Journée d'amour

На вторник тринадцатого февраля, все синоптики, как один, прогнозировали в Санкт-Петербурге холодный дождь и сильный ветер. Но у погоды явно были другие планы. Пушистый снег начал идти еще поздно ночью, а к утру уже толстым слоем покрывал всю землю. Ветра же и вовсе не было. Ваня, облокотившись на спинку лавочки, мирно сопел, закрыв глаза. На улице еще было темно, а в коридорах тихо, и все это еще больше усыпляло. Школа начнет заполнятся людьми не меньше чем через полчаса, через это же время начнут включать свет в коридоре, так что это была отличная возможность доспать последнее. Почему-то, всегда получалось так, что он был в школе за час, а то и за полтора до начала занятий. Пущина всегда ставили в пример другим: мол молодец какой, живет далеко, а приезжает самым первым. Хотя он делал все это не специально, так само получалось: то вышел пораньше, то автобус слишком быстро приехал, то вообще родители, которым на работу к семи, соглашались его довезти. Редко бывало такое, чтобы он приходил прямо к уроку или вообще опаздывал. И спасибо доброму охраннику, что тот всегда его пускал, ибо просто стоять на улице такая себе перспектива, особенно зимой. Сон его, из за острого слуха, был достаточно чуткий, именно поэтому, услышав шаги из другого конца коридора, его как рукой сняло. Открыв глаза, Ваня взглянул на время в телефоне – 7:08. В это время обычно никто не приходил, так что шаги могли принадлежать либо охраннику, либо какому-то безумцу. Пущин слегка приподнялся, чтобы рассмотреть приближающегося. Фигура выглядела невероятно знакомо, но из-за того что света до сих пор не было, разглядеть точно Ваня не смог. А вот неизвестный явно его заметил и начал идти прямо к нему. – Так и знал что ты уже здесь, – прозвучал задорный голос. И только по нему Пущин смог распознать говорящего. – Саша! – он широко улыбнулся, – Ты что здесь забыл так рано? Пушкин присел рядом. Он был из тех людей, которые вечно опаздывают. Ваня не помнил ни одного раза, чтобы Саша пришел хотя бы за 5 минут до урока. Обычно он прибегал либо со звонком, либо задерживался. Иногда, получалось так, что Костя опаздывал вместе с ним: встретятся где-нибудь по дороге в школу, да и пойдут вразвалочку, обсуждая какую-нибудь новую игру. С Пушкинскими опозданиями пытались бороться: и замечания писали, и родителей вызывали, те в свою очередь пытались вразумить сына, но, увы, результатов ничего из этого не принесло. Саша просто не умел рассчитывать время, и встань он хоть за три часа до учебы, все равно в итоге опоздает. Да и не хотел он ничего с этим делать: вставать рано для него всегда пыткой было, и если приходилось выбирать: подольше поспать или прийти вовремя – Пушкин, не стесняясь, выбирал первое. Так что его появление в школе сейчас выглядело максимально странно. – Да я так подумал, – Саша почесал затылок, – ты тут всегда так рано один, скучаешь небось, и решил, что буду приходить тебя веселить, – он лучезарно улыбнулся, наблюдая за реакцией Пущина. Ваня лишь молча хлопал глазами. Сердце его, кажется, пропустило удар, а затем еще один. Саша здесь из-за него. Саша, на которого пытались повлиять все: учителя, родители, даже друзья порой, пришел на час раньше только ради Пущина. Эта мысль ударила в голову слишком резко и неожиданно. Ваня даже слегка отшатнулся. Чувства, которые уже очень долго тяготили его, и которые Пущин отчаянно пытался скрыть, так и норовили вырваться наружу. Вдруг захотелось обнять, прижаться, сказать о том, как сильно он благодарен Саше за все то, что он делал для него. Но Ваня не мог этого сделать. Мало ли что Пушкин о нем подумает? Конечно, они были невероятно близки, и он бы мог доверить Саше любую свою тайну, так же, как и Пушкин, мог доверить ему буквально все. Но об этих чувствах ему точно знать не стоит. Они могли испортить все, что Саша и Ваня так много лет строили. – Ваня, – Пушкин помахал рукой перед его глазами, – все нормально? – Да… – кивнул Пущин, выходя из своих мыслей, – Просто это так неожиданно. Ты же ведь никогда раньше звонка не приходил, – на лицо его вновь вернулась широкая улыбка. – Ради друга пришлось начать учиться вставать чуточку раньше – хихикнув, ответил Саша. Ваня в ответ посмеялся, а про себя подумал, что с Сашиной нерасторопностью ему пришлось встать далеко не «чуточку» раньше. – И что мы будем делать вдвоем? – А что ты делал до того, как я пришел? – Я планировал поспать до прихода Авдотьи Ивановны, – Пущин покачал головой, – но ты слегка нарушил мои планы, – он говорил без злобы, тепло улыбаясь. – Что ж… – задумчиво протянул Пушкин, – Вообще-то, я могу и не нарушать твоих планов, а наоборот помочь тебе с этим! – И как же? – посмеялся Ваня. – Я могу быть твой подушкой! – Подушкой? – это еще больше рассмешило Пущина, и он, ради приличия, пытался сдержать смех, прикрывая рот ладонью. – Не вижу ничего смешного! – закатил глаза Саша, – Не хочешь так и скажи, – он показательно отвернулся, вскинув голову. Ване даже показалось, что Пушкин смутился. Когда смех все таки отпустил, Пущин, понаблюдав за «обиженным» с широкой улыбкой, все-таки неуверенно опустил голову на чужое плечо, прикрыв глаза. – Разбудишь, когда Авдотья Ивановна придет. Саша не ответил. Но Ваня мог предположить, что тот кивнул. А так спать было действительно удобно.

