Пикник

Леви сидел на поваленном бревне, задумчиво вглядываясь в линию горизонта. Вокруг него лес наполнялся жизнью: птицы перекликались в кронах деревьев, у воды квакали лягушки, а редкие всплески выдавали присутствие рыб, поднимающихся за глотком воздуха. Вдалеке доносился приглушенный смех и звон бутылок — очевидно, другие отдыхающие наслаждались природой. На руку сел комар. Леви уже занес руку, чтобы его прихлопнуть. О, нет, комары ему не страшны. Они не будут его кусать. Принюхаются своими носиками-иголочками, потопчутся в непонимании на месте, и улетят искать следующую жертву. Но Леви просто не любил букашек, любых. Вызывали они в нем какое-то омерзение своими лапками и мельтешением. От хладнокровного убийства его остановил вскрик Ханджи: — Стой, не убивай его! Ты что! Леви поднял на нее вопросительный взгляд. Она торопливо пояснила, прогоняя комара с его руки: — Это же братья наши меньшие! Пусть себе летит. Эта женщина умела удивлять. Даже такого флегматичного и многое повидавшего за свои столетия вампира, как Леви. Впрочем, это был не первый сюрприз от Ханджи за сегодняшний день. Вся эта вылазка на природу, в глушь, где даже мобильная связь не ловила, была задумана ради того, чтобы поохотиться без лишних свидетелей. Найти отдыхающих горожан, решивших выбраться на шашлыки или рыбалку, а затем, под покровом ночи, напасть на их лагерь и насытиться. Или устроить своеобразные "голодные игры" в лесу... Всё зависело от настроения. Избавляться от тел в таких условиях было проще простого. Не нужно было терпеть запах химикатов Ханджи, возиться с застывшей кровью, пачкаясь с ног до головы, как бы аккуратно ни старался действовать. Как же было легче пару сотен лет назад... Поймал, укусил, прикопал. Но прогресс не стоит на месте, мать его. Леви сначала отказался от заманчивого предложения пикника на природе, когда Ханджи позвонила Эрвину. Она даже не удосужилась уточнить, рядом ли Леви, будто и без того знала — он всегда где-то поблизости. Без предисловий, на одном дыхании, с вечным энтузиазмом в голосе, она заявила: — Завтра в девять утра! Я, и вы оба, едем на природу! С ночёвкой! Эрвин едва заметно улыбнулся, будто мысленно уже представил весь поход — со всеми его плюсами, минусами и... потенциальной добычей. Он протянул Леви тёплую кружку с утренней кровью и, заметив на его лице зарождающееся «нет», спокойно и почти буднично произнёс: — Поехали. Всё равно у нас нет планов на выходные. Леви кивнул. Просто. Словно между ними давно не требовалось слов для принятия решений. Хотя уже через пару часов, когда они судорожно искали, где раздобыть палатку — ни у одного из них не оказалось даже намёка на туристическое снаряжение, — он успел пожалеть о своём «да». Так чем же удивила Ханджи? Во-первых, она неожиданно отказалась от предложения Эрвина заехать за ней. Сказала, что доберётся сама. Легко, без объяснений. Что уже само по себе было… тревожно. Ханджи была из тех, кто всегда использовал любую возможность посидеть рядом, поболтать в дороге, покрутить музыку погромче. А тут — молчаливая самостоятельность. А во-вторых… Во-вторых, она пришла не одна. А с человеком. Леви в тот момент помогал Эрвину ставить палатку, лениво забивая колышки в сухую землю, когда почувствовал её приближение. Запах Ханджи был ему знаком — холодный, с металлическими нотками, будто смесь реактивов и вечернего дождя. Но теперь его дополнял ещё один запах — живой, тёплый, с примесью чего-то… вызывающего жажду. Кровь. Он резко обернулся, хмурясь. Из-за кустов, весело треща о чём-то, показалась Ханджи. Рядом с ней шел парень — живой, человеческий, с сияющими глазами и открытой улыбкой, будто он вообще не замечал, куда попал. Чужак. Леви внутренне вздрогнул. Инстинкты проснулись мгновенно: десны заныли, внутри всё сжалось. Их укромное, почти ритуальное уединение было нарушено. Как если бы в старый замок посреди ночи ворвался