Ты приручил меня

Солнце близилось к горизонту, унося с собой обыкновенный, ничем не примечательный четверг. Сухие ветки ломались под уверенным, тяжёлым шагом самых крепких кожаных ботинок. Широкие тёплые штаны выступали для ног второй кожей, более крепкой и невосприимчивой к колючкам и ползучим кусающимся гадам, а на пару размеров больше куртка оберегала верхнюю часть тела. Со стороны могло показаться, что бродит бесцельно, но то и дело проскальзывающие перед глазами силуэты лишившихся физической оболочки людей ясно давали понять — он всё ближе к цели. Шуршала листва, завывал на пару со слоняющимися рядом волками ветер. Становилось всё холоднее и темнее. Мелкие животные прятались по норкам, хищники же, наоборот, только выходили на охоту. Хранитель был с ними. Вытаскивал из ямы отбившихся от родителей полосатеньких кабанят, помогал сорвавшимся бельчатам вернуться обратно в цепкие лапки их мамочек, поднимал поваленные деревья для ещё не научившихся перепрыгивать препятствия косуль. В благодарность они тёрлись своими влажными носиками об его тёмную густую шерсть, пока их не подзывали к себе их семьи. Хранитель же смотрел им вслед и, до того, как что-то в голове успевало зародиться в мысль, рвался дальше, глубже в чащу. Ни мгновения покоя. Всегда в движении, всегда в пути к лучшему. Всем помогать, всех спасать. Его обязанность, его предназначение. Для этого он был создан, для этого он существует. Однако, помимо животных и редко появляющихся лесных пожаров, которые он также собственноручно тушил, была ещё одна проблема, довольно щепетильная и надоедливая. Люди. Регулярно захаживали на его земли с совершенно разными целями: сбор трав и всего съестного, что он мог им предложить, устраивание странных обрядов с интересно пахнущими жидкостями в прозрачных сосудах и диковиной пищей в чём-то разноцветном и противно скрипящем, продолжение рода в небольших тканевых домиках, названных ими же «палатками». Такие забавные. Такие живые. Лишь некоторые ведали о нём. Взывали к нему. Искали его. Просили, умоляли о разном. Излечить больного родителя или ребёнка. Вернуть ушедшую пару. Помочь с какими-то «работами» и «карьерами». Хранитель представал во плоти перед молящимися редко, предпочитая оставаться громогласным голосом, перекрикивающим ветра и шторма. Предпочитая отражаться на поверхностях своих рек и озёр. Предпочитая растворяться в тумане до того, как они успеют его рассмотреть. Люди не должны знать о нём, не должны тонуть в болотах в его поисках, не должны теряться навсегда среди одинаковых для себя, но совершенно разных для него деревьях. Не должны, но всё равно стремятся, и он им это позволяет. — Излезь ко мне, хранителю лесов! Позволь мне узреть теба, помоги мне в просях моих! Новый голос разбудил только успокоившихся птиц и вынудил их взмыть вверх, в тёмные бескрайние просторы, исследовать источник для своего правителя. Сам же Хранитель был неподалёку — развалился на широкой ветке под самой листвой и замер в ожидании появления фигуры. Редко кто говорил с ним на его родном языке. Он, безусловно, понимал их и на их исковерканном, как и животных, как и птиц, как и насекомых, но слышать что-то столь родное, что-то, пробуждающее воспоминания… Вынуждало шёрстку вставать дыбом. — Имя мне Олег, и к тебе, наставник, стремлюсь быть учеником! Аз желаю научитися траволечению и зверей разумению, всё же, что мне велишь, узреть хочу! — Зачем тебе это? Юноша, до этого бесстрашно передвигающийся по его земле со свечкой в руках, резко поднимает голову ровно в то место, откуда услышал голос, но, очевидно, никого там не встречает. Хранитель уже за его спиной. Рассматривает широкие плечи, густые тёмные кудрявые волосы, сильные руки, ровную спину. Прячется за деревьями, прежде чем заглянуть в лицо. Хорош собой — нос с горбинкой, глаза туманные, зоркие, зрачки двигаются вслед за его передвижениями, губы плотно сжаты. Хмурит густые брови и облизывает губы, зажмуриваясь. Вспоминает слова? — Ведаю, что ты ведаешь о житиях человеческих. Ты знаешь о нашей жизни всё. Я постигал врачебное ремесло, но с юных лет ведаю, что истинное исцеление лишь от тебя. Хочу от тебя узреть врачевание, дабы людям помогати. Да облегчу тебе труд. — И неужели нет в твоём сердце места самолюбованию? Гордости? Желания быть лучшим, посвящённый? Задумывается. Лишь от этого Хранитель падает на все четыре конечности, еле слышно хрипя. Очередной не понимающий всего ужаса своей ошибки. Вот и волкам нашёлся ужин. Конечности начинают лишаться шерсти, та с тихим шорохом орошает голую, лишённую света солнечного землю. Пасть широко раскрывается, и вот, когда начинает ощущать вываливающиеся наружу клыки, в нос бьёт что-то неожиданное. Кровь. Юноша, Олег, успел разрезать себе обе ладони и теперь размазывал свою кровь по его земле. Отдавал себя. Заковывал сам себя в цепи. Что-то ведает. Шерсть не возвращается, но руки и ноги становятся примерно человеческими. Зубы всё же остаются острыми, но уже снова помещаются за губами. Вдруг придётся ему глотку перегрызть. Бесшумной поступью двигается ближе. Между ними от силы дерево. Ещё один шаг, и этот человек его увидит. Считает себя достойным? Понимает, что творит? — Моя матерь учила мя помагати людям. Дар от нея имею, вижду души мертвые людей. Помогаю чадам глаголити с родителями, родителям с чадами, мужам с жёнами, внукам с дедами. Хотел бы еже от смерти избавляти, хотябы пытатися. — Что ж ты сотворити готов, дабы научитися у мя? — Аз готов отвергнуть бытие прежнее, дотоле, пока ты не даруешь мне в него возврат. Аз готов на голой земле спать, коренья вкушать, под дождём мыться и каждое слово твое, хранителю, постигать. Дерзкий, но воспитанный. Не бросает попыток добиться желаемого, но действует тактично, с уважением. Знает ли, сколько людей было Хранителем утоплено, повешено и разорвано прямо здесь, где он стоит? Если, как говорит, умеет видеть мёртвых, видит ли их прямо сейчас? Все эти сотни заблудших душ? Слышит ли их предостережения так, как наслаждается запоздало высказанным почтением Хранитель? Интересный юноша. Что-то в нём есть, что-то знакомое, что-то даже родное. Будто они не только говорят на одном языке, но и чувствуют единение. Как если бы подходили друг другу. Как если бы знали друг друга великое множество лет. Хранитель не показывается полностью, но, отдавшись внезапному порыву, примкнув к потоку идущей от этой молодой жизни энергии, позволяет увидеть свои глаза. Глаза цвета летнего неба светятся в незаметно наступившей ночи сигнальными огнями, беззаботными светлячками, но Олег и тут не ведётся. Заканчивает одаривать его своей кровью, поднимает свечу, которой Хранитель не позволил потухнуть, и молча прижигает раны. Ни звука при этом не издаёт. Смотрит прямо, без стеснения, без желания отвести взгляд. Что-то в нём есть, и это что-то Хранителю определённо хочется изучить получше. — Аще ночь ты перенесёшь, то, как угодно буде, возьму тя в свои ученики. Зверей к тебе не приближу, но с холодом и голодом сам совладай. Удачи, Олегу. И исчезает до того, как смог бы услышать ответ. Олег, недолго думая, приваливается к ближайшему дереву. Вытягивает вперёд ноги, складывает руки на груди, а перед глазами продолжает видеть удивительные небесные глаза. Зрачок узкий, как у кошки, и взгляд… Одновременно и тяжёлый под грузом прожитых лет, собранного опыта, накопленной мудрости, и игривый, как если бы дикий, уверенный в своих действиях зверь готовился напрыгнуть на беспомощную жертву. Олег понимает весь масштаб патовой ситуации. Один, без толкового оружия, если, конечно, не умудрится охотничьим ножом перерезать кому-то горло, с выключенным ещё у дороги мобильным телефоном, с минимальным запасом воды и еды. Он буквально только позавчера вернулся в родительскую квартиру после проведённых в общежитии долгих мучительных лет получения высшего образования, а уже сегодня, сейчас, сидит на холодной земле и вслушивается в бесконечный лесной эмбиент. Где-то кто-то глухо крикнет на зверином и, хотелось бы верить, пока непонятном, что-то перепрыгнет с ветки на ветку, что-то зашуршит пёрышками. Хорошо ещё никогда темноты не боялся. Отец им был и остаётся недоволен, братья не поняли, сестра разочаровалась, а мама… Она была той, кто его на всю эту идею вдохновил. Левая рука выползает из-под мышки и чуть расстёгивает куртку, вытаскивая наружу амулет. Она сняла его с себя с поддерживающей улыбкой и застегнула на нём с крайне серьёзным лицом. Он не может её разочаровать. Не зря же они столько лет готовились именно к этому дню. Не зря Олег учил старорусский, не зря не выпускал из рук учебники ботаники в попытках запомнить, что в лесу можно будет есть, а что — ни в коем случае. Да, знай бы его друзья, что первым делом с наконец обретённой свободой попрётся в их леса, чтобы встретиться с тем, кого считают лишь пугалкой детей, называли бы не «Бесстрашным». «Придурок» — самый мягкий вариант. Хранитель не терпит сквернословия и криков без причины на своей территории. Совсем как духи на кладбище. Кто ж знал, что сможет найти пересечения. — Хранитель, глаголи мне, еси тут? В ответ что-то приземляется рядом. По звуку вышло у него это элегантно, как если бы закинул ногу на ногу и поправил полы пиджака. Стоило бы, наверное, тут же схватить торчащий из бокового кармана рюкзака фонарик и направить луч света в сторону, но сам же позвал. Хранитель никогда не спит и всё слышит. Не обязан отвечать, но всегда находится рядом. Блюдёт. Исследует. Контролирует. Кровь стынет в жилах, когда что-то, совершенно не похожее на пролетевшую мимо из-за поднявшегося ветра ветку, проносится над головой, растрепав по пути волосы. Это что-то было очень тёплым и мягким, как если бы большая кошка потёрлась своей мордой. Боднула, чтобы пометить запахом. Оказать знак внимания. Примету исключительности. Но светящихся глаз не видно. Показалось? Или играется? Про это мама тоже предупреждала — прежде чем заслужить его доверие, предстоит пройти минимум десять кругов ада босиком с завязанными глазами и вырванным языком. Остаётся надеяться, что говорила она это образно. — Урокъ первый — аще лобызати лес, то научися слышати его громче собственныхъ мыслей. — Якоже, паче, я же не претерпел нощи… — Я, конечно, доволен, что ты знаешь мой язык, но с этого момента можешь говорить на собственном, от акцента всё равно не избавишься. — Избавлюся, аще чаще буду упражнятись. — Упёртый. Мне нравится, но продолжай помнить своё место. Ты — мой гость. Ты — мой ученик, и я не потерплю неповиновений. — Я понял, больше не буду самовольничать, обещаю. — Хороший мальчик. Теперь спи, я разбужу тебя на рассвете. Что-то мягкое, тёплое и пахнущее чем-то сладким, сродни полевым цветам и напитавшихся солнечным светом краснобоких ягод, уже увереннее опускается на макушку. Олег тут же поднимает обе свои руки и перехватывает это что-то, похожее на человеческое запястье, и, одновременно с ощущением мягчайшей густой шерсти под пальцами, замирает под вновь осветившим темноту взглядом. Только что нарушил данное, сколько, десять секунд назад обещание? И на полном серьёзе позволил себе прикоснуться к существу, которое его предки считали неприкосновенным, почти святым? Блеск, Олег, приготовься сделать свой последний вдох. Вот сейчас, прям тут и помрёшь, и не сыщут твои останки никогда ни мать, ни отец, братья с сестрой, ни друзья, ни… Хранитель смотрит на него не грозно, не пугающе и не разъярённо, а как-то даже… Поражённо? Впечатлённо? Это наверняка хороший знак. — Когда я смогу тебя увидеть? Всего тебя? — Когда я разбужу тебя, даю слово, священный, ты увидишь меня таким, каким пожелаешь. Теперь повинуйся мне. И за мгновение мир перестаёт существовать. Будит Олега не попадание солнечных лучей на ресницы или особенно холодное дуновение ветра, проникающее под множество слоёв одежды, а чьё-то присутствие. Навязчивое, ощутимое, проникающее под кожу и в пока ещё рассеянные мысли. Копошится в чертогах разума, изучает, исследует, выясняет что-то для себя. Даже на секунду не задумывается, кто может за ним наблюдать. Раскрывает веки, но вместо ледовитых океанов натыкается на чёрные еловые леса. Грудная клетка узкая, даже уже его собственной, руки тонкие, запястья вообще такие, что большим и указательным пальцем в кольцо сомкнуть можно без особых усилий. Ноги-спички, тоже в шерсти, выглядит изящно, крайне хватательно и очень-очень по-порочному правильно. Шея голая, кожа светлая, светлее Олега на несколько тонов, подбородок острый, нос с горбинкой, как вороний клюв, брови густые, чёлка растрёпанная, пол лба закрывает, остальные волосы лежат в небольшом безумии. Пальцами тянется к Олегову лицу и гладит трепетно, согнувшись под прямым углом. Так и хочется лицом зарыться в этот мех грудной и дышать, дышать лесом, озёрами, ухабами и ямами. — Опиши то, каким ты меня видишь. — Очень… Красивым. И похожим на кота. Шёрстку ещё ночью почувствовал, теперь ещё и вижу, такая блестящая, совсем как сумрак. А хвост у тебя есть? Меньше, чем через мгновение, правой щеки касается что-то мягкое и пушистое. Олег, решив брать от жизни всё и ни о чём не жалеть, осторожно прикасается к нему центром ладони, на что основная длина начинает закручиваться змеёй по запястью и до локтя. Готов поклясться, что от его восторженного вздоха это величественное, грациозное и крайне опасное в своей непредсказуемости существо начинает тихонько смеяться. И голос у него низкий, шуршащий осенними листьями, журчащей бодрой речкой и звонкий разноцветными певчими птичками. «Такой пушистый! А ушки к голове можешь прижимать?». Точно, уши. Большие такие, похожие на мультяшные летучей