***

Голос Авдотьи Ивановны был невероятно мелодичным. Настолько, что половина 10А, опустив головы на парты, мирно спала. Та, кажется, была и не против, учитывая то, что замечаний она никому не делала. Ваня, как прилежный ученик, очень старался держаться. Рядышком, уложив голову на локти, мирно сопел Саша. Пущин невольно засмотрелся на него. Внутри него вновь проснулось странное желание каким-то образом прикоснуться к Пушкину: растрепать волосы или по щеке погладить. Но он хотел сделать это не совсем по-дружески, и именно это останавливало его. А если быть точнее, останавливали его все те же навязчивые мысли о том, что Саша мог не правильно понять. Хоть ничего такого в таких действиях и не было, Ваню каждый раз съедала паранойя: а вдруг что то не то сказал? А вдруг что то не то сделал? А вдруг Саша о нем не так подумал? И так уже почти год. С того момента как начали появляться чувства, которые были в разы сильнее дружеских. Пущин покачал головой и почти через силу оторвал взгляд от друга, возвращая в тетрадь, где кроме «Class work» ничего за весь урок, так написано и не было. Авдотья Ивановна продолжала что-то объяснять на английском, но Ваня так и не смог выбраться из своих мыслей, чтобы понять о чем она говорит. Через несколько минут Пушкин, будто почувствовав что скоро будет звонок, медленно поднял голову с рук, поморщившись. Пущин хихикнул, вновь переведя взгляд на друга. Судя по его виду, спать на парте было не лучшим решением. – Доброе утро, – прошептал Ваня, все еще тихо посмеиваясь. – Не смешно, – хмуро отозвался Саша. – Если бы ты видел себя, тебе бы было бы смешно. – Легко говорить, когда сам отлично выспался на моем плече, – тихо сказал Пушкин и полез зачем то в пенал, так и не подняв взгляд на друга. А Ваня, кажется, самую малость покраснел. *** – И все-таки Лизон великолепная волейболистка – в последний момент мяч отбила! – Костя ходил по мужской раздевалке полуголым, продолжая восхвалять девушку. Он волейбол невероятно любил, а Браницкую, кажется, еще больше. Пущин, уже давно одетый, ждал, пока его нерасторопные друзья наконец переоденутся. Именно из-за Данзаса и Пушкина они всегда покидали раздевалку последними. Ваню это бесило, о чем он неоднократно говорил, но эти двое только головой кивали, а менять ничего не собирались, так что Пущин успел привыкнуть. – Ты не влюбился случаем в нашу Лизон? – с усмешкой спросил Саша, складывая форму в спортивную сумку. – То, что я восхищаюсь ей как волейболисткой, еще не значит, что я в нее влюблен! – выкрутился Костя – Даа? – протянул Пушкин, – А подписанная валентинка в твоем рюкзаке говорит совсем другое. – Ты лазил в моем рюкзаке?! – Ты сам попросил меня достать твою тетрадь по физике! – Саша, с широченной улыбкой, поднял руки, шутливо защищаясь, – И вообще, ты зачем ее сегодня притащил? Коробку с валентинками только завтра поставят. А если бы твое любовное послание увидел бы не я, а кто-нибудь другой? Ваня, тихо хихикая, молча наблюдал за представлением. Лицо Данзаса выражало ужас. И судя по раскрасневшемся щекам, написал он там что то действительно серьезное. – Да я случайно! Проспал, забегался, вот и подумал, что сегодня четырнадцатое уже! – Костя отвернулся под громкий смех Пушкина. – Ну ты даешь! – наконец послышался голос Пущина, – Я так и знал, что она тебе нравится! Данзас тяжело вздохнул и, кажется, хотел что то ответить, но промолчал, наконец начиная одеваться. Последняя физкультура закончилась уже как полчаса точно, а они только-только собирались покинуть раздевалку. Улица встретила белизной, от чего Ваня сразу сщурил глаза – слишком светло. Ветра до сих пор не было, а вот снег, хоть и небольшой, продолжал идти. Пущин искренне любил снег, особенно когда его было много. Каждый год радовался ему как ребенок! Была в снежной погоде своя успокаивающая такая атмосфера. Пущин вдохнул свежий, холодный воздух, остановился перед школой, и улыбнулся. – Вот, Ванька, и твоя любимая погода пришла – хмыкнул Костя. Вот он снег не любил точно. – Даа, – удовлетворенно протянул Ваня, – А давайте погуляем? Пока дожди снег не смыли! – Вань, мы это… – Саша почесал затылок и, словно провинившийся щенок, опустил глаза, – Мы с Костей к нему договорились пойти, в GTA поиграть хотели, а ты вроде говорил, что тебе такое не очень интересно... Ваня удивлено похлопал глазами. Все, что сейчас сказал Пушкин, звучало как глупая, лживая отговорка, и Пущин хотел сказать ему об этом, но не смог и слова выдавить, настолько было обидно, ведь они всегда все втроем делали. И гулять ходили, и в гости, даже иногда, когда учителя не видели, втроем за одну парту садились. А еще Пущин навязываться не любил -- сказано "вдвоем" – значит его, по идее, там быть не должно. – Ну ладно, – расстроенно вздохнув, ответил Ваня, – Тогда до завтра, – кивнув сам себе, он помахал рукой и направился к выходу из школьного двора.

