Паш, признаешь, что без меня ты — никто?

Москва 86-го была слишком чужой. Прошло чуть меньше месяца с тех пор, как Паша застрял в Советском Союзе с тем, с кем меньше всего хотелось. С тем, к кому ненависть росла в геометрической прогрессии. С тем, кто каждый день по чуть-чуть что-то уничтожал в Паше. С тем, к кому со временем появились странные неправильно-правильные чувства. Паша не понимал, что происходит. Паша пытался сложить в голове хотя бы приблизительный пазл. Опрометчиво. Очень. Паша изо всех сил старался делать вид, что все в порядке. Что он все держал под контролем. Самому не смешно? Москва сегодня особенно дождливая. Тяжелые капли барабанили по подоконнику, а свистящий ветер вот-вот норовил выбить окна. Паша бесцельно валялся на не заправленной кровати, в комнате, которую любезно выделил ему Костенко. Оказывается, у него была довольно неплохая двушка практически в центре Москвы, которую, молодой он, приобрел еще в далеком 70-м году, когда бывал в Москве в командировках особенно часто. Обставлена она была скудно, ну, оно и понятно, он тут только ночевал, а все остальное время проводил на службе. Но мебель была дорогая, Паша это сразу заметил. Когда-то он был в доме у своего бывшего одноклассника, чей дед был какой-то важной шишкой, какой именно, Вершинин понятия не имел, но у них в квартире была примерно такая же старая мебель. В 2013-ом это было принято считать антиквариатом, а в 86-ом просто новой и дорогой мебелью. В голове у парня было слишком много вопросов и, кажется, ни одного ответа. Например, что произошло с прибором, что они вынуждены сейчас сидеть в СССР? Или как долго они пробудут здесь? Есть хотя бы какой-то план? А вдруг они здесь навсегда и придется привыкать жить так? — Паш! – строгий голос вырвал Вершинина из липких раздумий, и он, чуть не свалившись с кровати, резко вскочил и принялся ее заправлять. В доме капитана КГБ было железное правило — застилать постель как только встал. Видел бы Костенко комнату Паши в 2013-ом — с ума бы сошел. — Да? – запыхавшись и несколько быстрых раз проводя ладонью по покрывалу, чтобы сгладить все неровности, Паша вытянулся по струночке. Еще не хватало ладонь к голове приложить, покорно отдавая честь. Хотя, кто его знает, может и до этого дойдет. Военный же. — Спишь что ли? – Костенко прошел в комнату с высокими потолками и сразу почуял неладное. Паша весь какой-то дерганый, будто что-то в спешке старался закончить, стоял весь трясся и часто-часто дышал. Щеки покраснели. — Нет, давно встал уже. Сергей оценивающим взглядом окинул парнишку, подмечая, что румянец тому непозволительно идет. — Нехорошо врать старшим, Паш, вижу же, что второпях перед моим приходом заправил кровать кое-как, и щечки твои красные это подтверждают. Что, стыдно стало, что нарушил правило о котором я твержу каждый день? – твердым, четким голосом отчитал парня Сергей, и поддел пальцем криво висящий уголок светлого покрывала. Черт. Вот же душнила. Да как он вообще видел разницу: хорошо заправлена кровать или нет? А даже если и нет, то что здесь такого?! Доносить эти мысли Паша, конечно же, не стал. Влетит еще. Он и так должен быть благодарен за то, что его не вышвырнули за шкирку из квартиры, а великодушно позволили остаться. Вершнину до боли в сердце, до горьких слез не хотелось признавать, что он находился в самой паршивой ситуации, и его жизнь в буквальном смысле зависела от другого человека. От человека, который был сложным, с тяжелым характером, с жесткой военной дисциплиной, со своими устоями, порядками и... глубоким бархатистым голосом. Паша закусил губу и покраснел еще сильнее, слушая этот командирский тон, который вгонял его в краску. Сначала это бесило. Костенко постоянно его отчитывал по любому поводу. Этим самым голосом. Паша много злился, про себя матеря и проклиная капитана. А потом что-то щелкнуло в мозгу. И хотелось уже специально выводить Сергея на эмоции, наблюдать за тем, как выражение его лица приобретало изуверский вид. Такая игра забавляла и давала Паше слабую надежду на то, что он тоже мог как-то