кто-то, кто даже не знает, что здесь давно уже никто не спит. Он уже собирался сказать что-то резкое, или хотя бы шагнуть вперёд, как вдруг почувствовал легкое касание к запястью. Эрвин. Тонкое, уверенное движение — почти незаметный жест, но для Леви он был громче слов. Не сейчас. Подождём. Я тоже почувствовал. И Леви замер. Прислушиваясь. Принюхиваясь. И внимательно разглядывая этого незнакомца, который вдруг стал частью их тщательно отгороженного мира. Ханджи, как обычно — неутомимая, полная энергии, будто вовсе не ночное создание, а существо, питающееся солнечным светом, — бодро вышла на край их небольшой лесной опушки. За плечами у неё висел рюкзак, размером почти с неё саму. Позади неё, с трудом переступая через корни и запыхавшись, тащился парень. Совершенно обычный, смертный, теплый — и явно неподготовленный к таким марш-броскам. — Даже не думай, Леви! — Выкрикнула она весело, заметив выражение его лица. — Он со мной! Я уже отсюда вижу твои зубки! Леви замер на месте, глядя на них как на вторжение. Бровь дернулась вверх. Он медленно скрестил руки на груди, будто запер на замок своё возмущение, но глаза… глаза цеплялись за незнакомца с такой же силой, с какой хищник прикидывает, сколько в добыче крови. Парень выглядел моложе Ханджи — даже если бы она не была вампиром. В нём было что-то слишком живое, слишком мягкое для их мрачной, затхлой от древности компании. Они подошли ближе, и в этот момент палатка, над которой Леви с Эрвином колдовали добрых десять минут, вдруг рухнула. Один из колышков вылетел из земли и со зловещей точностью врезался Эрвину в бедро. Тот не издал ни звука, только сжал губы и тихо шикнул. Глаза налились алым, а клыки мелькнули в уголках губ. Он тоже был напряжён. — Тише, тише, ребятки! Что вы как не родные? — Засмеялась Ханджи, весело сбрасывая рюкзак на землю с глухим стуком. — Это Моблит. Мой парень. И есть его нельзя. Леви от неожиданности чуть приоткрыл рот. Он даже не попытался скрыть изумление. Парень? Отношения? С человеком? У него не укладывалось в голове. Человека можно было представить рядом — временно, как источник пищи, может, как спутника на одну ночь. Долгоиграющий банк крови. Но не… партнёр. Это ведь хлопотно. Это ведь опасно. Это ведь… Безумие. И всё же — Ханджи светилась. А человек, Моблит, хоть и запыхался, но смотрел на неё так, будто ничего не боялся. И, возможно, он и правда пока не понимал, в какую именно яму прыгнул добровольно. Да что уж там Леви — даже Эрвин выглядел ошарашенным. А это, без сомнений, было настоящим событием: выбить Эрвина Смита из равновесия удавалось примерно так же часто, как солнечное затмение случается над одним и тем же местом дважды в год. И всё же — брови его приподнялись, взгляд на мгновение стал рассеянным, будто он пытался сложить эту странную картину в своей голове. Но, как всегда, первым взял себя в руки. Быстро отмел эмоции, стряхнул с шорт оставленную колышком землю c травинками и, нахмурившись, спросил: — Ты хочешь сказать, он… твой фамильяр? Ханджи засмеялась так, будто он только что пошутил. Этот ее смех всегда звучал слишком громко для вампира, слишком живо — как будто она и не умерла когда-то, а просто перешла на другой режим существования. — Боже, Эрвин… — Проговорила она сквозь смех. — Какой же ты старомодный! Нет, он не фамильяр. Я же сказала — он мой парень. У нас отношения. От-но-ше-ни-я. — Проговорила с подчеркнутым удовольствием, будто само слово доставляло ей особую радость. Она уже стояла на коленях у рюкзака, небрежно расстегивая застёжки, роясь в содержимом и при этом ухмыляясь, как кот, прижимающий к лапам неожиданно доверчивого воробья. — Не только же вам, голубки, целоваться после ужинов. — Добавила она невинным тоном, бросив лукавый взгляд сначала на Леви, потом на Эрвина. Леви скривился, будто выпил протухшей крови. Он прекрасно помнил ту охоту. Слишком хорошо. Как они с Эрвином