мыши, направлены ровно вверх и изредка забавно дёргаются. Хранитель, немного исказившись в лице, на вопрос отвечает молчаливой сменой положения как заинтересовавших его гостя участков своего тела, так что они теперь становятся совсем неотличимы от торчащей в стороны причёски. Чёрт, а вот это было уже лишним. — У тебя такое лицо, я перегнул? Мне нужно обращаться на «вы»? Я затронул что-то личное? Не оказываю уважения, к которому привык? Прости, кем я себя возомнил, постараюсь быть… — Нет-нет, остановись. Не стоит тебе меняться. Я рад, что ты передо мной не стелешься и больше не ведёшь себя, как еретик. Хотя кровь у тебя и вкусная… — Эй, я не виноват, что о тебе у всех, кого не спрашивал, в головах ещё старые поверья. Кто ж знал, что ты вместе с поколениями своё поведение меняешь. Так что с лицом? — Я уже говорил, все видят меня такими, какими захотят, — кто грудастой женщиной, кто великорослым мужчиной, кто, бывало, даже невинным ребёнком или постигшим многое стариком, а ты… Ты видишь меня таким, каким я чаще всего в лесу бываю. Такого со мной за все года хранения не случалось. Что-то в тебе есть, Олег. Хранитель выпускает когти беззвучно и мягко, ими же едва ощутимо пробегается пальцами по чужой макушке. Милый мальчик, невинный мальчик. Смотрит своими сияющими серебром глазами, будто совсем не понимает, что одно неосторожное движение с его стороны — и лес напитается его кровью уже в полном объёме. Глядит честно, верно, как никогда не посмотрит волк. Руки опускаются на щёки. Оглаживают лёгкую колючесть, большие пальцы симметрично оглаживают губы. Слишком идеальный. Глазу не за что зацепиться. Он немного дёргается, отчего один из когтей прижимается к коже слишком сильно, тут же её распарывая. Кровь окрашивает всё в оттенки рассвета, а Хранитель, недолго думая, склоняет голову, прижимаясь к порезу плоским, шершавым языком, заодно срывая с чужой мягкости короткий вздох. Вкусный. Сладкий. Возможно, уже опороченный людскими пороками, что у животных имеют функцию исключительно для продолжения рода, но ещё не начавший сгнивать изнутри. Люди же нашли в этом способ получения удовольствия, может, он тоже смог. Зажмуривается. Боится? Стесняется? Или же сам своей реакции не понимает? — Тебе пойдёт, я здорово царапнул. — Почему я не чувствую боли? — Я не только забираю жизни, но и исцеляю, ты же этому и пришёл учится. Примешь от меня эти знания, когда будешь готов? — всё ещё близко, так, что можно рассмотреть лопнувшие капилляры и небольшую россыпь веснушек на носу. — Я приму от тебя всё, даже шрамы. А каким ты бываешь редко? — Что? — обычно Хранитель более сосредоточен, более собран, как-никак на его плечах лежит ответственность за всё живое на ближайшие дали, но рядом с этим мальчишкой вся шёрстка встаёт дыбом, а мысли начинают особенно громко ворошиться мелкими шустрыми жучками. Плохо ли это? Возможно. Собирается ли что-то с этим делать. Нет. — Ну, ты сказал, что в обличии кота бываешь часто. У тебя есть и другой образ, не касающийся предпочтений людей? Ты про того костяного… — Ты ещё не готов меня увидеть таковым, поверь опыту. — Хорошо, как скажешь, — ладони всё же сползают с лица, и после этого Олег выглядит почти расстроенным. Понравилось? Хранителю, на удивление, тоже. Было приятно ощутить под хваткой что-то столь нежное, ранимое и покорное. Даже животные проявляют больше строптивости, а этот слишком схож с прирученными людьми псами. Но и коготки с клычками у него также имеются. Показал вчера, когда посмел к нему притронуться. Жаркое сердце и милое личико. Хорошее сочетание. — Слушай, а как я могу к тебе обращаться? Так и называть Хранителем? — Ты можешь дать мне любое имя, отзовусь больше на голос. К тому же, я всегда тебя услышу, где бы ты не находился, так что придумай для своего удобства. — М-м-м, как насчёт «Александр»? Только, наверное, короткий вариант удобнее будет… — Саша. Мне нравится. Но вряд ли меня можно считать защитником людей. — Откуда ты знаешь значения имён? — Я знаю многое, Олег, и аще ты в истинны желаеши научится от мени чему, то надобно буде схватывати всё на лету. Теперь поднимайся, покажу тебе место, куда будешь ходить на водопой, и чтобы освежиться. Для теперь уже Саши постоянно слышать чей-то голос и не только чувствовать чьё-то присутствие, но и непосредственно находится с человеком так рядом пока ещё ново, но не сказать, что неприятно. Олег интересный. У него приятный низкий голос, поставлена речь, забавные шутки, вызывающие неожиданные смешки, и очень много знаний и о Вселенной, и о мёртвых, и о законах перерождения. В каждой новой теме разговора ему есть что сказать, а когда знания заканчиваются, он с искренней радостью, делающей его глаза ещё более сияющими, слушает каждое слово. И задаёт вопросы. Много вопросов. Ещё пару десятков лет назад Хранитель бы поспешил раствориться в ближайших кустах и снова стать плывущим по водной глади туманом, но теперь в плотной физической оболочке хочется быть постоянно. Идти нога в ногу с этим разбудившим в нём что-то глубоко спящее человеком и складывать руки на груди, когда он, затихнув на полуслове, вдруг начнёт завороженно оглядываться по сторонам. Смягчённый оскал, всё ещё не слишком похожий на человеческую улыбку, щекочет губы. Да, Саше это место тоже нравится. Солнце остроконечной звёздочкой возвышалось над отдалённой за водой частью леса и освещало разлегшиеся под ним просторы мягким золотом. Волга, ещё холодная и не растормошённая рыбаками, отражала великорослые сосны, тоненькие стебли камыша и силуэты оленей, пришедших к ней на поклон за первыми с ночи глотками почти целительной свежести. Под ногами раскочегаривался песок и трещали выглянувшие из-под него после давнего отлива корни близрастущих деревьев. Олег, принявшийся расшнуровывать свои не пробивные ботинки, так и замер скрюченной креветкой, когда мимо него для приветствия своего Хранителя прошли четвероногие величественные рогатые создания. Саша, заметив его восторженный взгляд и попытку задержать дыхание, лишь засмеялся колокольным звоном. — И чего застыл? Давай, водичка гарная, продолжай, чтоб ты там не задумал. — Разве я не должен дождаться, пока они не отойдут? — Ты же хотел научиться понимать животных, раз так, чтобы они к тебе привыкли, не стоит прятаться в тени. Особенно когда я с тобой. Хочешь подойти ближе? — сам опускает руки на шею вожака пока ещё небольшого табуна, и от этого незначительного для него жеста в туманных глазах напротив взрывается волна детского восторга. — Звучит так, будто ты собираешься кичиться своей властью. — Возможно, но не вижу в этом ничего для тебя плохого. Подойди. Без резкости. Свершает шаг за шагом не столько ради спокойствия оленей, сколько чтобы лишний раз не наступить на ещё содержащие в себе следы жизни корешки. Ещё по пути сюда Хранитель заметил неловкую грацию, с которой новоиспечённый спутник передвигался по его владениям, как лишний раз боялся пнуть камешек или сломать ветку. Давненько люди не оказывали подобной почести, чаще бросали мусор посреди благоухающей поляны и сливали не пойми что в речные чистейшие воды. Олег останавливается на расстоянии чуть короче Сашиного хвоста и смотрит на зевнувшую олениху глазками-лужицами. Такой милый. — Никогда ещё не видел их так близко… — Почеши меж ушей ближе ко лбу, им это нравится. — Разве мой запах их не, ну, не знаю, не приведёт в бешенство? — Они почуяли тебя ещё когда мы подходили, и, как видишь, на тебе ни синяка. Давай, не трусь, они при мне лягнуть не посмеют. Смотрит исподлобья хитрее лисы, забавно нахмурив брови и слегка оскалившись, в чём они схожи, и всё же решается прикоснуться к самой маленькой самке. Она выворачивает шею, чем пугает неподготовленного человека и веселит своего хозяина, и нападает на тёплую ладонь своим языком. Спустя несколько скорых секунд, вдоволь нализавшись, разворачивается обратно и от удовольствия прикрывает свои огромные тёмные глаза. Саша, по очереди поцеловав головушки вожака и его главных самок, чуть горбится, чтобы заглянуть ему в лицо, и, заприметив там какое-то слишком сложное выражение, заинтересованно приоткрывает губы. Ресницы особенно ощутимо щекочут кожу, а изо рта почти вываливаются острые клыки. Не такой реакции ожидал. — Как ощущения? — Твоя шерсть приятнее, — что-то глубоко под тем самым мехом и наращёнными мышцами начинает глухо биться чуть ниже гортани и чуть выше живота. Какое давно позабытое… Олени, вдоволь искупавшись в людском и хозяйском внимании и восполнив до конца запас жидкости в своих изящных бежевых телах, удаляются. Олег, продолжая наблюдать за ними, пока самые малютки не скроются за пушистыми кустами, всё же раздевается под внимательным взглядом Хранителя. Чем больше оголяется кожа, тем чаще язык проходится по губам. На молодом смертном теле так же присутствуют волосяные участки, но более сформированные, точечные — небольшое озеро под шеей на груди, густые леса на руках, волнистые бугры на бёдрах и голенях, шёрстка только-только родившихся детёнышей от пупка и до… Всплеск настолько внезапный, что дикое шипение и сгорбливание спины выдают его сущность с головой. Благо человек не видит — ушёл под воду с головой, а когда выныривает и откидывает облепившие лицо волосы назад, Хранитель уже возле кромки воды с небольшим привычным оскалом. — Саш! А ты в воду не зайдёшь? Неужели, как настоящий кот, боишься намокнуть? — А что, хочешь меня видеть рядом? — Может быть, и хочу. — Тогда не вижу причин отказать тебе в этом желании. Пальцами ног трогает воду, но, стоит только попытаться в неё зайти, лишь становится на неё, как на твёрдую землю. Олег замирает и не может толком вдохнуть всё то время, что Хранитель надвигается на него. Опасно, грациозно, медленно и завораживающе. Более длинная шерсть на груди и голове развивается в стороны с каждым шагом. Огромные глаза с узкими зрачками сияют ещё больше от слияния с солнечными лучами. Ушки слегка двигаются, прислушиваясь к многоголосию леса, а кончик хвоста раскачивается параллельно реке, иногда в неё погружаясь. Когда между ними остаётся меньше шага, Саша вдруг улыбается широко, оголяя острые клыки, и, зажмурившись, резко проваливается под воду, окатив по пути Олега чуть ли не полуметровой волной. Отплевавшись и наглотавшись тины, Олег вновь раскрывает когда-то закрывшиеся глаза и сразу же натыкается на небесную синеву. Шерсть, заменяющая чёлку, чуть мешает обзору, и, то ли совсем осмелев, то ли уже обезумев, тянется к нему и осторожно отводит её в сторону. Кожу напоследок щекочет огненное дыхание, а щиколотку оплетает что-то, что на секунду принял за змею. Это был хвост. Точно сходит с ума, но не особо и против. — Я могу развести костёр? Олег, всё ещё нагой и мокрый, смотрит на такого же по характеристикам Хранителя, чуть приподняв брови и максимально скрестив ноги и для надёжности опустив одну руку вниз. Хоть бы не был силён в человеческой физиологии, хоть бы был слишком великим существом для замечания человеческой, точнее, мужской слабости. Саша на него даже не смотрит. Всё его внимание сосредоточено на поющих в ветках нависших над ними деревьев птицах. Ну конечно, он-то их понимает, наверняка слушает свежие сплетни, какое ему дело до слишком наглого человека… Вот только стоит Олегу закончить с шнурованием правого ботинка, как вновь натыкается на направленные на него волжские озёра. В них переливается удивление, заинтересованность и даже уважение с благодарностью. Неожиданно. — Можешь. Ты один из немногих, кто у меня на это спросил разрешения. Почему? — Ну, я же на твоей территории, не хочу самовольничать. Даже, если выживание в холодной темноте станет частью обучения, я не возражу. — Лучше сосредоточься на учении, о твоём «выживании» я позабочусь. — А ты всегда будешь меня сопровождать? — Я буду заниматься своими делами, пока ты спишь, а когда бодрствуешь, так уж и быть, буду приглядывать. Вдруг в яму какую-нибудь провалишься, семью твою жалко будет, такого гарного мальчишку потерять никому не пожелаю, — щёки вспыхивают предательским огнём, и на этот раз всё внимание Хранителя сосредоточено на нём. Саша тянет руку вперёд и, коротко проведя рукой по его волосам, собирает с приглаженного участка всю влагу. Всякие слова благодарности тонут в его самодовольном оскале. Всё продолжает кичиться, распушать метафорические перья. — По-твоему, я настолько беспомощный? — Вот как раз тебе и новая задача — не только впечатлить меня своим упорством, но и доказать, что большие мальчики могут без приглядывания высших сил брёвнышко переступать и клюв синицы в глаз не поймать. — Никогда бы не подумал, что «высшие силы» настолько остры на язык. И о том, что у Олега появилась задача со звёздочкой в виде изучения не только листочков, кореньев и белочек, но и самого Хранителя, он также тактично умолчит. Олег засыпает на небольшом насесте из веток и листьев, который он собирал около часа под чутким руководством и строгим отбором Александра, и только после долгого наблюдения за его мерно поднимающейся грудью и иногда дёргающимся губам, Хранитель позволяет себе раствориться по ветру и отправиться по своим делам. Кто-то шастает по его землям, и этот кто-то — совсем не такой вежливый, как нежданный ученик. Он ломает ветки. Он сквернословит. Он источает скверный запах алкоголя. Он бросает камни в птиц. Но самое страшное — он размахивает зажженной горелкой и взывает к нему. Оскорбляет его. Угрожает тому, по чьим владениям ходит. Пришёл отомстить за кого-то, кого Хранитель, может с уверенностью почувствовать, сам специально не забирал. Что ж. Разделит участь утонувших по глупости, раз так желает воссоединиться.

