подумать. Подумать...       Три дня и три ночи думал Ивар, три дня и три ночи слонялся меж вязов, берёзок, об жизни своей короткой размышляя, воспоминая часто Смарагду. С каждым воспоминаньем сердце его билось всё больней, тяжелей. Как мучает его эта тоска, как пожирает стыд за все дурные слова, за все злые шутки да за голову свою дурную! Гнил он изнутри, засыхали ветви молодого древа, листов так и не родивши. Да только теперь, себя остановив от поступков скверных, от самоедства жуткого, вздохнул Ивар, будто водицею живой опоенный.       На закат третьего дня, в узоре теней листов ажурных, Ивар высматривал истину. Дотронуться до неё хотел, почувствовать её приятный, правдивый голос, её светом мечтал быть озарённым. Только ли истины, решения верного желал Ивар? Только ли истину он так жаждал увидеть? Невзначай, мечтая да размышляя, молвил Ивар:       — Эх, Смарагда... Увидеть бы тебя ещё раз! Сколько я должен тебе сказать, сколько...       По сердцу сталью хладной полоснули воспоминанья. Мелкой мозаикой из осколков воспоминаний о робкой, такой милой труженице, избраннице богов, оберегаемой ими всю её короткую жизнь, складывался портрет Смарагды. Даже блеск её глаз зелёных, изящный силуэт её рук, красота её необычная меркли пред тем, что скрывалось внутри: её трепетная душа, что была, да так и является, как оказалось, самой драгоценной душой, что только встречал Ивар. Как бы не бежал он, как бы не скрывался от судьбинушки своей, Ивар пришёл туда, откуда когда-то начал. Смарагда, оказывается, совсем не была пустым звуком в его жизни, а Власта, напротив, не была для Ивара самым важным на свете человеком. Не все друзья стали искать Ивара в эти три дня и три ночи, одни смеялись, узнав, что делает их друг, а другие шатались меж дерев да переживали, звали, даже перепечей принесли в один день. Оказалось, совсем не то, совсем не тех Ивар ценил да почитал…       Обернувшись на очередной шорох леса, выбивший юнца из размышлений глубоких, Ивар увидел богатыря высокого, уж старца, но могущества не потерявшего средь белых влас. Тут же юнец встал, да поклонился. А старец ему:       — Отчего ж ты на смерть верную так просишься, юнец?       — Понял я, батюшка, что любовь моя единственная не в этом уж мире. Не знамо мне, слышит, видит ли меня, знает ли она об просветленьи моём, простила ли она меня… Хотел бы я её увидеть, лишь глазком, хоть на мгновенье, да хоть слово услышать, пусть злое, но по заслугам получить, да только думается мне, что здесь я нужен, ещё не должен я в обитель Мары ступать. Наяву должен, как Остромысл, как Люта, помогать всем да направлять на путь истинный.       — Славный ты, юнец. Голова твоя просветлела да душа камень сбросила. Исполню я желанье твоё, ступай за мною.       Ивар отчего-то не испужался, диву только дался. Пошёл вслед за величественной фигурой, наблюдая, как в тишине сменяются деревья, от закатного Солнца становясь не красными, а будто из злата выкованными. Жилки их тонкие уж не зелёные были, а всё блестящие, будто в тумане, дымке розоватой. Скоро и поляна появилась. Вокруг неё высились берёзки юные, тоненькие, да яблоньки в цвету, с плодами наливными, да все будто из золота, сияния звёзд ярче, каменьев драгоценных притягательней. Отошёл богатырь в сторону, да так и обомлел Ивар, увидав, кто стоял теперь пред ним.       — Здравствуй, Святобор, - молвила чудесная девица, поклонившись низко богу лесов, да опушек. Вся румяная она, с улыбкою такой знакомою, но свежею, яркою. Кудри густые свои, длинные, распустила она, цветы красоты немереной в них вплела, как в день, когда за Солнцем пошла, когда от тела бренного оторвалась. Взгляд её сверкающих зелёных очей заставил Ивара упасть пред ней на колени, да разрыдаться.       — Смарагда... – всхлипывал он, взгляду не смев поднять.       — Что же ты, Ивар, так горько плачешь? - улыбалась девица, подошед ближе, поглаживая его по локонам чёрным, как смоль. - Что тоскуешь по мне, коль не любил никогда?       Ивар поднял глаза, всхлипывая болезненно, вытер слёзы рукавом рубахи своей, да встал с колен, быстро и с силою. Не желал он терять времени драгоценного, да показать себя слабым, глупым юнцом – тоже.       — Горько я ошибся, Смарагдушка, ценою жизни твоей осознал, - робея, Ивар осторожно взял её маленькие, навсегда тёплые руки в свои, холодные от трепета. – люблю я тебя, как никого раньше не любил и уж никогда не полюблю. И ведь детскою забавою то было для меня, глупость да дурачество юношеские мною двигали. А тебе то жизнью было тяжкой, болью нестерпимой, не разумел я это, не знамо было мне, что самое близкое, самое дорогое для меня на свете я уничтожал с каждым днём всё больше. Не сразу я понял, что золотом было не то, что блестело ярко всего, а то, что было совсем рядом. То золото это ты, Смарагда, ты… Простить это невозможно, забыть никак нельзя. Но должен я молить тебя о прощеньи, каким бы ни был твой ответ, потому как вина на мне большая, страшная вина…       Смарагда улыбнулась грустно, да только крепче ладони сжала его. Ивар молвить не перестал, мгновенье драгоценное беспокоясь утратить навсегда:       — Понятно теперь, отчего же ты решила, что никому не нужна, отчего подумала, что уйти будет лучше... Сердце моё разрывается, стоит представить, чрез какие тернии непроходимые ты пробиралась, что чувствовала…       Девица вздохнула, да, слегка наклонив голову свою ясную, отвечала:       — Никто не говорил мне слов хороших. Как могла я понять, что за колкостию вашей стояла любовь?       — Прости, прости, Смарагдушка... - поглаживая её ладони, говорил Ивар, с тяжестью на сердце, с непобедимою тоской всхлипывая. - Прости, что чуть не оставил тебя в зерцале навсегда... Не знал я, как иначе разлуку с тобою пережить… Только сейчас я понял, как на самом деле драгоценна ты и твоя душа, как же дорога моя к тебе любовь.       Смарагда лишь молча коснулась поочерёдно его груди да своей, открывая взору Ивара нить Макоши, ткачихи судьбы. Нить эта золотилась да искрилась ярко, соединяя, сплетая юношу и девицу вместе. Удивился Ивар да улыбки горестной не сдержал. Снедала его изнутри тоска смертная, стыд страшный, да только радость от встречи долгожданной с счастьем жизни его значило куда больше…       — Я уж понял, что всё, тобою сказанное, правда, понял, как скверно я с тобою поступал...       — Ты наконец повзрослел, Ивар. Теперь я хочу только, чтобы это чудо увидел и ты. Ведь я чувствую, - улыбалась девица, заключая юнца в тёплые объятия, - Я чувствую, как в тебе разгорается тлеющий уголёк. И я попрошу лишь одного... Сохрани его пламень для меня.       Ивар прижал её хрупкое тело к своей груди, вдыхая запах мягких, пушистых девичьих волос, мирно покоившихся на её покатых плечиках. Она всегда была особенной, всегда была самой прекрасной, только Ивар не разумел этого. Он отчаянно прошептал:       — Конечно... Конечно, сохраню.       ...Вернувшись в тень деревьев своего родного леса, решение твёрдое принял Ивар, да стал он учеником волхва Остромысла, а после и сам славился волхвом добрым да мудрым. Сестрица Смарагды, Власта, да их батька с матушкой, сказ Остромысла этот выслушав, миг за мигом, год за годом крепчали, да жить продолжали во имя дочерей своих, добро творили да с Иваром поладили, но не сразу, ибо тяжело эту правду было принять.       Прожил Ивар счастливую жизнь. Много добра он сделал, древо души своей в дуб могучий взрастил да умерев, ещё счастливей стал, с любимой в Прави навечно в сиянии деревьев укутавшись, в красе небес ото всех спрятавшись.