расслабились, позволили себе отвлечься друг на друга, слишком рано, не дождавшись момента, когда охота действительно закончена. Они насытились — кровь всё ещё тёплая во рту, пульс добычи только что стих. И вдруг — как по команде — Эрвин, сдержанный, всегда собранный Эрвин, резко подхватил его под бёдра и прижал к дереву. Горячие поцелуи, язык, скользящий по губам, собирающий остатки крови, их дыхание смешалось, руки крепко держали — и мыслей уже не было. И они действительно не думали. Ни о том, где находятся, ни о том, что с ними была Ханджи. А это — ошибка. Серьёзная. Контроль, контроль и ещё раз контроль — Леви знал это лучше всех. Но тогда... тогда хотелось только одного. Продолжать. Ханджи тогда возникла рядом с ними так близко, что почти стала третьим участником. Поправила очки окровавленной рукой, оставляя красный след на переносице и громко, словно хотела напугать (ну да, вампиров), возмутилась: — Мальчики, я не против зрелищ, и даже могла бы присоединиться, но нам надо ещё убрать за собой! Эрвин застыл на секунду. Его губы всё ещё прикусывали нижнюю губу Леви. Потом он медленно выдохнул, отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и, не глядя на Ханджи, просто кивнул. Позже, когда ночь закончилась и кровь остыла, когда они остались наедине, без свидетелей и отвлекающих вампирш, Эрвин сказал негромко, почти шёпотом: — Третий — лишний. Леви лишь кивнул в ответ. Без слов. С тех пор они были осторожнее. Охотились вдвоём. Или держались на расстоянии, если были не одни. Ни намёка на близость. Ни малейшего риска потерять контроль. Парень… Человек. Моблит. Стоял как вкопанный, будто его захлестнула волна ледяного страха. Два прожигающих взгляда — холодных, хищных, немигающих — буквально прижали его к месту. Он явно чувствовал их кожей, костями, сердцем. Пытался держаться, но его выдавали мелкие движения: мялся с ноги на ногу, цеплялся пальцами за лямку тяжёлого рюкзака, бледнел с каждым мгновением. Запах страха плыл в воздухе, горячий, почти сладкий. Ханджи, не теряющая ни бодрости, ни энтузиазма, хлопнула его по плечу так, что Моблит едва не потерял равновесие, зашатался и шагнул в сторону, чтобы не упасть. — Знакомься! — Весело провозгласила она. — Этот хмурый и зубастый — Леви. А тот бровастый и тоже зубастый — Эрвин. Они такие же, как я. Ну, я тебе уже рассказывала. Моблит наконец решился сбросить рюкзак — с глухим стуком тот упал на траву. И, собравшись с духом, шагнул к Леви и неуверенно протянул руку. — П-приятно познакомиться. Моблит. Леви, не двигаясь, смерил его взглядом. Серьёзно? Рукопожатие? Он дрожит, как кролик на открытом поле. Сердце в груди стучит так отчаянно, что Леви не напрягаясь слышит каждый удар — быстрый, прерывистый, почти панический. Он уже почти чувствует вкус этой крови. Тёплой, пугающе живой. И пот… Господи, как же он потеет. Вампиры потеют, когда голодны. Становятся более человечными. Ханджи глянула на Леви с укоризной. И он, раздражённо закатив глаза, нехотя пожал потную ладонь. Моблит облегчённо улыбнулся, будто прошёл через ад и выжил. Затем он повернулся к Эрвину — тот стоял, выпрямившись, величественный, с лёгкой полуулыбкой на губах. Он протянул руку первым. Жест вежливый, даже дружелюбный. Но в этой улыбке… была хищная тень. Холодная угроза под маской гостеприимства. Леви не сдержал ухмылки, а Моблит побледнел ещё больше. Губы посерели. И, возможно, в его тёмных волосах сверкнула первая седина. — Ну что стоим-то? Давайте уже палатки ставить! Солнце печёт неимоверно! — Весело воскликнула Ханджи, будто не чувствовала напряжение на их полянке, и хлопнула в ладони. С этим Леви, к своему удивлению, был полностью согласен. Уж если в чём и не поспоришь — так это в том, как нещадно жарило солнце. Взглянув на небо, он прищурился — безоблачное, ослепительное, оно словно нарочно жгло всё вокруг, тянуло силы. Было всего одиннадцать утра, а ощущалось, будто