Колени

Смуглая ладонь красиво контрастировала с белоснежной тканью брюк. Пальцы тонкие скрупулёзно гладили, сжимали иногда, выводили красивые узоры из кружочков, петелек разных, завитушек. Щекой тёрлись до странного приятно и до лёгкой дрожи носом прижимались, вдыхали вкусный молочный аромат: ни с чем не сравнимый, единственный в своём экземпляре и такой правильный. Святая мантия давно с плеч смуглых упала, открывая вид на сахарную кожу, усыпанную мелкими звёздочками-родинками, вкусно пахнущую ванилью. Пряди светлые рассыпались водопадом по полу и чужим коленям, при редких лунных лучах, казалось, что светились даже. Для картины полной только кольца золотого да крыльев не хватало, ведь с виду — сущий ангел. Гетерохромные глаза наблюдали пристально, с присущей им чуткостью и особой внимательностью. Пышные ресницы подрагивали невинно, щекотали щёки, когда глаза щурились при довольной улыбке. Вся истина их небезгрешного мира и бесконечная любовь отражались в очах этих. Со рта тихие вздохи срывались, редко судорожные. Пальцы голубые утонули в святости чистых волос, перебирали пряди мягкие, гладили с вселенской нежностью. Мышцы бёдер напрягались моментами: когда ладони – такие родные – опасливо поднимались выше, потому как непривычно ещё. Картина чарующая, до боли в сердце приятная, что в памяти сохранить хотелось каждую деталь, чтобы ночами длинными во снах образ его приходил снова и снова. Хорошо было вот так: с любящим печеньем у колен своих, так преданно и любовно прижимающимся. Это было как хобби, привычка, потребность. Кажется даже, что у Ваниллы это было особенно любимое занятие: после тяжёлого дня в королевстве, заглянуть вот так в их покои, обнаружить там знакомые глаза и пасть на колени пред Мудрецом. Так, будто он снизошедшим божеством являлся, или исключительной драгоценностью. Шадоу и не возражал вовсе: с улыбкой на губах откладывал все дела свои, располагался на мягких простынях и запускал ладони в светлые локоны, успокаивал. Это был особый ритуал, который длиться мог часами, пока оба не уснут или не появятся какие-либо неотложные дела. Комнату их всегда окутывала тишина, такая убаюкивающая, что грех было, закрыв глаза, не провалиться в пучины собственного сознания, а после удивиться проспанным двум дням. Спокойствие это всегда охраняли блеклые звёздочки на потолке, переливающиеся иногда, прямо как в волосах Шадоу Милка. Они образовывались в созвездия, что интересно, каждый раз новые; про которые потом Шадоу с восхищением ведал Ванилле. Ванилла всегда с упоением слушал эти лекции: о чём только тот вспомнит, то и излагал, украшая умными, не понятными порой словечками. Можно сказать, завуалированно красочно хвастался своим лексиконом. Но то только больше восхищало, заставляло дыхание задержать и вникать каждому слову. – Уже на пути к объятиям сна? – Шадоу мягко улыбнулся, смотря за тем, как безмятежно выглядело лицо внизу. – Мм.. – целитель потянулся лениво, как кот, с игривым прищуром заглядывая в чужие глаза. – Почти. Мудрец хихикнул. Лицо живописно налилось теплом крови, подчёркивая яблочки щёк. Он всегда выглядел так очаровательно, когда смущался. Наверное, если мог бы, Ванилла написал тысячи поэм, с особым удовольствием посвящая их красоте смущающегося Шадоу. И с ещё большим удовольствием выразительно читал их Мудрецу. А тот оценивал бы каждую рифму и не смотря на всю похвалу ему посвящённую, критиковал. Но так, с любовью да юмора ради. Лёгкий занавес у кровати колыхнулся, волной переливаясь в воздухе. Тёмным он был, с вкраплениями вшитых блестящих звёзд. Ладони выше по бёдрам потянулись, обходили каждый рельеф тела истинного. Такого вычурно идеального, будто без недостатков вовсе. Ванилла обхватил талию, укладывая ладони смуглые на пояснице. Пальцами по косточкам чуть выпирающим провёл, словно впервые дотрагивается: изучает. Печенье Истины смотрит на него с прищуром, точно пытаясь в светлой этой голове найти хоть крупицу того, что запрятано глубоко в разуме этом. В том его правда: он особенно любил наблюдать за ходом мыслей печенья, находя в том особую прелесть. Раздвинув ноги, Ванилла разместился между ними, подтягивая к себе Милка. Он положил голову на грудь учёного, совсем рядом с соулджемом, который они разделяли. Шадоу поначалу напрягся в сомнениях, а после выдохнул со спокойной душой, руками вновь в волосы светлые залезая. В ответ обнял даже, любовно оставляя на макушке поцелуй. Блондин улыбнулся, щекой к груди прижимаясь. До слепоты ярко звёзды полуночные светили. Казалось, протянешь руку им навстречу – и вот-вот коснёшься пленительного сияния. Густота темноты всё больше сгущалась, а по атмосфере гулял ветерок лёгкий и прохладный. Он гостем залетел в открытый балкон, попадая в просторную комнату оттенков голубого и в местах бежевого. На краю кровати обнимались двое возлюбленных, провалившихся давно в сладкое небытие… Кажется, что засыпая так, их не особо заботило то, что на утро у одного будут болеть колени, а у другого поясница.