влиять на Сергея. Может что-то изменить, может тоже в нем что-то надломить. Но Вершинин прекрасно понимал, что эти мысли обманчивы. Громкое «Паша!» облило ушатом ледяной воды и Вершинин, дернувшись, на рефлексе попятился назад, падая на кровать. Теперь по-новой застилать. Зашибись. — Подумал бы, что ты что-то принял, если бы не контролировал каждый твой шаг, – с издевкой надавив на больное, произнес Костенко, подходя ближе. Румянец стал еще ярче, и Паша почувствовал как пылают щеки. Парень опустил голову, отворачивая ее в сторону. Задеть у Костенко получилось. Слышать это было до омерзения тяжело. — Глаза на меня, – ровным голосом скомандовал Сергей, поддевая подбородок парня указательным пальцем и поднимая блондинистую голову. Жарко. Слишком жарко. Это вообще нормально, что у Паши, кажется, температура поднималась от этого стального серого взгляда? Слюна скопилась во рту и стала липкой, вязкой. Невозможно проглотить и что-то сказать. А даже если и мог, Вершинин молчал бы. Не посмел бы что-то возразить или высказать мнение, которое сразу было бы раздавлено. — Очаровательный, – осматривая румяное лицо парня и отмечая, как учащенно тот дышит, словно возбуждаясь, Сергей пришел к выводу, что хотел бы обладать этим парнишкой. Во всех смыслах. — Даже слишком очаровательный. С парнями случайно не спал? Ты похож на такого, – коснувшись большим пальцем нижней губы и слегка надавив, Сергей обхватил чужой подбородок и сжал. Крепко. Чтобы нельзя было повернуть голову. — Нет, – смутившись, попытавшись сглотнуть, тихо просипел Паша. Во рту пересохло, дышать становилось все труднее. Сидеть вот так и смотреть в эти ледяные глаза — выше пашиных сил. Увидев этого мужчину в своем времени, Вершинин не обратил бы никакого внимания. Внешность — обычная, рост — ниже Паши примерно на пол головы. Но это все снаружи. Никакого интереса. А вот внутри... А внутри низкий голос, любящий отдавать приказы, стальной характер, офицерская выдержка, железная дисциплина и соблазнительная харизма. Желание податься вперед и просить, нет, умолять что-то с собой сделать было слишком высоким, что еще чуть-чуть и Паша бы... — Кровать по новой застилай и марш за мной, я долго ждать не собираюсь, – Пашу снова вырвали из своих мыслей, но на этот раз довольно унизительно. Пощечиной. — Ты меня плохо слышишь что ли? – взорвался Костенко, устав от такого рассеянного Паши и влепил ему вторую пощечину. Выглядел Вершинин как глупый щенок, который тупо хлопал глазами и понимал только «можно» и «нельзя». Иногда пропадал в каких-то своих мыслях. Сергей видел как Паша постепенно, но шел ко дну. Постепенно ломался. От бойкого пацана, который был еще и лидером в своей стайке друзей, не оставалось и следа. Понимал ли это сам Паша? Сергею нравилось перевоспитывать Пашу под себя. Этого мальчишку хотелось. Хотелось обладать его разумом, душой, телом. Хотелось в конечном счете сделать из него послушного щенка, который безукоризненно выполнял бы все, что скажет хозяин. Чувство власти опьяняло. И как же хорошо, что они остались в 86-ом. И как же хорошо, что Паша понятия не имел как нужно жить в советском мире. И как же хорошо, что вся его жизнь находилась в руках Сергея. Можно было вдоволь наиграться, катая мальчишку на эмоциональных качелях. — Знаешь что, Паш, а давай-ка ты сам как-нибудь, а? – меняя интонацию с жесткой на более развязную и ленивую, Костенко развернулся и направился к выходу из комнаты, — Собирай вещи и вали из моей квартиры. Куда — не знаю, мыслей у тебя в голове много — придумаешь. Издевательски ядовитый голос, кажется, уничтожил в Паше все живое. Как это «давай-ка сам»? — Сереж, ты чего?.. – Паша, встрепенувшись, подскочил с кровати и быстрым шагом подошел к Сергею, слабо схватившись за чужой локоть. — Сереж, я не смогу сам, я не знаю как тут... что тут... я не смогу... Да, Костенко верно подметил. Мыслей много, но все они никак не связаны между собой, а заняты только им же. И в этих мыслях уж точно не было гайда по выживанию в 86-ом году. Ощущение мерзкое. Холодное, слишком больное. Паша попросту