полдень в разгаре. И если он — вампир — ощущал этот жар, значит, дело действительно дрянь. Солнце уже начало вытягивать из него энергию, медленно, но неумолимо. Он чувствовал, как кожа становится чуточку более уязвимой, мышцы — вялыми, а раздражение нарастает, будто кто-то неумело играет на натянутых нервах. А это значит только одно. Либо срочно найти тень и спрятаться от этого светлого безумия, либо… Моблит, с его сбивчивым пульсом, пахнущий страхом и потом, может в ближайшем будущем стать чем-то гораздо более полезным. Например, перекусом. Леви скользнул по нему взглядом. Не то чтобы он собирался, конечно. Но если Моблит и дальше будет так активно распространять феромоны паники, то кто знает… Со второго раза палатка всё-таки встала как надо. Без перекоса, не заваливаясь на бок, не грозясь сложиться от первого же порыва ветра. Леви сдвинул брови, оглядывая результат. Более-менее. На сегодня — сойдёт. Едва они с Эрвином справились со своей частью, Ханджи, закончив с Моблитом установку второй палатки, тут же схватила его за руку и потащила в сторону реки. — Жара адская! Пошли купаться, пока не сварились! — Прокричала она, даже не оборачиваясь. Леви краем уха уловил их короткий диалог, затухающий на ходу: — А... твои друзья? Может, их тоже... — Эти двое? — Ханджи весело фыркнула. — Занудные женатики. Не пойдут. Пошли уже! Скрылись за деревьями, оставив за собой шлейф весёлого хохота. Леви остался сидеть в тени, наблюдая издалека. Хмыкнул. Ему, в отличие от неё, была не по душе идея барахтаться в мутноватой речной воде среди веток и комаров. Река лениво переливалась под солнцем, отражая слепящий свет, от которого уже начинала болеть голова. Но его взгляд был прикован не к воде, а к двум фигурам у берега. Ханджи с лёгкостью сбрасывала с себя всю усталость: то убегала, громко смеясь, от бредущего за ней Моблита, то вдруг ныряла — резко, без предупреждения. И потом не всплывала. Секунды тянулись долго, слишком долго. Леви почти чувствовал, как напрягся парень, как замер, а затем, глядя в воду, растерянно позвал: — Ханджи? Где ты? Эй, ты чего… Озирался, шагнул в воду по колено, будто собирался броситься за ней, если не появится. И в этот момент она вынырнула за его спиной, с довольной ухмылкой и водорослями в волосах, захохотала, схватила его за плечи. Он дёрнулся, едва не поскользнулся, а она всё смеялась, счастливая, как ребёнок. Леви наблюдал за ними с каким-то странным чувством. Это выглядело… живым. Слишком живым. Почти чужим. Словно с другого берега, не только в буквальном смысле. Леви почувствовал, как что-то лёгкое и мягкое упало ему на голову. Панамка. — Не хочешь в палатке от солнца укрыться? — Эрвин, тихо усевшись на бревно рядом, произнёс это с такой интонацией, как будто заботился о нём. — В тени терпимо. — Ответил Леви, не двигаясь с места. Но панамку не снял, поправил только. — Тебе не кажется, она слишком человечной? — Леви кивнул в сторону Ханджи, выходившей из воды. Эрвин немного задумался, пожав плечами. — Возраст, наверное. О, она вовсе не была младше них. Леви удивился, когда Эрвин как-то между делом заметил, что Ханджи старше их обоих. Он тогда нахмурился — откуда, мол, ты знаешь, сколько мне лет? Но, как ни странно, не задал этот вопрос вслух. Эрвин, как всегда, просто знал. На вид Ханджи он бы дал максимум лет сто — и то с натяжкой. Вечно живая, слишком эмоциональная, слишком… человечная. Она легко находила общий язык с людьми, могла смеяться над их шутками, вникать в их проблемы. Иногда даже защищала их. А теперь — вот, пожалуйста — ещё и завела с одним из них отношения. Леви всё это казалось странным. Словно она нарочно отказывалась быть тем, кем была. Или же — и это пугало его сильнее — она просто приняла свою природу, и человечность для неё была выбором, а не слабостью. — У неё действительно отношения с человеком? — Леви нахмурился, понизив голос. — Ты не