Ты идёшь дорогой прямой, не так уж она и длинна…

Пока ещё не обретает физическую оболочку, всё ещё не определившись с наихудшим для человека вариантом, но уже оказывается за спиной и самым добрым, самым миролюбивым голосом начинает преследовать. Даёт шанс одуматься и уйти самому. Всегда даёт, даже когда уже представляет вкус крови на губах и ощущение тёплого мяса под пальцами. Мужик средних лет с плывущими глазами и шатающейся походкой начинает материть его ещё громче. Но не зря приучил себя к терпению.

Это дорога домой, здесь она одна…

Всё же удлинившиеся и иссохшие стопы зарываются в землю, а выросшие из-за спины и на голове тонкие, но острые рога почти достают до верхних ветвей замерших в ожидании деревьев. Лес так же жаждет правосудия. Каждый ствол, каждая травинка, каждый холмик требует к себе уважения, и ноша Хранителя — обеспечить им всем эту жизнь.

Под ногами земная твердь, в ней надёжно зарыта смерть…

Человек всё же оборачивается и, заприметив в темноте глаза цвета выпотрошенных кишок, орёт что есть мочи, бросает горелку в кусты и уносится в сторону. Хранитель первым делом принимается за вспыхнувшую траву, заживляя ожог собранной из ближайшей лужицы водицей. Выпрямляет спину, слыша, как трещат материализующиеся кости, и для надёжности хрустит шеей при повороте в нужную сторону. Так и быть, придётся замарать руки и пасть.

Под ногами озёрный ил, в нём надёжно забыто всё, чем ты был…

Опускается на четвереньки для скорости и бросается вслед за негодяем, постепенно отгоняя его ближе к реке. Волки в согласии воют, кабаны роют землю клыками, вороны каркают среди ветвей. Все будут рады трапезе. Когда тело полежит пару денёчков, когда напитается солнечным светом и ночной темнотой, когда начнёт распадаться по частям, слезать мясом с костей, вот тогда-то они придут лакомиться угощениями своего царя.

Не тонешь, а гуляешь по дну, тебя сделает чище вода…

Мужик замирает у воды, как ещё вчера сделал сам Хранитель, наблюдая за резвящимся парнишкой, правда, было это у другого берега и вид был у него другой, более дружелюбный. Не капала из пасти слюна и не валил из неё пар дыхательный. Не искрились глаза ненавистью. Не бился хвост тяжёлой металлической цепью о торчащие из-под песка коряги. И человек напротив, назвавшийся Олегом, смотрел на него по-другому. Не с ужасом, а с восторгом. Не с мольбой, а с задором. Даже когда оцарапал. Даже когда шуточно потащил на дно. Мальчишку ранить не желает и не собирается, а вот этот…

И чутье проведёт сквозь мрак, ружьё сквозь того, кто враг…

Принимает попытку к бегству и бросается в воду. А вода холоднющая, пробивающая до самых костей и дальше, до нутра, до души. Крик над берегом стоит страшный, как бы Олег его не услышал и не распереживался. Нет, хватит играться, стоит заканчивать с этим и возвращаться к своему. Сбрасывает рога и лишние отростки, с разбега бросается следом. Ныряет вслед за мужиком и, к его ужасу, быстро того находит. Это люди не умеют дышать и видеть под водой, а он этими навыками с появления на свет был одарён.

И тебя прикроют друзья, ты собой прикроешь своих…

Из воды вытаскивает, вцепившись зубами в шею и потащив обратно на сушу. Ор переходит на крик, крик на стон, стон на хрип, хрип на тишину. Плоть рвётся и разлетается, кровь сочится и разливается, кости скрипят и ломаются. Вкушает не столько физическую оболочку, сколько накопившиеся под ней ужас, отчаяние и безысходность. Приятно чувствовать превосходство, приятно заглушать что-то тревожно бьющееся внутри за мирно спящего где-то посреди его просторов человека.