не выживет в этом мире. Он не знает и не умеет. Ему всего, черт возьми, 18 лет. Костенко выжидающе молчал и без интереса наблюдал за пашиной нарастающей истерикой. Глаза того налились слезами, румянец был до того ярким, что казалось, у парнишки температура под 40, а худые пальцы нервозно теребили ткань чужой черной водолазки. Вершинин выглядел жалко и вместе с этим до одури восхитительно. Именно таким и хотел видеть его Сергей. Беспомощный и дергающий чужой локоть Вершинин нравился Костенко больше всего. — Сможешь, сможешь, – усмехнувшись и брезгливо отдирая чужую руку от своего локтя, Сергей собрался уходить, но пашина рука снова вцепилась в него. Кажется, даже сильнее, чем до этого. И откуда у этого пацана столько смелости? — Сереж, пожалуйста... Прости меня, пожалуйста, я не хотел. Не выгоняй меня, у меня в этом мире никого нет... кроме тебя, – шмыгнув носом, Паша опустил голову, держась за чужую руку как за спасательный круг. Было такое ощущение, что если отпустить, Вершинин тут же оказался бы в открытом море без малейшего шанса на выживание. Сергей был доволен. Это было даже проще, чем он думал. Заставить парнишку униженно извиняться без причины только чтобы его не выгнали. Окинув Пашу безразличным взглядом, Костенко вновь отцепил чужую руку и слегка оттолкнул парня в сторону, выходя из комнаты. Игра становилась все веселее и веселее. Хотелось узнать, на что Паша пойдет лишь бы не остаться на улице. — Сереж! – помчавшись за капитаном, Паша тысячу раз прокрутил в голове один и тот же сценарий: вот он стоит с мелкими пожитками за дверью, потом шляется по дождливой и серой Москве, потом его убивают, и в конце-концов его тело гниет в безымянной могиле. Нет, этого нельзя было допустить никаким образом. Он же действительно облажался. Слишком много думал, витал в облаках, пропустил момент, когда к нему обращались и заставил ждать. Нет, нужно было исправлять свое поведение. — Сережа, стой, пожалуйста, послушай, – голос надламывался из-за потока слез, который Вершинин старательно пытался сдерживать. Сергей прошел на просторную кухню, слыша позади себя отчаянные мольбы, а потом объявился и их источник. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, до такой степени Паша был напуган. Костенко сидел в кресле и пил черный кофе из белоснежной чашки, не обращая на Пашу никакого внимания. Будто бы его вообще здесь нет и никогда не было. Голова Вершинина была настолько забита ужасающими мыслями о его нахождении на советских улицах без еды, вещей и денег, что парень в отчаянии опустился на колени и устроил голову на чужом бедре, внимательным и встревоженным взглядом смотря на Костенко, жалобно сведя брови. Сергей сделал последний глоток остывшего напитка и поставил чашку на стол, игнорируя наличие блюдца. — Я не смогу один, – прошептал наконец Паша и пододвинулся ближе, чтобы между ними было минимальное расстояние. Ластясь о чужое бедро, жутко краснея, Паша не сводил глаз с изучающего строгого взгляда сверху. Тяжелая рука опустилась на светлые пшеничные волосы и сжала их в кулак, оттягивая. — Я так и думал, Паш. Признаешь, что без меня ты — никто? – Костенко произнес эти слова на удивление нежно. Соглашаться с этим — означало полностью подчинить себя другому человеку. В глубине души Паша понимал, что он бы справился, он бы наверняка что-то придумал и выжил. Он не привык сдаваться. Но с другой стороны… Когда есть кто-то сильный, кто точно знает как правильнее, как лучше, который взял на себя ответственность и полностью готов ее нести — так удобнее. Паше не нужно заботиться о том, что они будут есть, где взять деньги, как жить дальше в комфорте и в том уровне жизни, к которому он привык в 2013-ом, и который ему в общем-то давали и здесь — в 86-ом. Ему оставалось только хлопать глазами, кивать и выполнять то, что от него требовали. Это же легко. — Сереж, без тебя я — никто, – шмыгнув носом, Паша опустил взгляд вниз, на чужой пах. В голову пришла сумасшедшая мысль, которую Паша хотел оставить на потом, но… Вершинин потянулся вперед и принялся осыпать грубую