почувствовал на нём метки фамильяра? Я, честно говоря, не успел. Слишком охуел. — Нет. — Спокойно ответил Эрвин. — На нём только её... физиология. — Фу. — Коротко отозвался Леви, морщась. — Свежая, между прочим. Возможно, успели в лесу. Или в машине. — Боже, Эрвин, без подробностей. — С отвращением буркнул Леви. Эрвин тихо рассмеялся. В его голосе звучала теплая насмешка, почти добродушная. И вдруг он без предупреждения шлёпнул Леви по бедру. — Ты чё творишь? — Леви нахмурился, но не отодвинулся. — При свете белого дня руки распускаешь? — Комар. — Невозмутимо сказал Эрвин. — Это же братья наши меньшие. — Процедил Леви с издевкой. — Что? — Эрвин чуть приподнял бровь, с интересом покосившись на него. — Я думал, ты не любишь насекомых. — Да это Ханджи недавно так сказала. Не дала мне комара прихлопнуть. — Леви выдохнул, будто всё ещё не до конца веря в этот случай. А что вообще такое человечность? Сочувствовать тем, кого убиваешь? Леви забыл, когда в последний раз чувствовал хоть что-то подобное. Люди были едой — топливом, необходимым, чтобы не просто существовать, а жить. И, чего уж скрывать, в этом акте было что-то восхитительно первобытное: отпустить себя, позволить инстинктам взять вверх, почувствовать вкус жизни — в самом буквальном смысле. Или человечность — это способность общаться с человеком, не стремясь его сожрать? Тогда, возможно, он и правда не совсем чудовище. Леви не кидался на первого встречного, умел держать себя в руках. Он работал среди людей, иногда даже обменивался с ними парой слов. Но не подпускал никого ближе, чем требовала необходимость. Слишком громкие, слишком навязчивые, слишком живые — они утомляли. А потом — становились ужином. До встречи с Эрвином он редко убивал. Избирательно, по нужде. Но Эрвин… Эрвин изменил всё. Он умел охотиться с изяществом, как будто устраивал театральную постановку: холодный расчёт, точные действия, ни одного следа. Леви позволил себе больше рядом с ним. С Эрвином он чувствовал себя не просто хищником. Он чувствовал себя живым. И пусть он мог бы списать это только на приток свежей, пьяняще тёплой крови, где-то в глубине он знал — дело было не только в этом. Может, человечность — это вот так, как сейчас: когда чьи-то сильные пальцы ложатся ему на плечо, а потом скользят к талии, прижимая ближе. Когда рядом тепло, тихо, спокойно. Когда не нужно ничего говорить, чтобы всё стало ясно. Вряд ли это и есть человечность. Но приятно. — Возможно, человечность — это не так уж и плохо. — Первым нарушил повисшую между ними тишину Эрвин. Леви фыркнул, не поворачивая головы, хотя уголок губ предательски дернулся вверх. — Ещё скажи, что можно обойтись без ночной охоты. Эрвин склонил голову ближе, почти касаясь макушки Леви. Его голос звучал спокойно, почти лениво, но в этом была какая-то особая мягкость: — Возможно. У нас с собой запас, да и у меня дома холодильник полный. А здесь... можно просто отдохнуть. Леви замер. Медленно, с лёгкой подозрительностью посмотрел на него снизу-вверх: — Ты же шутишь сейчас? В ответ — короткий, тихий смех. Эрвин чуть сильнее прижал его к себе. — Конечно. — Сказал он, и в этом «конечно» было всё: спокойствие, снисходительность и…  нежность? Леви выдохнул, качнув головой. У Эрвина был весьма своеобразный юмор. Особенно учитывая тот случай, когда они избавлялись от тела Зика на заводе. Вспомнив, Леви скривил губы, почти с теплотой. Тогда они молча, единогласно решили — тело отправится в печь. Самое логичное решение. Прекрасное даже. У Эрвина был доступ ко всем помещениям, а фильтры у печи работали так чисто, что не осталось ни запаха горящей плоти, ни следа. Перед тем как загрузить тело, Леви опустился на колено и пощупал пульс. Не потому что сомневался — шея Зика была сломана без малейшего шанса. Это был акт, почти ритуал. Уважение к последнему моменту, пусть и к врагу. Эрвин в тот момент стоял рядом и смотрел молча, с