Ты не слепец — ты храбрец, ты человек, а не зверь…

К нему всё же возвращается. Почти сразу же, как смыл кровь в реке и отряхнулся от ледяных капель на снова выросшей шерсти капель. Ложится рядом, устроившись на боку, и до самого рассвета не спускает с мирно приподнимающегося над его землёй тела внимательного взгляда. Олегу таковым пугающим показываться не желает. Пусть хоть чему-то научится, раз так стремился, а потом уже пусть бежит так, что под пятками огонь разгорится. Хранитель Саша лишь будет смотреть ему вслед, улыбаться и желать доброго пути. И, возможно, о чём страшно думать, стирать откуда-то взявшиеся на щеках слёзы. Перестань. Не привязывайся. Вспомни, чем тогда всё закончилось. Остановись. Одумайся. Но сердце, а именно так люди называют своё проклятье, уже забилось. Про ту ночь и одну из множества жестоких расправ Олег в итоге не узнал, а если и заметил по пробуждению на чужих когтях остатки крови или унюхал запах явно не цветов и ягодок, то тактично решил умолчать. Он вообще оказался человеком малоговорящим, когда дело коснулось учения, зато понимал всё, стоило словам оказаться в воздухе по направлению к его ушам. Ещё и базовыми навыками насчёт трав хвастается, безошибочно с первой попытки на взгляд различив мяту с крапивой, или запоминает пути передвижения прячущихся от него волков, чтобы рано или поздно с ними встретиться, предугадывает объяснения Хранителя и с каждым уроком перебивает всё чаще. Такой довольный в такие моменты, что и не поругаешь. Губы расплываются в стороны, крылья носа поднимаются вверх, хитрый прищур смотрит в упор в ожидании похвалы. Всегда её получает. Саша к нему относится как к молодой зверушке-сиротке, которую самому приходится учить и в лесу ориентироваться, и на камнях не поскальзываться, и на рыбу охотиться, и другим хищникам на глаза не попадаться, и им обоим это нравится. Уже и забыл, какого это — быть центром внимания для кого-то. Слышать «спасибо» и «пожалуйста», чувствовать его прикосновения, даже чаще материализоваться ради них, отвечать на любые его вопросы и наблюдать, как с новым словом их рождается ещё больше. Неудивительно, что в один из обедов, когда Олег почти закончил есть саморучно выловленную и пожаренную на костре рыбу, он, очаровательным движением отведя волосы со лба, задал новый: «А у тебя есть физическое жилище?». Честно, Саша его ждал. Мальчишка был любопытен, но это любопытство было огранено уважением к чужим тайнам и накрыто лёгкой вуалью недосказанности. Сам-то так и не признался, что стало ещё одной причиной попадания на службу, оберегающего дикую животинушку. Но эти замалчивания их не напрягали, наоборот, позволяли концентрироваться на других, более интересных вещах. Так, недолго думая, Саша поднялся с насиженного места, легким потоком ветра, появившегося из ниоткуда и не колыхнувшего ничего другого, кроме его шерстки и копны волнистых волос Олега, взбодрил их обоих и протянул человеку свою когтистую руку. «Давай вместо ответа я тебе его сразу покажу», — и Олег засиял. — Значит, тут ты живёшь? Весьма уютно. Олег — плохой лжец. Это слышно в интонации, напускно-сладкой, и видно по лицу, пытающемуся не скорчиться в гримасе отвращения. Саша его понимает и даже не хочет шипеть, как, привыкнув к этому человеку, начал в последнее время выражать своё недовольство. Сам не в восторге от этой полусгнившей, полуразвалившейся, полумёртвой лачужки, но других вариантов на всём лесном просторе нет, сам проверяет и из года в год ни на что не натыкается. Чёртовы лесничие обходят лес только у дорог, а внедряющиеся вглубь туристы ночуют или в палатках, или в спальных мешках, или, как его ученик, просто на земле, накинув на неё сверху мягких еловых веток. Прикрывает дверь, чтобы увязавшиеся за ними олени не пробрались внутрь, и по ещё одной новой привычке, приглаживает шерсть на макушке. С лёгким толчком в бок оказывается перед человеком, напряжённо оглядываясь по сторонам. С последнего визита всё стало выглядеть ещё плачевнее. — Я живу везде, на каждом камне, листочке и пеньке, если ты это ещё не уяснил, а здесь, считай, храню памятные… — Чёрт! — кричит так резко, что Саша накидывает к росту метр-полтора и распушает мех, готовясь отражать атаку проявляющих к человеку всё больше интереса волков, но натыкается лишь на свои глаза, светящиеся и отражающиеся в стоящем в углу комнатки разбитом зеркале. Олег примирительно поднимает руки над головой и выдыхает облегчённо, указывая пальцем куда-то вверх. — Прости, я… Это ещё что такое там висит? — Такой большой, а пугаешься безделушки, — ласковая улыбка трогает губы необоснованно быстро. Отрывается от земли с тихим шаркающим звуком и подлетает к указанному месту. Когти чуть царапают дерево, крошечная стружка падает на руки и застревает в меху. Ничего, потом вылижет. — Я раньше любил экспериментировать с образами появления пред людьми. Эту маску мне сделал один рукастый старец в благодарность за исцеление его дочери. Красивая, правда? — Действительно миленькая. Почему ты её больше не носишь? — Всё приедается, даже такие прекрасные вещи. — А что это за ткань? — перелетает в новый угол и только при приземлении понимает, что Олег просил про неё только для того, чтобы за его перемещениями понаблюдать ещё немного. Красиво, наверное, со стороны смотрится. Может, даже стоит его как-нибудь схватить челюстями за воротник и поднять на верхушку самой крепкой сосны. Вид ему точно понравится. Решает подумать над этим, одновременно растягивая ткань между рук. Сохранившиеся золотые нитки переливаются под попадающими сквозь дыры в крыше лучами закатного солнца. — Моя старая мантия. Мне её вручила одна женщина, не так давно, может, лет двадцать назад за то, что я… — Не так давно, мне двадцать два! — Относительно твоего возраста это много, соглашусь, но по моим меркам… — Сколько тебе лет? Медленно, с грацией женщин, решающих в танце раздеваться на его владениях перед своими мужчинами и ним, как сторонним невидимым наблюдателем, спускается вниз по одной из балок, оставляя за собой новые хлопья стружки. Движения неторопливые, элегантные, изворотливые, благо тело за годы перебежек и перелётов по пересечённой местности научилось чуть ли не выворачиваться, а взгляд устремлён на замершего с треснутым зеркалом в руках человека. От него пахнет юностью и жаждой приключений, изучения чего-то нового и неизведанного прежде никому. Чем больше они проводят времени вместе, чем больше Хранитель к нему привязывается, и уже не как к миленькой маленькой зверушке, которую те же женщины любят носить в небольших кожаных сумках, а как к кому-то если не равному, то крайне стремящемуся к этому. Земля встречает тихим перекатыванием камней под ногами, перекатывающихся под стопами, чтобы размять их после пребывания пальцев под не самым привычным углом и излишним растягиванием мышц. Всё же Олег — человек, и с ним приходится перемещаться пешком. Зато так имеет возможность и собственные знания насчёт даров своих земель вспомнить. И уже не чувствует себя… одиноким, что ли. Лицо избавляется от ослеплённого наваждения и теперь искажается в томительном ожидании. Секреты и недоговаривания точно не для него. — Уместнее спросить о веках. Я не знаю день, когда впервые открыл глаза, но была зима. Деревья были голы, снег падал на мои ресницы, а предыдущий Хранитель держал меня за руку и молча сгнивал за считанные секунды, пока от него не осталась лишь куча тряпья. Вон там, кстати, висит его рубаха, на той ветке. Когда я впервые встретил людей, точнее, когда они воззвали ко мне, тогда-то и узнал, что на их дворе был тысяча семьсот девяносто восьмой год. — Ты, получается… На два века меня старше? Хорошо сохранился! На губах двухсотлетнего существа загорается удивлённая улыбка, и взгляд у него тут же меняется, Олег такой встречал только по юношеству, когда пытался кого-нибудь где-нибудь подцепить. Всякий раз безуспешно, конечно, но здесь будто даже есть намёк на взаимное влечение. Хотя, казалось бы, неужели не было и раньше каких-нибудь извращенцев, которые на это создание в тёмном уголке себя стыдливо поглаживали, озираясь по сторонам в надежде не наткнуться на чарующие светящиеся глазки? Мысли о конкурентах вынуждают сложить руки на груди и нахмуриться. Перед всеми так же извивается? Всем позволяет к себе прикасаться? Изучающе осматривает словно танцующее тело, когда решает переместиться ближе к противоположной стене. Красивый, изящный, так люди только на пилоне изворачиваются, а Хранитель этим живёт. Это его естество, его суть, часть его многогранной и интереснейшей личности, которую Олег с радостью бы изучил со всех сторон… Так, придержи коней, пока он возбуждение не учуял, меняй тему, срочно! — А почему… Почему предыдущий Хранитель умер? — Да кто ж их знает. Я нашёл его письмена неподалёку отсюда, мужики из ближайшей деревни состроили ему дом, он принимал нуждающихся там, но… Потом дома не стало, бумаги не сохранились, я тогда ещё не успел обустроить эту берлогу, а ко мне с предложением о возымении жилища никто не приходил. — А какой бы ты хотел дом? — вроде бы не заметил. Хотя, наверное, вопрос просто удачно подобран. Чуть ли не под потолок подпрыгивает, и к Олегу подлетает, и выглядит при этом как давно соскучившийся по хозяину щеночек. И это существо разрывает людей на куски и скармливает волкам? Верится с трудом, но острые клычки и коготки забыть об этом факте не дают. — Большой, двухэтажный, с широким балконом наверху и террасой снизу. Деревянный, собранный из срубов деревьев, с коричневой крышей, с колодцем и небольшим садом на участке… — Это как у тебя фантазии хватило такое представить? — Я не представил, а увидел подобный на другом берегу Волги и влюбился. — Так почему не выйдешь к людям и не попросишь в благодарность за помощь построить тебе такой? — большие треугольные ушки недовольно меняют угол наклона, а слегка розовый носик несколько раз поджимается, даже те самые острые зубы выглядывают из-под губ. Чёрт, перегнул. — Олеж, у меня голова начала болеть, как во время брачных игр косуль, можно поменьше вопросов? — Прости… Человек после замечания выглядит пристыженным и расстроенным, и от этого вида у Хранителя внутри что-то поджимается. Мягкой поступью подходит обратно, на расстоянии шага, и кладёт когтистую ладонь на чужое крепкое плечо. Пушистые брови Олега тут же летят вверх, тем временем как пальцы зарываются в высохшие, мягкие, кучерявые волосы. Красивый всё-таки ученик ему попался, ещё и умный. Да, излишне любопытный и порой дотошный, всё ему вечно нужно объяснять с доказательствами, но именно такие врачеватели становятся профессионалами. — Я же не только лечу, Олеж… Но и наказываю, когда сердца нечисты. Когда помыслы у просьб гнусны. Когда маски людские срываются, а за ними животные скалятся. Не все готовы смириться с мыслью, что их родной человек был разорван мною на съедение волкам не за всё хорошее. — Звучит так, будто у тебя был неприятный опыт встреч с людьми. — Ты же читал обо мне? — Читал. — Много? — вновь обросшие щетиной щёки краснеют, глазки опускаются, губы закусываются. — Всё, что смог найти. — Было там про обряд отмщения? — Это когда раньше люди приходили с факелами, а теперь заявляются с канистрами бензина или горелками, и устраивают умышленные пожары? — вновь смотрит глаза в глаза, отвлекаясь на мохнатое запястье. Вроде бы руку стоит убрать, что сохранить чужое, как это называют люди, личное пространство, но так не хочется. Уши сами собой выпрямляются на макушке и начинают немного дрожать. Главное не разозлиться от нахлынывающих эмоций. — Было, значит. Ты пойми, людей-то ловят, садят в тюрьмы, наказывают по законам людским, а я потом восстанавливайся сам и возрождай погибшее, каждый росточек лично сажай и выращивай, каждую веточку ломай до конца, чтобы место для новой получилось… — Они и на тебя влияют? Пожары. — Пожаров давно не было, поэтому ты увидел меня с шерстью. После них хожу лысый и с ожогами, пока раны не зарастают. — То есть ты буквально чувствуешь всё? Когда люди ходят по твоей земле, купаются в твоих реках, ты чувствуешь боль? — Боли в таких случаях нет, я просто чувствую присутствие и прикосновения. — А что ты чувствуешь, когда что-то, ну, не знаю, целуют, например? — Целуют? Такого вспомнить не могу, никто не… Олег резко дёргается в сторону и, мягко обхватив стебель небольшого проросшего сквозь раму окна плюща и оставляет лёгкий поцелуй на особенно большом листке. Столь короткое ощущение было таким… ярким. Словно появившаяся на небе лишь на секунду падающая звезда. Хвост за спиной, до этого мерно раскачивающийся, теперь стоит торчком, в то время как уши, наоборот, прижались к волосам. Олег оставляет на листке ещё один поцелуй, закрепительный, и совсем сводящий с ума. — Додумывался. — Что-то почувствовал? — Ты сделал это так скоро, что толком не успел сосредоточиться, — люди не любят, когда им врут, но других вариантов Саша прямо сейчас не видит. Олег выглядит разочарованным, но будто не в нём, а в собственной неотразимости. На миг выглядит даже уязвимым. Неужели сомневается в себе? Ох, с такой-то мордашкой не нужно о таком задумываться, Хранитель с его-то насмотренностью знает, о чём говорит! Только, пожалуй, Олегу, вновь поменявшему в лице и теперь ставшем крайне серьёзным и решительным, знать пока рано. — Тогда напряги все свои сенсоры или чем ты там чувствуешь. Даже его выдох, схожий на тот, какой делают люди перед погружением в его речные глубины, вынуждает Сашину шерсть встать дыбом, а что уж происходит, когда губы прикасаются ко всё новым и новым листьям… Медленно подступает ближе, сам же удивляясь становящемуся всё громче и громче дыханию, хотя ему вообще дышать не нужно, и всматривается в чужое лицо. Щёки снова порозовели, губы растянуты в небольшой улыбке, ресницы дрожат, веки немного прикрыты, а зрачки… следят за каждой эмоцией на его пушистой морде. Впервые за долгое время Саша благодарен наличию дополнительных волос по всему лицу, скрывающих ответную красноту. Спустя ровно тридцать четыре поцелуя, если считать от первого, звёздного, Олег останавливается. Расправляет плечи, одной рукой лохматит волосы на затылке, и глядит человеком, ни о чём не жалеющим. В отличие от Хранителя, впервые за долгое время не знающего, куда себя деть. Слишком забытые и слишком смущающие чувства ворочаются новорожденными