ткань брюк мокрыми поцелуями. Подняв взгляд вверх, Паша всматривался в чужие почерневшие омуты. — Какой хороший мальчик, – разжав кулак и отпустив мягкие волосы, Костенко расставил ноги шире, начиная расстегивать тяжелую пряжку офицерского ремня. Пашу повело от такого хриплого голоса. Пашу повело еще с того момента, как он понял, что возбуждался от вида вот такого капитана. Вершинин, не прерывая зрительного контакта, помогал расстегивать ремень и, когда показалась крупная головка, парень обвил ее кольцом губ, проходясь языком. — Всегда бы был таким послушным, глядишь, и все живы были, – посмеиваясь, капитан погладил чужую щеку, слегка похлопывая по ней, наблюдая, как лицо парня наливалось краской. Вены на висках вздулись, а лоб покрылся испариной. Видимо, от старания. Паша старался сделать приятно насколько это возможно. Он понятия не имел как нужно было действовать, чтобы доставить удовольствие. Положился на интуицию и, судя по характерным хриплым стонам, интуиция справилась на отлично. Проходясь языком по всей длине, Паша незаметно для себя издал тихий скулеж, за что был одарен тихой, довольной усмешкой и поглаживаниями по волосам. Вдруг стало так приятно. Рука в волосах ощущалась так правильно, что Паша принялся стараться изо всех сил, вылизывая каждый миллиметр, каждую венку и активно работая языком. Член вошел в глотку особенно сильно, так сильно, что Паша зажмурился, и похлопал по чужим бедрам, резко отстраняясь и заходясь кашлем. Как же красиво Паша выглядел в этот момент. Мокрые растрепанные волосы, красное лицо и шея, яркие от слез глаза. И этот кашель. Настолько Паша старался выполнить свою работу на отлично, что не рассчитал и подавился. Костенко подался вперед и погладил по влажной щеке большим пальцем, а затем приблизившись, утянул в мокрый, развязный, властный поцелуй. Паша жалостливо застонал в чужие губы, сжимаясь всем телом. Мальчишка так отчаянно хотел получить похвалу и заветные слова «можешь оставаться», что забылся и попросту начал скулить от любого ласкового жеста в свою сторону. Пусть эта ласка и была лживой. — Какой же ты очаровательный, когда слушаешься, когда делаешь все, чтобы заслужить прощение, – прошептав в чужие губы, капитан поднялся с кресла и, притянув Пашу за волосы, снова насадил на свой член. Тот уперся прямо в глотку, от чего парень громко и протестующе застонал за что тут же получил пощечину. — Молчать, – отрезал Костенко, начиная вдалбливаться в чужое горло, держа голову парня обеими руками за виски. — Глаза на меня, – приказным тоном, не терпящим возражений. Вершинин поднял влажный осоловелый взгляд наверх и столкнулся с обжигающей похотью, с львиной агрессией и уничтожающей властью в серых глазах. Глотка ужасно саднила, когда в нее грубыми толчками вбивались и пользовались в свое удовольствие. Плевать. Он на все пойдет лишь бы выжить, лишь бы остаться в этой квартире в центре Москвы, лишь бы быть рядом с ним. — Руки за спину и чтоб не смел себя касаться, – очередной приказ выбил из Паши последние капли самоуважения, и он послушно сложил руки за спиной. Воздух был слишком горячим. Голова была готова разорваться, а грубые ладони сжимали виски с такой силой, будто вот-вот раздавят голову в своей хватке. Чужой член упирался в глотку, заставляя Пашу краснеть еще больше. Хотя больше уже было некуда. Шея покрылась бордовыми пятнами, уши пылали адовым пламенем, а уголки рта кровоточили. Хрипло зарычав, Костенко излился в глотку, выходя, и тут же закрывая ладонью чужой рот. — Если хотя бы капля окажется на полу, вылизывать языком будешь всю квартиру, это ясно? Кивок, если да, – процедил сквозь зубы капитан, надавливая ладонью сильнее. Вершинин закивал как китайский болванчик и что есть сил попытался проглотить чужое семя. Черт, слишком густо и вязко, слишком, слишком, слишком. — Вот и умничка. Голос такой нежный, такой нужный в этот момент и такой красивый. Паша закусил губу, вытирая рот тыльной стороной ладони и касаясь уголков рта. Кровь все еще шла. Теперь можно было расчитывать на то, что ему позволят остаться?