полным пониманием. А когда огонь заплясал в маленьком смотровом окошке, он тихо произнёс: — Как символично, что мы живём в Петербурге. Леви бросил на него косой взгляд, не сразу уловив ход мысли. Эрвин слегка улыбнулся: — Расчленинград. На это Леви фыркнул и, к своему удивлению, улыбнулся. Юмор у Эрвина был специфичный, местами чернее самой крови. Но… ему это нравилось. Как и многое другое в этом человеке. Или вампире. Или… в чём бы он теперь ни состоял. А может, остатки человечности — это то, что случается после очередной кровавой бани? Когда они, вчетвером, промокшие от ночной росы и крови, вваливаются в квартиру Ханджи. Швыряют по углам окровавленные шмотки, кто-то ставит чайник, кто-то включает музыку, и в комнате разливается тепло, словно всё произошедшее — просто приятный сон. Леви почти не участвует в разговоре. Сидит под боком Эрвина, поджав ногу, слушает, как Ханджи спорит с Майком о пропорциях соуса к мясу. Или человечность, это то, как Моблит носится за Ханджи, накидывая на нее полотенце после речки, чтобы солнце не начало жечь кожу сильнее от воды? Моблит, этот смертный, таскает за Ханджи сумки, отбирает у неё шампуры, уверенный, что делает что-то полезное — хоть знает, что она сильнее. Намного. Но она позволяет. Улыбается. Не оскалом — настоящей, мягкой улыбкой. Такой, какой люди улыбаются только тем, кого действительно любят. Леви всё это видит. Запоминает. Не признается, но внутри что-то теплеет. Возможно, человечность — это не сочувствие и не жалость. Это быть рядом. Не рычать. Не отталкивать. Не убивать, когда не голоден. Если так — значит, с Эрвином, самым опасным вампиром, которого он знал, она начала возвращаться. Медленно. Тихо. Без пафоса. Эрвин сидит рядом. Молчит. Только ладонь его тёплая, уверенная, время от времени скользит по боку Леви. Не требуя ничего, просто напоминая — ты не один. Когда небо полностью перешло на сторону ночи, наполнив лес глубокими тенями и размытым серебром звёзд, Эрвин, спокойно, будто и впрямь не было никакого подвоха, ушёл в сторону соседнего лагеря. «Соль одолжить», — сказал он спокойно, но глаза выдавали предвкушение охоты. Леви знал, что дело не в соли, а в привычке держать всё под контролем. Осматривать территорию, оценивать риски, считывать угрозы. Особенно сейчас, когда в их кругу появился человек. Леви остался сидеть у костра. Его пламя лениво облизывало ветки, испуская потрескивающие искры. Где-то рядом стрекотали сверчки, ритмично, навязчиво, как пульс в венах. Моблит шуршал в палатке, возясь со спальниками, готовясь ко сну. Ханджи устроилась рядом, поджав под себя ноги и обняв колени. От неё пахло дымом, мхом и речкой. Леви молчал какое-то время, просто слушая, как ночь поглощает остатки дневной суеты. Но вопрос, крутившийся в голове с самого прибытия Моблита, не дал ему удержаться. — Почему человек? — Спросил он, не глядя на неё. Ханджи сразу поняла, о чём он. Даже не удивилась. Только улыбнулась чуть печально. — А почему нет? — Он смертный. — Сухо отметил Леви, будто выносил приговор. — В этом его прелесть. — Мягко ответила она, глядя в огонь. — Он горит быстро, но ярко. Я смотрела, как горят наши, веками. И знаешь… иногда это просто тлеющие угли. А в нём — искра. Леви фыркнул. Закатил глаза, откинувшись спиной на ствол поваленного дерева. — Ты слишком человечна для вампира. Ханджи рассмеялась. Не громко, не вызывающе. — А ты разве нет? — Нет. Он был уверен. Почти. Она посмотрела на него — впервые за вечер по-настоящему. В её взгляде было что-то глубже крови, старше времени. Как будто она прожила уже слишком много и всё ещё пыталась держаться за остатки себя. — Ошибаешься. — Сказала она мягко. — Ты питаешься, Леви. Убиваешь, если надо. Но заботишься. Больше, чем хочешь признать. Иначе не смотрел бы на Эрвина так, будто хочешь вцепиться в него зубами и одновременно спрятать от всего мира. Он напрягся, но ничего не сказал. Ханджи