волчатами в груди. Остаётся надеется, что разум сможет прикрыть разбуженную лаской душу. — Ну что? — Это было… довольно приятно, — голос предательски дрогнул. Твою мать, даже разум падает на колени перед чарами этого парня. Ладно, рад так, значит пора брать косулю за рога и человека за причинное место. А ещё начать флиртовать, не зря же подслушивал влюблённых. — Не помню, когда в последний раз со мной кто-то был так чуток и нежен, ты прирождённый соблазнитель. — Рад слышать, — а щёки-то разгораются сильнее. Значит есть шансы? Было бы славно, такой крепкий, мускулистый, мужественный… Так бы и вгрызся. — Мне жаль, что люди только берут, но ничего не дают взамен. — Такова ваша природа, не зря вас считают вершиной пищевой цепи. — Жаль, что так считают те, кто не ведают о тебе подобных. — Не делай из меня что-то великое, слишком высокого вы, знающие, обо мне мнения. — Ой, да ладно, именно сейчас ты решил начать скромничать? Великий Хранитель, повелитель стихий, осветитель браков и деторождений, предсказатель судеб, излечитель смертельных болезней… — Ты не знаешь, каким ужасным я могу быть… — да, молодец, хорошая работа, и ведь только Олег перестал стоять истуканом и даже начал улыбаться как-то по-другому, по-особенному. Можно было даже расценить это как соблазнение, но ты решил испортить всё настроение своими сомнениями. Может, как Хранитель ты действительно Великий, но как совратитель — безнадёжнее не найти. Но Олег, судя по тому, как осторожно кладёт ему ладонь на щёку и осторожно приглаживает шёрстку над верхней губой большим пальцем, думает иначе. — Так покажи мне этот ужас. Разве я не достоин после всего, что уже выучил? — Достоин, маленький. Пойдем, мне нужно… Пространство. Первые десятилетия своего существования Саша ставил перед собой самые добрые и миролюбивые цели. Дарить лесной поляне густые ковры луговых цветов и трав. Будить медведей от спячки, когда они ещё жили на его землях, пока он не проиграл войну с их жизнями на кону охотникам. Танцевать под куполом сосен под пение вернувшихся с далёких краёв перелётных птиц. Кутаться в холодный туман и излечивать раны, чудом вернувшейся от нападок детишек лисицы. Слушать песни падающих звезд. Зацеплять грозовые тучи вершинами всё тех же сосен. Всё изменилось, когда люди начали его ненавидеть за неисполнение их желаний. Они все думали, что он сделает всю работу за них, и что не стоит продолжать следовать советам врачей, жить по законам государства и человеческим. Думали, что он позволит вытирать о себя ноги больше, чем полвека. Он помнит своё первое убийство. Помнит, как зубы вонзились в мягкую, жаркую плоть, как тёплая влага растеклась по рту и запачкала его мех. Помнит, как застекленели чужие глаза, как остановилось сердце. Помнит каждую секунду того раннего утра, окрашенного рассветными лучами пролитой кровью. Олегу, идущего рядом до чем-то приглянувшегося Саше ещё множество лет назад болоту, знать об этом необязательно. Когда они доходят до места, уже во всю светит луна, и в её лучах Олег замечает в чужих глазах искреннюю тревогу. Конечно же помимо литературы он изучал и картины, рисунки, даже арты. На всех Хранитель был старым, наполненным жизненной мудростью до краёв, величественным и умудрённым опытом. В жизни же — остряк, соблазнитель, добрая душа и самый очаровательный котик на планете. Но есть же и другое его обличие. Пугающее. Страшащее всё живое. Изображали его крайне редко, поскольку увидевших и выживших считали по пальцам. И то, удавалось сбежать лишь из-за того, что уже вешал на ближайшей ветке кого-то другого. Мама всегда говорила, что Хранитель справедлив и честен, поэтому они наверняка заслуживали подобной участи. Но и ему за эти деяния стыдно, видно по сгорбившейся фигуре и неуверенно поджатым губам. Нет, он от него не закроется, только не сейчас. — Эй, ты слишком недалёкого обо мне мнения. Я не испугаюсь и не убегу в страхе. — Все вы так говорите… — пинает пальцами ног вязкую грязь и совсем в ней не тонет, в отличие от Олега, что из раза в раз выше поднимает ноги. Хотя бы не воняет смрадом, или уже привык за время пребывания в гостях. Сколько он тут уже, месяц? Два? Сначала вроде вёл отсчёт времени, но потом из раза в раз отвлекался на Сашу и становилось… некогда. — А ты показывался ещё кому-то? Кем они были? — Такими же жителями ближайших поселений, как и ты. Не стремились быть учениками, но что-то от меня запоминали, держались рядом, пока я… Не показывал вторую часть лица. — Я готов увидеть эту тёмную сторону луны. И продолжу стоять на месте. Клянусь. Хранитель всё ещё не уверен и останавливается на месте, из чего, не совсем рационально оценив ситуацию, Олег приходит к единственному верному, по его мнению, решению. Он разувается, не так скоро, как представил, по под внимательным взором компаньона, так что затраченное время окупается им обоим, и отбрасывает свои тяжелые сапоги в сторону. Они приземляются в чавкающим мерзким звуком куда-то за спину, но ни один туда не смотрит. Оба понимают — теперь точно не сбежит, и, если один где-то на подсознании только начинает понимать, какую возможную ошибку совершил, второй тут же довольно улыбается и поднимает между ними стену из камней, грязи, земли и Бог знает какой ещё жижи, состав которой замершему Олегу только предстоит познать. Секунда, две, три, и по округе разлетаются куски плоти, разливаются реки крови. Олег остаётся чист лишь благодаря разделительной стене, но и она вскоре с несколькими хлюпающими хлопками оседает обратно. Пред ним предстаёт во всём своём отвращении и размахе, во всей мерзости и гадкости именно то костяное существо, которое видел на просторах местных газет и веб-страниц, но оно не пугает. Не страшит и не вызывает желания с криками броситься наутёк. Оно приманивает своей особенностью, неким потусторонним шармом. Даже с детства преследующие его фантомы, а теперь во всю вальсирующие вокруг стоящего на четырех конечностях гиганта, кричат ему убираться отсюда как можно скорее, а он же просто… идёт навстречу. Самое забавное в складывающейся ситуации то, что Хранитель — опасный, пугающий, смертоносный, — начинает пятиться назад. Приходится перейти чуть ли не на бег и, прижав его задними ногами к какому-то дереву, на котором, если присмотреться, до сих пор висели лишившиеся плоти скелеты, тянет руки вверх. Саша сомневается, но вскоре опускает лишённую кожи и мяса голову. Олег медленно оглаживает её снизу вверх, заодно на практике освежая все знания по анатомии, и, дойдя до ветвистых рогов, осторожно оборачивает вокруг их основания пальцы. Теперь-то смотрит в глаза. Искрящиеся небесно-голубым, космические, испуганные глаза. — Глаза всё те же и всё так же прекрасны. Всё происходящее дальше Олег может описать лишь одним словом — волшебство. На его глазах Саша лишается рогов и становится уже привычным котом. Он смотрит по-другому, как-то радостно, почти благоговейно, и шерсть у него на щеках мокрая, будто он прямо сейчас плачет, и только Олег решается спросить, что не так, как Хранитель… налетает на него с поцелуем. Клыки царапают нижнюю губу, пока по подбородку не потечёт кровь, шершавый язык вызывает какие-то новые, никогда прежде не испытанные чувства, к которым добавляется и ощущение пушистой шёрстки на талии под цепкой хваткой пальцев. Его острые когти царапают заднюю сторону шеи, а вздохи схожи на мурчание. Когда у Олега заканчивается самый последний кислород, он нехотя отстраняется и смотрит на самое прекрасное создание в мире, и оно смотрит на него в ответ и довольно, сыто ухмыляется. Теперь влип не только в тину, но и в то, что люди называют влюблённостью, и не сказать, что жалеет. Ни капельки крови на Сашиных губах не жалеет. Ночь опускается на лес, и Саша впервые за всё время прижимается к его боку особенно трогательно, пока Олег пьёт бульон с какими-то корешками и травами из найденной в Сашиной хибарке глиняной миске, пожалуй, можно сказать, ещё никогда за относительно короткую жизнь так хорошо ему не было. Костёр трещит перед ними, создавая особенную атмосферу, и Сашин хвост в своём непонятном ритме бьёт его по бедру, пока ушки редко сводятся судорогой и щекочут шею. Глаза у него, пусть Олег их не видит, наверняка выглядят сказочно, когда в них отражаются широкие лепестки пламени и что-то ещё, ещё только зарождающееся на самой глубине. Точно такое же «что-то», как у самого Олега. Такое, с которого бы мама схватилась за сердце, старшие братья бы живо упаковали в психушку, сестра — расплакалась, а друзья шептались по углам, что никаких признаков не было, а тут на тебе, экзофил. — Сколько было Хранителей до тебя? — Я знаю точно про одиннадцать. — И как долго они жили? — О, у нас нет определённого срока существования, если ты об этом. Всё исходит изнутри. Когда Хранитель решает, что он… Больше не справляется со своим предназначением, или, как я читал у некоторых, просто не желает далее существовать, нести груз ответственности за каждую букашку и терпеть одиночество, мы… — Они, — перебирает резко, так, что Саша, играющийся с огнём, то поднимающий его чуть ли не до роста Олега от пят до макушки, то уменьшающий до еле виднеющихся в темноте угольков, чуть выворачивается в объятиях и, наконец, смотрит на него. Под таких взглядом хочется не свернуться в комочек, а, скорее, встать на колени и спросить, как можно его ублажить, чтобы назвал «Хорошим мальчиком». Во имя девы Марии, Шепс, ты только универ окончил, откуда такие пошлости? — Что? — Ты этого не хочешь, не причисляй себя к ним. Это всё равно, что показывать на себя ранения, сразу же накличешь что-то схожее. Мама всегда говорила, что Вселенная блюдёт всё и каждое слово, даже шутку, может воспринять всерьёз. — Твоя матерь мудра, — слышать от двухвекового существа подобный комплимент сродни манны небесной, и Олег, будто похвалили его самого, тут же принимается гордо улыбаться, и на эмоциях даже умудряется прижать Сашу к себе обратно, да так сильно, что тот вдруг зашипел котом и недовольно ударил его хвостом прямо по лицу, но в итоге этого почти не заметил. — Да, она такая. Это ты ещё борщ её не пробовал, там концентрат любви к плодам природы с твоим бы посоревновался. — Не сомневаюсь. Скучаешь по ней? — голос из нахально-грозного вдруг становится тихим, осторожным, будто правда испугался, что человек сейчас вот так вот просто встанет и уйдёт, будто не было между ними всего этого напряжения и жаркого поцелуя на болоте, от простых мыслей о котором у Олега становится немного тесно даже в просторных штанах. — Бывает. Но и с тобой мне нравится. Очень. Конечно, ему нравится. Кому бы не понравилось. Хранитель недостижим в своём величии, непостижим в своей мудрости, непознаваем в своей силе, необъясним в своей грациозности, и от каждой этой мысли у Олега по коже мурашки не то, что бегут — они спасаются от цунами. Правда, рано или поздно оно их настигнет, и, судя по тому, как блеснули в заметно разгоревшемуся огне Сашины космические глаза, произойдёт оно в ближайшие минуты. — Мне с тобой тоже нравится. Крайне. Второй и последующие поцелуи ярче, страстнее, дольше. Саша ловко забирается на чужие колени так, будто делает это изо дня в день, и его язык всё ещё шершавый, и шерсть настолько длинная, что можно в неё зарываться, как в волосы на голове, и мурчит он от мягких поглаживаний боков так, как уличный кот от малейшей ласки незнакомца. Постепенно когтистые руки опускаются вниз, даже ниже живота, и Олег не успевает даже пискнуть, как молния на штанах вжикает, а удивительно мягкая ладонь оборачивается вокруг упругой тяжести. Олег стонет ему в макушку, и Саша, тут же дёрнувшись ушками на этот звук, резко поднимает голову и принимается оставлять на его лице десятки поцелуев-бабочек. — Откуда ты знаешь, как?.. — Ты не первый человек, проявивший в мою сторону подобные чувства, так что да, я немного разбираюсь, как у вас всё устроено по части… ублажения. — А в чём-то я могу быть первым? — М-м-м, пожалуй, да… Я никогда… Никогда не доходил до кульминации. — Что, никто не решался сделать Хранителю приятно в ответ? Что думаешь… Может, позволишь мне попробовать? Саша кивает, продолжая его целовать, и Олег всё же решается и свои руки опустить ниже, чтобы к своему удивлению понять, что там… Всё совсем, как у человеческих мужчин. У волосатых, приятно пахнущих, мурлыкающих на ухо мужчин, что приятной тяжестью сидят на коленях и всё сильнее обнимают маленькими коленками бёдра. Рукой он двигает как знаток своего дела, постоянно сменяя быстрый, жёсткий ритм с еле ощутимыми сжиманиями, почти поглаживаниями. И не сказать, что Олегу не нравится, наоборот, с ним так не игрались даже во времена универа, язык так и норовит прижаться к нижней челюсти, а глаза — закатиться, но… Всё же принести удовольствие другому хочется больше. Хранитель валится на землю без спора, но с таким поражённым лицом, что Олег не сдерживает победной ухмылки. А ведь это только начало, и великое существо ещё даже не ведает, что с ним собирается вытворить обычный самарский выходец из многодетной семьи. Начинает он с лёгких поцелуев-покусываний, к своей небольшой гордости, почти не отплёвываясь от особенно длинных шерстинок, и доходит с ними до самого низа живота, где почему-то влажно так, что чуть ли не хлюпает. Саша выгибается навстречу с особенно требовательно-ранимыми звуками, а когда уже Олег погружает подрагивающую плоть в рот… Голос у него меняется, становится грубее, ниже, но в то же время ласковее, иногда плаксивее. Странно, что он сам не пытается двигать бёдрами вперёд, будто не желая навредить, и от этого становится так тепло в груди и между ног, что Олег, как-то странно так получается, кончает вместе с ним. Последний полурык-полустон Хранителя беспокоит певчих птиц, гнёт стволы древ и совсем тушит костёр. Человек устало прижимается к его ещё чутка подрагивающему животу лицом, продолжая языком гонять во рту что-то сладкое, даже приторное, напоминающее то ли мёд, то ли карамель, а пальцами — гладить взмокшую шёрстку, теперь послушно прилипающую к пальцам. — И как тебе эта твоя «кульминация»? — Пожалуй, ближайшее время мне будет крайне неловко смотреть на твои губы. — Не смотри, но продолжай целовать, — резкий переворот Олега в природе и рот снова прижимается ко рту, коготки мягко почёсывают кожу на затылке, а гибкое тело прижимается крепче, чем когда-либо