***

– Он точно не поверил. – Да. – Еще и расстроился небось… – Саша, все это ради благого дела, – остановил переживания друга Костя. – Ради благого ли? – с сомнением в голосе спросил Саша – Боги, Пушкин, мы ведь это уже обсуждали! – Данзас устало развел руками, – Признание Ване – это более чем благое дело. Саша хотел сказать что то еще, но Костя, поднявшись со стула, покинул собственную комнату на несколько минут. Поэтому то, что Пушкин не сказал, начало вновь крутиться в его голове. Признаться в чувствах Ване он хотел уже давно. Но никак не подворачивалось «удобного», как он его называл, случая. Каждый раз Сашу съедали мысли о том, что Пущин просто его пошлет. А в самом худшем сценарии, Ваня просто разочаровано смотрит на него и говорит, что не ожидал такого от лучшего друга. Такой расклад событий, пугал больше любого другого. Ведь видеть в глазах Пущина что-то помимо счастья и радости -- уже было пыткой. Недавно, Саша решился рассказать Данзасу, в надежде поучить от него совет. Но Костя сам в любовных делах был плох, тоже боялся, что Лизон лишь посмеется над ним. Так и сидели они в своих страхах, пока не пришла Данзасу в голову отличная идея. Четырнадцатое февраля – день когда все признаются друг другу в любви или лобызаются на каждом шагу. Костя считал себя гением. Саша считал Костю идиотом. По его мнению это было не только банально, но еще и глупо: признаваться через бумажки. Но тогда Данзас предложил просто пойти и признаться Ване в любви словами, в живую. И в тот момент Пушкин понял всю прелесть признаний в любви по бумажкам. – Вот! – Костя зашел в комнату и бросил на стол розовую валентинку, – Я купил тебе тоже, чтобы ты точно не смог отмазаться. – И что мне в ней писать? «Ваня, я люблю тебя, давай встречаться»? – Саша тяжело вздохнул, – Это даже звучит ужасно. – Какой ты неоригинальный! Напиши туда какой-нибудь из своих стишков! – осенило Данзаса, – Ты же мне рассказывал, что просвещал Ване какие-то стихи, вот и напиши один из них! И подписывать не нужно будет – он сразу поймет, от кого это. На последнюю фразу Пушкин закатил глаза. Но идея действительно звучала неплохо и оригинально. – Это все, конечно, хорошо, – Саша поднялся с кровати и подошел к столу, – но маловата для стиха будет твоя валентинка, – он взял ее в руки и покрутил. – Ну ничего, – пожал плечами Костя и открыл ящик стола, – Сами сделаем. – Серьезно? Ты не забыл, откуда у нас с тобой руки растут? – Не обобщай.