улыбнулась, снова глядя в костёр. — Это не слабость. Просто не все из нас растеряли свою человечность. И это не делает тебя хуже. Это делает тебя живым. Секунда — и снова тишина. Лишь треск веток в огне и дыхание ночного леса. Леви не спорил. И где-то в глубине груди — там, где уже давно не было сердца — что-то мягко кольнуло. Возможно, от слов. Возможно — от того, что он в них поверил. Ханджи глянула на него исподлобья и усмехнулась, чуть касаясь плечом. — Не бойся чувств. Даже если они ведут к смертным. Даже если ведут к другому вампиру. Мы не такие уж разные, Леви. Мы все чего-то боимся. Я — забыть, ты — потерять. Леви резко повернул голову, но не успел ничего сказать — она продолжила, спокойно, не оставляя ему ни шанса на протест: — А главное — как Эрвин смотрит на тебя. Особенно на охоте. Он ведь всегда держит тебя в поле зрения, ты замечал? Леви сжал челюсть, не отвечая. Замечал. — Я — да. — Продолжила Ханджи. — Он будто считывает, всё ли с тобой в порядке. Даже когда у самого кровь на губах и сердце бешено колотится от добычи. Его взгляд всё равно на тебе. Чуть в сторону — и сразу возвращается. Пламя костра качнулось, отразившись в её стеклах очков. Она перевела взгляд на Леви, мягкий, сочувственный, и добавила: — Это не просто инстинкт. Это не просто привычка напарника. Он не следит за тобой. Он заботится в ответ. Даже если ты достаточно стар и силен для того, чтобы тебе этого не требовалось. Леви отвёл взгляд. Внутри всё сжалось, защемило, словно эти слова отозвались там, куда он никогда никого не пускал. Он не был готов. Ни к признанию, ни к пониманию. Ханджи больше ничего не сказала. Просто наклонилась, взяла щепку и осторожно подбросила её в огонь. Пламя вспыхнуло ярче. Леви слушал стрекотание сверчков, шелест листвы, шум реки вдали… и вдруг уловил движение. Едва заметное — как будто воздух чуть сжался, как будто деревья на секунду прижались ближе друг к другу. Эрвин вернулся. Бесшумно, как всегда. Ни треснувшей ветки, ни хруста — просто внезапное ощущение присутствия, запаха, сдержанной силы. Он появился из темноты, точно вырос из неё, с едва уловимой улыбкой на губах и лёгкой хрипотцой в голосе. — В соседнем лагере уже почти все спят. — Негромко сказал он, опускаясь у костра рядом с Леви. — Через полчаса можем выдвигаться. Охота начиналась задолго до первого укуса. Леви шёл по тропе почти бесшумно, но каждый его шаг отзывался в теле вибрацией нетерпения. Воздух дрожал, насыщенный запахом живой крови — пьянящим, вызывающим, почти неприличным. Он чувствовал её — под землёй, в траве, в спёртом дыхании спящих людей. В каждом вздохе — пульс, в каждом биении сердца — зов. Тело отзывалось на этот зов, как натянутая тетива. Острые чувства — слух, зрение, обоняние — обострились до предела. Он различал, как точно щёлкают суставы у мужчины, когда тот переворачивается во сне. Слышал, как девушка скрипнула зубами. Пахло потом, хвоей, остатками еды. И под всем этим — кровь. Тёплая. Сладкая. Слишком близко. Он подумал, что Эрвин был прав. Уговаривая его поехать, тащить себя в эту глушь. Леви тогда скривился, но теперь… теперь он чувствовал, как именно здесь всё становилось острее. Каждый звук. Каждый запах. Даже собственное дыхание — чуть более глубокое, чуть более хищное. Инстинкты будто сбросили с себя городской налёт, сорвали поводки. В крови вибрация, в мышцах — нетерпение, в зрачках — голод. Как будто в обыденной жизни он не вампир, а здесь — настоящий. Целостный. И всё это — в абсолютной тишине леса, где даже ветер шепчет медленно, будто затаив дыхание перед охотой. Он чувствовал, как всё вокруг подталкивает его — к движению, к прыжку, к укусу. Слишком легко быть собой здесь, среди сырой земли и ночной живности, когда нет людей с их лампами, асфальтом и назойливыми сердцами, кричащими сквозь бетон. Только природа. И кровь. И Эрвин. Леви бросил взгляд в его сторону. И подумал