с момента знакомства. После изменения вектора отношений обучение пошло одновременно и проще, и сложнее. Саша рассказывал больше, уже подключая свой личный опыт, даже те истории, где он представал не всесильным и умелым, а почти придурковатым, в то время как Олег, к своему ужасу, только и мог, что отвлекать его для поцелуя, короткого прикосновения или… Да, Хранителя он успел изучить со всех сторон, наверное, с которых его давненько не видели. И пусть шея болела от прокусов, а спина — от царапин, это ни в коем случае не останавливало. Пока что не может представить, что может отвлечь от ощущения дрожащих ушек под пальцами, сжимающегося под ним тела и мягкого урчания, бьющего не в барабанные перепонки, а сразу в сердце. Саша показал ему рассветы с высоты самого высоко дерева, на который он затащил Олега на собственной расширившейся спине, прибавив при этом в росте примерно пятерых себя. Он поддерживал его под коленям и не сказал ни слова, когда Олег от восторга сильнее сжал его шею предплечьями. Возможно, очень хочется верить, он так же был окрылён мгновением. А как они спускались… Олег тогда впервые в жизни ощутил невесомость, когда всё тело стало перышком, и когда за его жизнь отвечала сосредоточенность Саши над кружащим его потоком, но на мгновение ему не было страшно, и Хранитель это не то, чтобы видел. Он чувствовал. Каждой клеточкой вечно видоизменяющегося тела, каждой непослушно-пушистой волосинкой, каждым особенным взглядом, который мог и раздеть, и пригвоздить, и похвалить, и подстегнуть. Сейчас, когда они сидят на длинной ветке под только-только восходящим солнцем, параллельно расходящейся волнами реке, он смотрит печально-понимающе. Так же смотрел на Белль Чудовище перед тем, как отпустить к отцу, и этот взгляд Олегу не очень нравится по нескольким причинам. — Насчёт твоей семьи… — неожиданно нежно берёт ладонь в свою, осторожно почёсывая костяшки когтями, и смотрит будто в самую душу, специально для него раскрытую нараспашку. Олег, не очень контролируя тело, опускает свободную руку на пушистую щёку, и под ней чувствует лёгкие вибрации от неслышного мурчания. Значит переживает, потому что, когда радуется или доволен, это слышно на метры вокруг. — Я тебя не держу. Ты можешь уйти, когда захочешь. — А… Нет, даже спрашивать не буду. — И оставишь меня вопрошать, что же там такого промелькнуло в твоей удивительной головушке, когда в других ситуациях ты, не стесняясь, спрашивал, остаются ли на мне ожоги после падения пепла с сигарет на мои земли? Не-а, давай рассказывай. — Это глупо, но… Может, ты бы хотел познакомиться с ними? Я бы сказал, что со мной всё хорошо, показал бы им, что ты не такой ужасный, каким тебя все считают, ну, кроме мамы. Я же как выключил телефон, когда вошёл в лес, так его больше не включал… — Живёшь далеко? — голос у него больше не текуче-расслабленный, а скорее крошащийся, скрипучий и тлеющий одновременно. Олег продолжает гладить ему щёку ещё какое-то время, но, когда это перестаёт работать, спускается ниже, чтобы уместиться под кадыком и над ключицей. Грудь зачем-то двигается, хотя Саша сам как-то ночью признался, что дышать ему не надо и в общем-то нечем, но, как уже прошептал, просто привык копировать. У человека тогда в голове пронеслось, что копирует именно его, чтобы ему — Олегу — было привычнее находиться в чужом волшебном обществе, и от этой молнии под рёбрами стало теплее, даже, если он себе это только придумал. — Не центр, но и не на окраине. Полтора-два часа на такси, пешком… дольше будет, конечно. Но я могу дозвониться, мама вызовет нам машину, доедем без проблем! — Я поеду под одним условием. — Что угодно! — Олег говорит это слишком быстро и взбудоражено, и Саша смотрит на него так, будто перед ним — очаровательный, маленький, радостный щеночек, и, пожалуй, перед ним можно стерпеть подобный позор. Ох как бы пацаны повеселились, узнав, что не только видит мёртвых, но ещё и снюхался с тем, в кого верят только дети и связанные с эзотерикой люди. — Ты не покинешь меня ни на мгновение. — Обещаю. Можешь, если нарушу обещание, сразу же меня на месте и прихлопнуть. Пусть последним, что я увижу, будут твои бесподобные глаза. — Беру за язык, маленький. Звони матери. — Стой, ты серьёзно? Ты пойдёшь со мной? А когда ты в последний раз выходил, ну, из леса? — Никогда, — теперь уже Хранитель произносит это нервно-скромно, будто в ожидании смешка или осуждения. Ещё одна особенность Саши — постоянное переключение эмоций, будто собственных у него нет и что-то внутри него меняет маски или нажимает на соответствующие кнопки. Есть, конечно, вариант, что у него расщепление личности, или, что более сказочно, все характеристики им убитых вплетаются в его сущь, но кто знает этих потусторонних сущностей, Олег уже ничему не удивляется. Серьёзно, к нему испытывает романтические чувства двухвековое существо, что дальше? Он сделает ему предложение руки и сердца? Бред же! Хотя, Саше бы пошло иметь на пальце что-то столь же сияющее, как и его глаза. — По молодости, в первый век, я часто гулял на границе и смотрел, как вы строите свои надземные муравейники, как ваши дома каменеют и становятся всё выше… — Обещаю, тебе там никто не навредит. Только, можно, для удобства понимания моей семьи, я скажу, что мы… ну, как бы выразиться… — Теперь вместе как пара? Можно, ты меня опередил с предложением, — он явно имеет ввиду другое, но у Олега вяжет во рту, когда перед глазами появляется вариант, как они могли бы обручиться. Может, сидя на этой же ветке, и Саша сделал бы ему кольцо из камня, или каждый день надевал бы новое из тонкой подвижной веточки, и единственным свидетелем этого безумия была бы луна. Щёки, по ощущениям, краснеют как никогда прежде, а сердце стучит в правом ухе. Соберись, Шепс, в девятом классе одноклассницу на медляк увереннее приглашал! — М-можно тебя поцеловать? — Вселенная, ты безнадёжен. А можешь ещё более смущённо это спросить? И запнуться на каждом слоге, а то мало же! Хранитель, словно почувствовав его душевные метания, первым придвигается ближе, и, когда между их губами не пролез бы даже мизинец, вдруг улыбается. Не игриво, не издевательски, не… Не так, как мог перед отнятием чужой жизни. Мягко. Сладко-приторно. Как-то породному, и даже похоже на фотографию его… — Ты не спросил меня, когда первым прикоснулся, а обычно я за это руки отрываю, так что… Не смей более спрашивать. Разговор вышел, мягко говоря, сумбурным. Мама разрыдалась после первой пары приветствий, начала что-то пытаться объяснить про поиски всеми полицейскими собаками и волонтёрами города, про заросшие колючими кустами ежевики тропы, про заваленные деревьями дороги, да такими огромными и тяжелыми, что их до сих пор распилить или оттащить не могут, хотя с начала поисковых работ прошли уже недели… Олег посмотрел на Сашу лишь однажды, тот продолжал смотреть на реку, теперь уже развалившись на ней настоящим котом, и сразу понял — это работа Хранителя. Не захотел, чтобы нашли и забрали, но теперь сам готов отпустить? Неужели, испытывает что-то более, чем физическое влечение? Хочет держать его рядом не как красивую игрушку, а как кого-то… равного? — Матерь ответила? — Саша не выпрямляется, но позволяет уместиться рядом и укладывает хвост на бёдра, пушистым кончиком щекоча живот через футболку. Олег кладёт руку на мягкое бедро и начинает гладить круговыми движениями, иногда подключая ногти, с удовольствием наблюдая как закатываются от удовольствия чужие небесные глаза. — Да, она… Она заплакала, когда услышала мой голос. — Ты, я вижу, тоже. Не двигайся… — костистая миниатюрная лапа тянется к лицу, и Олег послушно замирает, пока жёсткие подушечки вытирают ему обе щёки по очереди. После того случайного рассечения губы, от которой, как они оба и предполагали, остался шрам, Саша научился прикасаться к нему нежнее, даже, когда всё ограничивалось игривым похлопыванием щеки. Так любили делать его старшие братья, Арсений и Георгий, и, возможно, так бы делал и… — Спасибо. Она должна была уже вызвать машину, нам нужно выйти к северной дороге, там, где пятак с асфальт внахлёст, ты ведь знаешь, где это? А, и ещё наверняка начала готовить стол, вместе с этим зовёт родню, к нашему приезду все, кто сможет, прибудут. Сказала, сегодня суббота, значит, дом будет полон. — Сделаю вид, что успел осознать всё, что ты сказал. И я думал, есть только ты, родители, братья и сестра. — Папы больше нет, он… — Саша мягко опустил руку, всё это время поглаживающую ему шею, на запястье, и ласково сжал. Молчаливый знак «можешь не продолжать, я знаю о людях и это», которой Олег научился распознавать сразу же, как признался в умении видеть мёртвых. Признался, что чаще всего приходят не просто просящие люди, а именно что обладающие неведомой силой и запрашивающие её усилить, или, наоборот, забрать. Последние, по тихому мурчанию Саши в ухо в тот вечер, выживали чаще всего из-за его сердобольности. — А братья и сестра старшие, у них уже есть жены и дети, мои кабачки… — Ты тыкву за семью считаешь? — Нет-нет, конечно, я так племянников называю. — Ты удивителен, Олежек. — Не больше тебя, Сашуль. Пока Олег шёл по земле, вновь чувствуя за спиной тяжесть полностью забитого вещами рюкзака, Саша над его головой перепрыгивал с ветки на ветку, то и дело спускаясь вниз, чтобы потрепать его по объёмным отросшим ещё больше волосам. Первые пару раз Олег ещё пытался вернуть причёске презентабельный вид, но, когда его взгляд пересёкся с тонкими зрачками-иголками, бросил эту затею, и позволил непослушным прядям опуститься на глаза. Хранитель, заприметив это, опустил одну руку вниз, и, как человек чувствовал под ногами, принялся распрямлять для него почву, погружая глубже коренья и раскатывая в стороны камни. Наконец, когда до границы леса было рукой подать, Саша элегантно спрыгнул с самой высокой верхушки, провернувшись в воздухе несколько раз под восторженные вздохи, и приземляется прямо перед Олегом, тут же закидывая ему на плечи предплечья и специально поднимаясь на носочки. — Каким ты хочешь представить меня им? Мужчиной или, может, лучше женщиной? — Меня женщины никогда не интересовали, так что одной из них рядом со мной они удивятся больше, чем такой красивой хтони, — ладони опускаются на округлые полушария под хвостом и трепетно поглаживают их круговыми движениями, и Саша, на это довольно улыбается и клюёт его мимо губ, когда хватка чуть усиливается. — Будь здоров. — Нет-нет, ха-ха, это один из вариантов названия тебя, довольно современный. — Ага… Вот вам людям делать нечего. Так что мне сотворить со внешностью? — Можешь просто… убрать шерсть? Но и не голым к ним выйти, к подобным моим предпочтениям сдержанно не отнесутся… Тебе нужна одежда или?.. — Ты меня недооцениваешь, — Саша резко отталкивается от него, мягко ударив по груди, и делает оборот вокруг себя, за время которого шерсть на нижней части тела успевает каким-то волшебным образом обратиться в тёмные обтягивающие джинсы и высокие бурые сапожки на небольшом каблуке, а верхняя видоизменяется в чёрную футболку с какой-то бирюзовой геометрической фигурой на груди, поверх которой будто нарочито небрежно накинут цвета глубокого моря расстёгнутый кардиган. Он широко и довольно улыбается, стряхивая несуществующие пылинки. Олег на его фоне выглядит неумытым дикарём, и ему это на самом деле даже… — Нравится? — Вау… Ты… Такой же красивый, как и был, только теперь уже другой. Клыки решил оставить? — Прости, но без них чувствую себя совсем голым, и так без когтей и шерсти… — Понял, не парься. Тебе не нужно взять из леса что-то с собой? Не знаю, земли там, или веточку, воды с реки, чтобы… — Саша расходится диким хохотом, вновь подходя к нему и теперь уже опуская руки на талию. Его тело продолжает содрогаться, пока Олег не может перестать пялиться на абсолютно гладкое лицо и человеческие зрачки, обрамлённые всё теми же роскошными ресницами. Кожа под пальцами щекочется невидимым пушком, а на подпевке сияющих глаз появляется дразнящая улыбка. — Вот теперь я не понимаю, ты из меня Илью Муромца или кладбищенского сумасшедшего решил сделать? Я могу существовать отдельно от леса, просто… надеюсь, ничего масштабного не произойдёт в моё отсутствие. — А ещё немного переживаешь, вон как колышешься, как листок на ветру, — кошачья игривость тут же улетучивается, на её место приходит каменная жёсткость, но Олег уже знает, что с этим делать. Тело двигается ближе к телу, губы находят губы, ладони зарываются в теперь уже официально волосы и чешут за человечками ушами. Саша моментально расслабляется и урчит в поцелуй, и продолжает, даже когда они разъединяются, и Олег прижимается к его лбу своим. — Я всё понимаю, все бояться чего-то нового и неизвестного, это совершенно нормально даже для вековых сущностей. Я буду с тобой, чтобы тебе не пришлось проходить через это одному. Обещаю. Лесные пейзажи поплыли за окном, как только невзрачная машина с таксисткой шапочкой на крыше, и Саша неотрывно наблюдал за выбегающими на лесополосу животинками. Олег насчитал две лисы, одного кабана, пятерых оленей и около десятка птиц, пролетевших над машиной с пронзительным чириканьем. Карикатурно-нерусский таксист вспомнил, наверное, всех своих божеств и раз сто признался, что никогда такого не видел, на что они уже оба переглядывались и прятали улыбки за ладонями. Очеловеченный Хранитель молчал, без удивления рассматривания внутреннее убранство машины, поскольку, Олег знал, не одна и не две машины оказывались брошены и утоплены на его владениях, и он даже, сам не понимает как, научился ими управлять. А вот когда они всё же выехали в город, где деревья сменились на фонарные столбы, кусты на мусорные баки, а общий зелёно-рыжий фон на серую каменность… Чужие глаза загорелись неподдельным интересом. Олег придвинулся ближе, бросив на оглянувшегося таксиста крайне красноречивый взгляд, приблизился лицом к Сашиному уху, и начал постепенно ему объяснять всё, на что указывала узкая длинная ладонь с неостриженными ногтями. Коготки-то остались, и царапались они, когда Саша неосознанно хватался за его руку, что надо, но человек не обращал на это никакого внимания. Теперь была его очередь читать лекции и объяснять то, что для него кажется детским лепетом, совсем непонимающему ни черта многолетнему существу, и ему это безумно нравилось. Хранитель понимал инфраструктуру и сравнивал это с животными повадками, но, когда дело доходило до работающих лампочек, двигающихся картинок на экране и меняющимися слайдами билбордов, Олег благодарил братьев и отца за привычку ковыряться в электронике и объяснять ему, ещё мелкому и заинтересованному во всём подряд. В голове сцены из мультов сменялись на фильмы, где персонажи были в таких же ситуациях, как они сейчас, и Олег бы отдал всё, чтобы этот миг не заканчивался ещё пять минуточек, а потом ещё, и ещё немного… От вида родного двора с обшарпанной детской площадкой и недавно окрашенными лавочками сводит горло. Саша оглядывается по сторонам и что-то спрашивает заинтересованным голосом, даже указывает куда-то за угол, но Олег может только смотреть на новые машины старших брата и сестры, и старенькую развалюшку отца, на которой он сам ездил из универа домой на выходные. Туда-сюда носится малышня, стая бабулек обмениваются сплетнями у соседнего подъезда, пока Олег пытается успокоить нервную дрожь в руках и вернуть фокус в зрении. Хранитель осторожно поворачивается к нему, закончив махать в ответ каким-то детям, и ласково кладёт ему руку на плечо. — Я слышу твоё сердцебиение, и оно уж слишком схоже с вот-вот испустившей дух горлицей. Дыши, маленький. — Уж простите, не каждый день собираешься знакомить семью с… — Хтонью? — изящная пушистая бровь поднимается вверх, и у Олега вдруг в лёгких откуда-то появляется воздух. Всё ещё судорожно сжимающиеся пальцы пролезают под чужую кофту, чтобы сжаться на талии, и чтобы тонкие губы растянулись в хищной ухмылке, и чтобы ласковый, взявшийся из неоткуда ветерок развил блестящие под солнцем волосы. — Весьма секси хтонью, попрошу. — Ты тоже ничего, не забывай об этом. Дай сюда своё лицо. Олег послушно придвигается ближе, и Саша обе ладони прижимает к его вискам, и вот тогда-то зародившаяся от паники головная боль погибает в зародыше. Время будто останавливается, пока у Хранителя по рукам расползаются по запястьям живые зелёные лианы, переползающие на Олега, когда они соединяются в крепкие замки. Они приятно шевелятся змеями, слегка щекоча и привлекая к себе внимание сразу же, как мысли пытаются вновь уйти в печаль и страх. Лицо напротив озаряется, когда с губ срывается облегчённый, спокойный выдох. — Этому я смогу научиться? — Сможешь, если начнёшь больше слушать сердце, а не голову. Ты же знаешь, что они тебя примут. — Я переживаю за тебя, — Саша откидывается спиной назад, беззвучно смеясь, и, когда он подходит ближе к спрятанной между подъездами клумбе, цветы сами тянутся к нему своими лепестками. Он становится на колени, зарывается пальцами в почву и каким-то чудом уже через пару мгновений в магических руках появляется пышный букет из растущих благодаря сердобольным женщинам цветов. Хранитель перехватывает выращенную красоту поудобнее и возвращается ровно на то же место, где Олег продолжает смотреть на него виновато-восторженным щенком. — Я правильно понял, что ты волнуешься за двухвековое существо, способное в любой момент тебя и всю твою семью лишить жизни? — Д-да? — смех, на этот раз вполне слышимый, ласкает слух и вызывает на лице глупую влюблённую улыбку, совсем как у его отца на старых семейных фотографиях, когда мама ругалась с тётей Аней. — Ты само очарование, священный. Теперь открывай мне путь. Ты готов. Олег слышит его семью ещё в подъезде — Георгий ругается с мужем сестры под оглушительный смех детей их разросшегося семейства, мама на пару с Викой пытается командовать всеми, кто попадается под руку, а Арсений пытается всевозможными методами уговорить подростков выйти из темноты запертой бывшей спальни Олега и побыть с семьёй «ради приличия, ради совести, ради что там у вас юношеский максимализм ещё оставил не в руинах». Саша идёт рядом, полушёпотом сравнивания смысл тех самых подъездов с муравейниками, вплоть до остановки напротив непримечательной двери с чуть покосившимися железными цифрами. Олег никогда не приглашал прошлых партнёров знакомиться с семьей, а если и приводил кого-то, то только когда дома не было абсолютно никого, а тут на тебе, самого Хранителя леса привёл. Тяжелая рука заноситься над небольшой кнопкой звонка, но замирает, так и не дотянувшись. Хранитель молчит, но немного приваливается к его боку, поднимает свободную от удержания букета ладонь и аккуратно прижимает пальцы Олега к путь потёртой кнопке. В квартире происходит мини атомный взрыв — все кричат, бегут, мужские голоса даже позволяют себе сказануть несколько бранных слов. Дверь отворяется с привычным уху скрипом и вот, на пороге, потирая руки о фартук, в полный невысокий рост, уже стоит мама со слезами на глазах. — Олежка! Боже, как возмужал, как похорошел! Ты точно в лесу был, а не на курорте? Давай-давай, снимай куртку, я заштопаю, вон рукава держатся на трёх ниточках. А это?.. — Мой Саша. Мой… Мой парень Саша, — из глубины квартиры кто-то давится смехом и на него тут же шикает остальная толпа собравшихся, но Олег обращает внимание только на то, как Хранитель выглядывает из-за его широкой спины с обворожительной зубастой улыбкой и морщинками у глаз. — Людмила. Олег много о тебе говорил. Это тебе, лично мною выращенные. — Ой какие красивые! Так похожи на растущие у нас под окнами, надеюсь вы их не сорвали, сорванцы, а то… Да что ж я вас в дверях держу-то! Олежка, сходите с… Александром в ванную, помойте руки, а потом сразу в зал за стол, все уже заждались. Небольшая ванная комната переливается фисташковой плиткой под тёплыми лучами старого бра. Саша с интересом рассматривает кран и крутит его то слишком слабо, толком не поворачивая, то наоборот, так, что на сероватый коврик проливается объем целого стакана. Олег стоит рядом и пытается не смеяться слишком громко, пока Хранитель трёт мыльные руки до скрипа и улыбается пятилеткой на получающиеся пузырьки. Когда он вовсе отвлекается на рассматривание своего прелестного отражения в зеркале с лёгкими разводами по углам, человек оборачивается на душевую кабину и неосознанно закусывает губу. Тут случился его первый сексуальный опыт — неловкий, болючий, слишком быстрый. Они потом вернулись дальше играть в Фифу, и его партнёр даже не обращал внимания на то, как ему было некомфортно сидеть, в то время как Саша, когда они перешли на последнюю ступень исследования друг друга, был заботливым и до, и во время, и после. Двухвековое существо, каратель недостойных главной людской ценности, оказалось человечнее его одногруппника-гуманиста. — Почему у твоей матери так дрогнул голос, когда она назвала моё полное имя? — Саша уже вытирал руки полотенцем, и, как уже через секунду выяснилось, чтобы положить их Олегу на щёки. Опять чувствует переживание и опять бросает всё, чтобы уделить своему юноше внимание. Олег с лёгкой улыбкой прикрывает глаза и тыкается котёнком ему в центр левой ладони, а когда поднимает взгляд, чужие зрачки на пару мгновений снова светятся небесной синевой. — Да там… Я потом объясню, хорошо? Мне для этого время понадобится и, может, литрушка крепкой. — Так уж и быть, позволю тебе эту дерзость ввиду твоего очарования. — Спасибо, о мудрейший. Слушай, со старшими у нас в семье новичкам принято общаться на «Вы»… Я понимаю, понимаю, но можешь притвориться? Пожалуйста? Ради меня? — Я и так притворяюсь мясным бесшерстным мешком ради тебя, не надейся на большее, — выросшие за секунду коготки лишь кончиком прижимаются к коже, но не чтобы проткнуть, а для обозначения присутствия. Рот растягивается в оскале, но Олег на это лишь влюблённо вздыхает. Такой опасный, такой грозный, но на самом деле поранить не сможет. Рука не поднимется, и они оба это понимают. — Хорошо, ладно, чего я ожидал… Тогда просто молчи, я буду говорить за двоих… Ты хотя бы есть будешь или?.. — Насчёт этого не беспокойся, отведаю яства людские. — Нам нужно будет заняться твоим словарным запасом, говоришь как будто всё ещё в первом веке жизни находишься, — ладони резко забираются под футболку и уже там когти царапают, и довольно ощутимо, до появления красных полос, пусть ни один, ни второй туда и не смотрят. Олег всё равно не боится, даже позволяет себе взяться за чужие запястья и притянуть ближе. Саша довольно улыбается и послушно раскрывает губы, когда человек наклоняется к нему и оставляет лёгкий, едва ощутимый поцелуй. В зале уже поднимается недовольное ворчание, мол гостям «опять приходится ждать», а все уже «изголодались по маминой жрачке», но Олег не перестаёт целовать тонкие губы, пока его не оттолкнут с лёгким смехом. За столом — привычный шум и гам, и, пусть Олег не привык становиться центром всеобщего внимания, предпочитая всю жизнь оставаться в стороне, теперь он с удовольствием участвует в каждом разговоре. Завистливое «Это ж как ты себе такого красавца отхватил?» перебивается колким «Братан, у тебя волосы ещё сильнее отросли, уже лица не видно!» и сменяется на хитрое «Неужели в лесу ходят такие лесничие? Я подружке скажу, она давно себе жениха ищет». Саша почти не разговаривает, лишь вежливо улыбается и кивает, и Олег, смотря на него такого спокойного и уверенного даже в совершенно незнакомой среде, чувствует странную смесь гордости и уважения. Дети, то присаживаясь рядом с родителями, то уносясь обратно в гостиную, смотрят на него заинтересованно, рассматривая идеальную осанку, острые скулы и редко виднеющиеся из-под губ клыки. Никто не решался к Хранителю подходить довольно долго, и только когда мама семейства принесла с кухни главное горячее, маленькая Аглая мышиными шажками подобралась к его левому боку и осторожненько вторглась в личное пространство, чтобы Саша её увидел. — А Вы дяде Олегу муж? — кто-то закашлялся, кто-то прижал руку к лицу, даже сам Олег покраснел, и только Саша, как оказывается, не зря проживший столько десятилетий, мягко положил ей на спину руку, чуть поглаживая, и улыбнулся особенно широко, отчего девочка восторженно огокнула. — Пока нет, но может когда-нибудь стану. Мне нравится твой цветочек в волосах. Настоящий? — Нет, это заколочка. Хотите Вам заколю такую? У меня есть ещё красная и зелёная. — Красную, если можно, пожалуйста. — Сейчас принесу! Маленький ураган в солнечном платьице с подсолнухом вместо бантика за спиной уносится за дверь, и образовавшаяся за время разговора на ушко тишина рассеивается анекдотом от жены Георгия. Олег аккуратно прижимает ладонь к Сашиному бедру, на что Хранитель прячет ухмылку в бокале и игриво пинается стопой в ответ. В какой-то момент, когда Саша вдруг вставил свой колкий комментарий, как он умеет, что его партнёр от него и ждал, за столом поднимается всеобщий хохот, и именно тогда младший парень обычного самарского семейства замечает намекающий взгляд матери. Олег тут же вытирает руки о штаны, чем вызывает невольный вздох сидящей напротив бабушки, и прижимается к уху Хранителя лицом, отчего действительно отросшие волосы скрывают их кучерявой шторой. — Я могу оставить тебя с ними один на один? — Саша тихонько смеётся и смотрит на него так обжигающе-мягко, что даже не удивляющаяся ничему Вика неловко отводит взгляд. — Справлялся с пожарами и охотниками, справлюсь и с твоей семьёй. Но вернись быстрее. Как только они оказываются в маминой спальне, где их разговор не подслушают даже самые любопытные дети, Олег тут же бросает взгляд на дальний комод. Рядом с чуть подпалёнными свечами и детскими рисунками и подделками стояла фотография его вечно серьёзным отцом с добродушными глазами. Один вопросительный взгляд на маму — та одобрительно кивает — и зажигалка уже чиркает в руках, чтобы после загорелся фитиль дальней, цвета лазури свечи. Они стоят бок о бок, Олег мягко прижимает маму к себе, и просто смотрят на фотографию того, кто ставил семью превыше всего, ровно до того момента, пока Людмила не повернёт голову и не укажет движением плеча в сторону, где, судя по звукам, Саша опять всех рассмешил своей ироничностью. — Это правда он? Хранитель? — в ответ на молчаливый кивок она радостно улыбается, как все в последний раз видели ещё при живом отце, и гордо хлопает его по плечу. — Я надеялась, что ты его найдёшь, научишься у него чему-то, но не думала, что… настолько сблизишься с ним. Как умудрился, сынок? — Я ему понравился. Говорит, чем-то отличаюсь от всех им встреченных. Может, то, что я — медиум, не знаю, мы это не обсуждали… Ма, а ты фамильное кольцо сможешь мне отдать? Сеня и Гоша от него отказались, я помню. Настроение в комнате тут же меняется, и Олег это не столько видит, сколько чувствует, совсем как Саша учил. Мама отодвигается от него с шоком и лёгким разочарованием на лице, и театрально прижимает раскрытую ладонь к груди, недовольно поджимая губы. Олег снова чувствует себя школьником, который принёс двойку на итоговой контрольной по физике, юношей — поступившим не в тот институт и молодым мужчиной, признавшимся в нетрадиционной ориентации. Где-то в обиженном уголке подсознания вспыхивает воспоминание, как она назвала его каминг-аут — причиной, по которой здоровье отца подорвалось, и от этого пальцы сами тянутся к запястью, где навечно растянулась паутина из оставленных в сердцах шрамов. Конечно же она потом извинилась, и не раз, и пришедший на ритуал с абсолютно левыми людьми отец подтвердил невиновность, но на душе всё равно скребёт кошка, и совсем не очаровательно-долговязая с небесными глазами. — Олег… — Я не говорю, что сделаю это прямо сейчас, при всех вас! Но потом, может, через годик… Я хочу провести с ним свою жизнь. Он — тот, кто мне нужен. — Ох, Олеженька… Я смирилась, когда ты признался о страсти к… Но теперь — он? Одно неверное слово и он разорвёт тебя на части. Ты это понимаешь? Он уже ранил тебя, раньше же этого шрама на губе не было. А что под одеждой? Весь изрезан? — Мама, он — высшее создание, а не какой-то мазохист, извращенец и маньяк. Когда я разговариваю с ним, я чувствую прямой контакт со Вселенной. Когда я прикасаюсь к нему, я будто связан со всем живым и дышащим. Позволь мне быть счастливым, выбрать куда мне расти. Ты направила меня, я сделал так, как ты хотела. Разреши мне теперь жить собственную… Резкий испуганный многоголосый вопль с гарниром из самого отборного мата вынуждает Олега закрыть рот, не договорив, а Людмилу — кончиками пальцев потушить свечу, и нога в ногу с сыном отправиться исследовать источник шума. Крик сменился на множество