снова: да, ты был прав. В этом диком, чуждом спокойствии было нечто пугающе притягательное. Здесь их хищность не была проклятьем — только сутью. Он чувствовал его. Не глазами — спиной. Не ушами — кожей. Как будто между ними всегда была натянутая нить, тонкая и неразрывная, и сейчас она дрожала, отзывалась в рёбрах легким эхом. Эрвин двигался чуть поодаль, бесшумен, сосредоточен, но Леви знал каждую его тень, каждый шаг, каждый вдох. Он мог бы определить, как тот сжал пальцы — крепко, как всегда перед прыжком. Мог бы сказать, что сейчас Эрвин смотрит на него, даже не оглядываясь — просто знает. Даже сейчас, в охоте, когда разум притих, уступая место зверю внутри, Леви всё равно улавливал его. Тепло рядом. Вес его взгляда. Леви и сам этого хотел. Хотел чувствовать зверя внутри — и рядом с ним Эрвина, как свой единственный триггер, который либо остановит от безумия, напоминая кто он, либо наоборот – кем должен быть. Леви шагал чуть впереди, чувствуя, как все его тело отзывалось хищным предвкушением. Солнце за день вытянуло из него силы, кожа до сих пор зудела от его прикосновений, и теперь всё — от дыхания до пульса — подсказывало: пора восполнить. И всё же, в глубине напряжённого молчания, он подумал о ней. О Ханджи. О её странной двойственности. Днём — она весело плескалась у реки, щедро раздавая смех и поцелуи своему человечишке. Легкомысленная, солнечная, почти живая. А теперь — в её движениях не было и намёка на ту теплоту. Шла бесшумно, с хищной грацией, и Леви чувствовал, как пульс её рядом совпадает с его — точно так же ускоряется, когда неподалёку замирает чей-то человеческий вздох. Моблит остался у костра, и только на секунду в его глазах промелькнула тревога, прежде чем она махнула ему рукой и исчезла в темноте леса. Леви не понимал её. Не понимал, как можно носить на руках человека, а ночью спокойно убивать точно таких же, с той же кровью, тем же запахом страха и жизни. Соседний лагерь был совсем рядом — пятно света в темноте, несколько палаток, разложенные вещи, тихое посапывание уставших за день тел. Здесь всё дышало беззащитностью. И всё это звало. Эрвин скользнул первым, откинув край ближней палатки. Ханджи скользнула в соседнюю. Леви был за его спиной — бесшумный, сосредоточенный. Взгляды пересеклись, и этого было достаточно. Двое внутри — их добыча. Они вошли вместе. Внутри пахло нагретой тканью и сном. Человеческое тепло висело в воздухе, плотное, будто сладкий дым. На полу спали двое — мужчина и женщина, в беспокойном полусне, укрывшись лишь наполовину. Леви почувствовал, как всё его тело откликнулось. Будто кровь начала пульсировать быстрее, даже если давно уже не пульсирует. Нервы напряглись, мышцы налились тонкой дрожью. Всё было сосредоточено в одном — в предвкушении. Не охоты — ритуала. Наслаждения. Он замер на секунду, глядя на ближайшего. Молодой, мягкие черты лица, кожа светлая. Слишком просто. Леви пытался найти хоть тень сомнения в себе. Хоть малейшее раздражение, отголосок вины, что часто поднимается в новых вампирах в первые года. Или хоть любопытство, будто в чужой жизни есть что-то, достойное сожаления. Но — нет. Не было ничего. Ни сожаления. Ни сочувствия. Ни мыслей, что перед ним кто-то важный. Только тишина. Чистое, ясное знание: перед ним — пища. Слабая. Живая. Не осознающая. Беззащитная. В этот момент до него донёсся запах крови. Густой, насыщенный, как вино, он пробился сквозь воздух точно удар в грудь. Это был Эрвин. Он уже пил. И Леви почувствовал, как внутри всё дрогнуло, затрепетало, будто ему самому в глотку налили глоток раскалённого железа. Леви повернул голову. Глаза Эрвина сверкнули в темноте — красные, живые. Он смотрел на Леви. Как всегда. Как будто проверяя: рядом ли он. Все ли в порядке. И Леви наконец склонился к шее человека. Потому что никакая человечность не могла сравниться с тем, что он чувствовал сейчас. Ни с чем, кроме этих глаз.