вопросов, восклицаний, паники, неразберихи и хаоса: «Что происходит? Кто, нет, что это такое?», «Я вызываю полицию!», «Не подпускайте детей, держите двери!», «Солнышко, не выходи, пока мама не разрешит!», «Милый, опусти табельное, ты перепил, попадёшь в кого-то!». Стол сдвинут на метр в сторону, несколько тарелок перевёрнуты и своим содержимым запачкали белоснежную кружевную скатерть, все разбежались по углам, и только Саша, снова вернувший и шесть на лицо, и ушки на макушку, и светящиеся глаза продолжает спокойно пить самогон из стопки мелкими глотками. Мама прижимает ладонь ко рту, а Олег тихонько вздыхает, чем и привлекает внимание существа. Выглядит он одновременно и пристыженным, и жуткой самодовольным. — Прости, маленький, что-то я забылся… — Ничего, Саш, я не думал, что мы продержимся так долго. Ребят, он… — Семья, прошу всех сохранять спокойствие! — Людмила внезапно делает несколько шагов вперёд и всплёскивает руками, и от тона её голоса даже вооруженный муж Вики опускает пистолет обратно в кобуру. Олег делает несколько шагов навстречу Саши под взглядами непонимающей семьи, но пока озёрная лазурь глядит на него с таким трепетом, осуждения даже от самых родных людей кажется незначимым. — Не стоит провоцировать Хранителя леса, когда у него за спиной есть доступ к растениям и воде. — Аще он сам по себе може преобразитися в разных твари, еже зреть вы сии не готовы, — чужие узкозрачковые глаза светятся теперь ярче, от гордости, от проявленного особенного отношения, от мягкости прикосновения к пушистому плечу, где больше нет ткани и будто её никогда и не было. — Мам, какого?.. Стоп, Хранитель леса? Тот, про которого ты нам сказки читала? Это он? — Во плоти, — Саша наконец ставит рюмку на стол с тонким звоном и закидывает ногу на ногу, опуская на аккуратную коленку сцепленные когтистые ладони. Олег всё ещё рядом и всё ещё поглаживает ему плечо, с удовольствие накручивая особенно длинные шелковистые пряди на первые фаланги. Ещё никогда в жизни он не чувствовал себя настолько на своём месте, настолько находящимся под защитой хоть кого-либо. Хранитель, судя чуть дёрнувшимся вверх уголкам губ, это тоже чувствует. — И он снюхался с Олегом? Нашим витающим в облаках, собирающим полевые цветочки и видящим мёртвых Олегом? — Я не позволяю оскорблять моего человека, — голос, до этого по-отечески спокойный, почти воспитательный, вдруг становится холодным, немного агрессивным, а плечи под мягкими прикосновениями твердеют и, наоборот, напитываются жаром. Олег ещё давно понял, что такое с телом Хранителя происходит каждый раз, когда собирается видоизменятся, поэтому молча делает пару шагов назад, напоследок прошептав скорое: «Они моя семья, прошу». — И чё ты мне сделаешь, сказочник? Саша резко вскакивает с места, чтобы приземлиться ступнями на верхушку своего стула, сохраняя идеальный баланс. Изо лба у него вверх вырастают витиеватые оленьи рога, пару сантиментов не доходящие до потолочной побелки и люстры, изо рта выглядывают увеличившиеся клыки. Шерсть распушается в стороны колючими иголками, а хвост, заметно удлинившийся и больше не пропорциональный телу, в несколько мотков обогнул талию Олега и притянул к себе под встревоженные крики женщин. Лицо юноши же продолжало быть умиротворённо-спокойным. Он знал, что Хранитель его не ранит, и не сделает ничего такого, за что Олег бы не смог его простить. Да, мог кичиться, да, забрал уже сотни, если не тысячи жизней, но делал он это только с плохими людьми, кого и могила не исправит, а тут… Всего лишь перепуганные рационалисты, у которых случился сбой системы. — Дядь Саша, я заколочку принесла! Маленькие, ещё пухлые ладошки с лёгкостью толкают больше не сдерживаемые материнским и дядькинским весом двери, и уже через миг маленькая солнцеликая Аглая подбегает к едва ли вернувшемуся к привычному виду Хранителю. Саша сползает обратно на стул, всё ещё удерживая Олег хвостом рядом, и разводит руки в стороны, и девочка, приняв это за приглашение, не раздумывая залезает к нему на колени. Из гостиной выглядывает ещё пятёрка заинтересованных голов, даже подростки откладывают телефоны, разглядывая диковинного гостя, пока костистые пальцы со сосредоточенностью хирурга забирают из протянутых коротеньких ручек драгоценную шуршащую бабочку с чёрными бусинками вместо глаз. Клыки всё же возвращаются в привычную форму, когда Хранитель добродушно улыбается и треплет маленькую леди у корней чёлки. — Спасибо, дитя, очень милая заколочка. Поможешь мне с ней? — Конечно! Какие у Вас ушки красивые, какие большие! Можно потрогать? У моего кота Булки такие же, только поменьше. — Можно, только не дёргай, пожалуйста, а то поцарапать могу случайно, как твой Булка. — Я буду аккуратно, честно-честно! Пока Аглая пытается собрать Сашину буйную чёлку заколкой, его уже успели облепить остальные дети со всех сторон, да так плотно и настойчиво, что даже хвост отпустил Олега, чтобы даже обычно проявляющий равнодушие абсолютно ко всему Таисий смог с молчаливого разрешения взять его в руки и получить пушистым кончиком по лицу. Множество вопросов посыпались градом брошенной в лицо галькой: «Вы в лесу живёте, да? И животных охраняете?», «А это правда, что Вы можете управлять огнём, и водой, и землей, и даже воздухом? Нам бабуля рассказывала!», «А Вам не плохо без леса? Я видела в мультике, что Вы увядать начинаете, как мамины цветочки, когда она забывает их поливать». Только когда Саша поднялся, чтобы на руках и спине поднять всю шестёрку детворы, под их всеобщий довольный хохот, взрослые наконец переглядываются и неловко отводят взгляд от грозной матери семейства и не менее осуждающего взгляда Олега. — Я думал… Я думал он убивает всех, кто к нему только приблизится, а он… — Он, как и мы, люди, медаль с двумя сторонами, — Людмила вдруг тушуется, складывает руки на животе, нервно отбивая какой-то ритм большими пальцами, и делает несколько шагов вперёд, отчего дети тут же спрыгивают с широкой спины и отпускают твёрдые предплечья, чтобы с восторженными лицами подойти к родителям. — Хранитель, а… — Помню ли я тебя? Конечно, я показывал твою мантию, как оказалось, твоему сыну. Говорил же, что всё с ним будет хорошо. — Мам? — одного взгляда на то, как матриарх закусила губу, Олег тут же всё понимает. Щёки теряют краски, ноги подкашиваются, но вовремя вновь оказавшийся рядом хвост Саши возвращает в вертикальное положение. Мир не рушится и не разваливается на куски, но дыхание всё равно перехватывает от осознания, что все эти годы мама учила и готовила его к встрече с Хранителем не по сказаниям и слухам, а потому что… — Ты ходила к нему… — Да. После смерти Сашеньки, когда я была беременна тобой, Олежа, я молила о благословлении Хранителем леса нового плода. Я долго блуждала по лесу, пока он не явился ко мне туманом и сгустился вокруг. Я не видела его, но слышала голос, а потом почувствовала прикосновение к животу… Он сказал, что нового сына Вселенная пощадит и физическая оболочка выдержит силу, что вольётся в него с его первым криком. Так и случилось. Комната, вдруг покрытая чем-то магически-скорбным, едва уловимым для осознания и понимания, возвращается к жизни только когда Саша дёргает рукой вверх, повернувшись к большим комнатным цветам в горшках. Те, никогда прежде не цветущие, вмиг распускают свои благоухающие сочные бутоны. Олег знает этот приём — сейчас они одурманят его семью и перетянут всё внимание на себя. Так и происходит: женщины удивлённо расслабляются, тут же бросаясь рассматривать сотворённую магию, дети, вдохновившись и впитав их эмоции, бросаются за ними, и вскоре даже мужчины, испустив тяжёлые уставшие вздохи, плетутся следом. Их остаётся трое — немного нервный Олег, окунувшаяся в прошлое Людмила и Великий Хранитель леса, доедающий прихваченную со стола какую-то тарталетку с рыбой. Юноша смотрит на существо, покорившее и присвоившее его сердце, на то, как его шёрстка у рта стала влажной и чуть испачкавшейся в начинке, и уже ловит себя на том, как ласково тянется к нему с салфеткой в ладони. Саша замирает, переставая жевать, и довольно прикрывает глаза. — Когда ты понял, что я?.. — Когда увидел твою матерь и провёл примерные расчёты. Мне жаль твоего брата, но спасибо за одаривание меня его именем, священный. — Саш… Ты согласен стать частью моей жизни? Родичи Олега, более не одурманенные, поскольку Саша вдруг перестал не контролировал свои силы, вновь пялятся на того, как на безумца, но Олегу, Хранитель чувствует по светящийся ауре вокруг, откровенно нет до этого никакого дела. Тот берёт его ладонь в свои две и прижимает большие пальцы к чужой анатомической табакерке, смотря при этом на фольклорное чудовище с такой нежностью, что у того перехватывает дыхание. Юнец, мальчишка, ещё толком не понимающий ничего в жизни по меркам своего общества, а уже в сравнении с Сашей и подавно, как-то пробудил в нём то, что спало десятилетиями. Мягкие волосы приятно мешаются с его шёрсткой, когда свободная когтистая кисть ложится на неровно бритую щеку с мелкими ранками. Цвета тумана над болотом затягивают туда, где существу с его опытом должно быть смертельно скучно, но каким-то образом сердце начинает трепетать, как у только расправившего крылья птенца. На шершавых губах сама собой расплывается глупая улыбка, которую Олег бы точно назвал… влюблённой. — Только если ты обещаешь исполнить мою мечту. — Уж с такой бригадой мы твой заслуженный дом с огородиком мигом построим. Правда, семья? — Олег оборачивается, чтобы оглядеть родных, и Саша неосознанно копирует его телодвижения, и точно так же замирает, когда натыкается на всплывающих бесшёрстных отрекнувшихся от его мира созданий природы. Даже главная самка семейства неловко протирает глаза салфеткой. Как опечаленный лебедь, лишившийся своего партнёра, она подплывает к ним ближе и опускает сына на плечо руку. Хранитель не сдерживает предупреждающего глухого рыка, от которого, правда, все только смеются. Странные они, человеки, но забавные. — Ну, я всегда мечтала увидеть в наших рядах ветеринара, ботаника, врача и целителя, а тут ещё всё это в одном лице… Добро пожаловать в семью, Александр Шепс. Спустя годы, Саша, уже привыкший и к Олегу, и к его шебутным родственничкам, и к кольцу на пальце, и всё так же хранившему в себе запах леса огромному деревянному дому, счастливо растянулся под потолком на собственных же старых рогах, когда-то сброшенных и прикрученных Олегом и его братьями к балкам. Он лениво покачивал хвостом и из-под прикрытых век наблюдал за беготнёй между его лечебными травами и кустами так обожаемых Олегом помидоров, когда вдруг на тумбочке под ним тихо заиграла мелодия. Деревянная конструкция послушно подлетает вверх и с тихим грохотом падает вниз, стоит только плоскому куску железа и стекла, то есть телефону, оказаться у него в ладони. Фотография широко улыбающейся женщины, сделанной в день заключения союза с её сыном, вынуждает уши восторженно развернуться, а хвост — задвигаться активнее. Со второго раза, бросив недовольный взгляд на вновь неосознанно отросшие когти, всё же удаётся потянуть зелёную трубку в нужную сторону. — Альё, Людочка? Да-да, всё с ним хорошо, вон играется с волками. Всё под моим контролем, к тому же знаешь поговорку — влюблённый волк уже не хищник, а они всей стаей от нашего мальчика без ума! Разумеется, мы вас всех ждём в гости, приезжайте, я раскрою чащу, сможете подъехать на машинах прямиком к дому. Нет-нет, звонить не нужно, я вас таких громких и весёлых за километры почувствую. Всё, ждём! — Они выехали? — его суженный, заметно раздавшийся в плечах, прибавивший как в росте, как и в весе, с ещё больше отросшими волосами, и с красным лицом от бега за и от хищников, останавливается на пороге, и Саша, недолго думая, спрыгивает с налёженного места прямо ему в руки. Конечно же Олег его легко ловит. — Выезжают. Давайте, мои хищники, обратно в чащу, не хочу, чтоб вы совсем к людям привыкали, одного человека круглосуточно нам всем хватит, — Хранитель, махнув рукой в сторону деревянных низких ворот, с громких хрустом раскрывает их в стороны, и вся стая, уже приученная к этому сигнала, тут же уносится в дремучую чащу. Правда, перед этим каждый из них, начиная от старых и больных и заканчивая вожаком, потёрся мордой от старые замызганные штаны Олега, отдавая ему тем самым честь. Ох, его лицо было настолько довольным, что Саша даже не удержался от закатывания глаз. Олег, заприметив его реакцию, тихо засмеялся ему в шею и посмотрел после этого фирменным «щенячьими глазками», на которые Хранитель так и не научился не вестись. Не очень-то и старался научиться. — Если влюблённый волк уже не хищник, то что насчёт влюблённого Хранителя леса? — М-м-м, пожалуй, влюблённый Хранитель в своём человеке будет видеть свою маленькую Вселенную, — ладонь ложится на ещё неровно вздымающуюся голую грудь, на которой с годами растительность разрослась ещё пышнее, и пальцы с удовольствием зарываются в растительность. Ответный взгляд, хитрый, но не скрывающий и капли безграничного обожания к одному конкретному человека вынуждают Олега чуть запнуться о собственные ноги. Саша, воспользовавшийся этой заминкой, мигом спрыгивает с ослабевших рук и теперь уже приваливается к своему человеку приставучей кошкой, игриво прикусывая его левую мочку. — Значит ли это, что… — Что ты — моё маленькое всё? Определённо, Ле-Ле, а теперь марш наполнять детский бассейн, где мои кабачки будут веселиться? — А ведь когда-то они были моими! — Олег, уже покраснев по другой причине, прижимает Сашу к себе ещё ближе, обнимая за талию так крепко, что даже сформировавшиеся рёбра хрустят, и Хранитель на это лишь мурчит громче и осторожно проводит шершавым языком по чужой солёной шее. — А ты сам говорил при бракосочетании, что всё твоё становится моим, значит, и племянники твои стали моими, и руки твои — мои, и… — Всё-всё-всё, не продолжай, лучше подари мне ещё один поцелуй перед бравым боем с колодцем и коромыслом. — Так уж и быть, но, если ты снова сам себя им ударишь по затылку, я тебя жалеть… Поцелуй всё же происходит. Трепетный, неторопливый, выбивающий почву из-под уже у обоих, ласковый и хранящий в себе десятки, сотни совместных воспоминаний. Олег отстраняется первым, и тут же принимается обнимать родное расплывшееся с удовлетворённой ухмылке лицо ладонями. — Безусловно ж будеши. — Куда ж убуду.