***

Утро четырнадцатого февраля почти не отличалось от утра тринадцатого. Снег мелкими хлопьями до сих пор срывался с небес, а ветер был едва ощутимым. Ваня, вновь пришедший слишком уж рано, сидел на той же лавочке, прикрыв глаза. Но сон на этот раз не шел. Даже не смотря на вчерашнюю обиду, он надеялся, что Саша опять придет пораньше ради него, что они снова поговорят о чем-нибудь бессмысленном, а потом, Пущин сможет блаженно поспать на Пушкинском плече. Так Ваня и просидел в ожидании, почти каждую секунду проверяя время на экране телефона. В 7:34 пришел Василий Андреевич, чтобы открыть кабинет. Сидеть дальше на скамейке Пущин смысла не видел и с тяжелым вздохом вошел в кабинет с остальными пришедшими одноклассниками.

***

В кабинет бегло стучат. Василий Андреевич, который секунду назад рассказывал что-то о «Войне и мире», замолчав, направил недовольный взгляд на открывшуюся дверь. – Доброе утро, Василий Андреевич! – лучезарно улыбнулся Саша, – Извините за опоздание! – А второй где? – устало вздохнув, спросил преподаватель. – Извините за опоздание, – вышел из за спины Пушкина Костя. – Заходите уже. Быстрым шагом, дабы больше не «мозолить» глаза Василию Андреевичу, они зашли в кабинет, обменявшись довольными улыбками. Ваня, с серьезным видом что то писал в тетради и даже не поднял головы, когда Пушкин сел рядом. – Привет, – шепотом сказал он, чтобы хоть как-то привлечь внимание Пущина. – Привет, – тем же шепотом ответил Ваня, так и не повернувшись. Голос его звучал устало и отстраненно. Пушкин сначала не понял такой реакции друга, а потом вдруг вспомнил, что вчера, вероятнее всего, он обиделся на них с Костей. – Вань, за вчерашнее… – Пушкин! – прикрикнул Василий Андреевич, – Опоздал, так еще и других отвлекает! Еще одно замечание, и оставшийся урок ты проведешь за дверью. Саша с позором замолк, но сдаваться так просто не собирался. Он достал из сумки одну из одинаковых тетрадей и безжалостно оторвал небольшой кусочек листа. Быстро написав послание, он сложил записку пополам и положил прямо перед Пущиным. Тот, удивившись, развернул бумажку и прочел короткое: «В общем, прости за вчерашнее» Ваня улыбнулся и, быстро написав ответ, подкинул записку обратно Пушкину. «Я не злюсь» Саша тоже улыбнулся.

***

– Пушкин как всегда! – возмутился Костя, присев на лавку рядом с Пущиным, – Ушел с последнего урока и ничего не сказал! Хамство, не иначе! – Мне он сказал, – пожал плечами Ваня. – Кто бы сомневался! – О, Мальчики! Вас то я и искала! – вскрикнула вышедшая из-за поворота Лизон, в руках которой была небольшая коробка. – А ты сегодня купидоном подрабатываешь? – улыбнувшись, спросил Пущин. – Именно! – ответила Браницкая подойдя ближе, – Всем уже валентинки раздала, только ваши остались, – она открыла коробку, достав из нее четыре бумажных сердечка, – Так, одна Косте, – Лизон протянула валентинку Данзасу, тот лишь кивнул и молча взял ее, – А где Пушкин? – Домой пошел, – наконец откликнулся Костя. – Ясно, ему тут две валентинки отправили, передадите. – Давай, я как раз к нему собирался после школы, – протянул руку Пущин. – Вот, тут еще твоя, – она вложила все в руки Ване и, закрыв коробку, помахала рукой, – Ладненько, побежала я свои валентинки смотреть, удачи вам тут. – Удачи, – улыбнулся ей Данзас Как только девушка скрылась из вида, Костя впопыхах раскрыл свою валентинку. – Анонимная, прикинь! – вскрикнул он, прочитав содержимое. – Кто знает, может Лизон просто не хотела раскрываться, – хихикнул Пущин. – А у тебя там что? – Не знаю, – он пожал плечами, рассматривая красное, бумажное сердце в своей руке, Сашины валентинки он отложил в сторону. Точно не хочет знать, что в них написано. – Так читай! Мне же интересно! – А содержание валентинок для Саши тебя не интересует? – Да что там этому олуху написать могут?! Ваню рассмешила реакция Данзаса, сразу видно – отличный лучший друг. Пущин хотел что то ответить, но прозвеневший звонок не дал ему этого сделать. – После урока, жду дословное содержание твоей валентинки! – грозным голосом сказал Костя, чем вновь рассмешил Ваню. Данзас сидел на несколько парт позади Пущина. Он просил физика разрешить на время отсутствия Саши сесть к Ване, но тот отказал, сказав что Пущин и так в физике хромает, а Костя его только отвлекать будет. Так что последний урок Ваня сидел в гордом одиночестве. Валентинки, которые были для Пушкина, он закинул куда то в рюкзак, даже не беспокоясь об их сохранности. А вот на собственную боялся даже дышать. Она явно была сделана самостоятельно из тоненькой цветной бумаги, так что одно неверное движение могло вмиг ее порвать. Пущин улыбнулся – мысль о том, что кто-то действительно заморочился и сделал валентинку своими руками, грела душу. Наконец, аккуратно открыв ее, он прочел содержимое:

Мой друг родной, тебе пишу

О той прекрасной я любви

Как в миг же радостной поры

Тебя увидел я вдали

И очи светом озарились

Твои лазурной глубины

И рыжая копна волос

Упала сверху прикрыв нос

Ты побежал ко мне навстречу

И радостно смеясь сказал:

«О боже как прекрасно время,

Когда тебя я повстречал!»

Пущин перечитывал строки снова и снова, будто что-то в написанном могло измениться. Сердце начало биться быстрее от мысли о том, кто это написал. Сомнений не было. Это написал Пушкин. Но сомнения были в другом: что он имел в виду когда писал это? Что хотел сказать? Просто дружеское послание? Или может, что-то большее? Весь урок Пущин был на иголках, ему было необходимо узнать, что имел в виду Саша. Физик что то увлеченно рассказывал, но Ваня его совсем не слушал. Мысли были заняты только Пушкиным. Когда прозвенел звонок с урока, Пущин, даже не попрощавшись с Костей, пулей вылетел из кабинета и побежал в гардероб. Данзас, кажется, кричал ему что-то, но он не слышал. Из школы он так же выходил бегом, даже шарф надеть забыл! Но сейчас это было явно не так важно. До дома Саши было не больше пятнадцати минут пешком, но Ваня, несмотря на все сугробы, добежал минут за семь. Из подъезда Пушкина выходила какая-то бабушка, так что Пущин быстро проскользнул внутрь. Поднявшись на второй этаж, он быстро постучал в дверь, параллельно пытаясь отдышаться. – Ты чего такой запыхавшийся? – спросил Саша, открыв дверь, – еще и красный весь! Заходи, – он затащил Ваню в квартиру и хлопнул входной дверью. – Саш, я поговорить хотел… – тяжело дыша сказал Пущин. – Хорошо, хорошо, ты только разденься и отдышись, ладно? – Ваня кивнул, Пушкин улыбнулся в ответ, – Чего нибудь хочешь? Чай? Кофе? Воду? – Воду – тихо, почти шепотом ответил Пущин. Саша вновь кивнул и ушел на кухню, оставив Ваню в коридоре. Тот, сняв куртку и повесив ее на крючок, прошел за ним, заранее достав из маленького кармана рюкзака бумажное сердечко. Пущин остановился на пороге кухни, Пушкин стоял к нему спиной, наливая воду из графина. – Так о чем ты поговорить хотел, – он развернулся, и протянул Ване наполненный стакан воды. – Об этом, – Пущин в ответ протянул Пушкину его же творение. – А… – лицо его сразу стало растерянным, – Немного не понимаю… – Что ты имел в виду? Стакан, который Ваня так и не взял, опустился на стол. Саша молчал, пытаясь понять реакцию Пущина. – Четырнадцатое февраля вроде день влюбленных? И валентинки вроде возлюбленным дарят… – Пушкин почесал затылок. Говорить прямо, что любишь, оказывается так сложно. – То есть… – настала очень Вани быть растерянным, – ты влюблен в меня? – вопрос в лоб. – Да, – со вздохом ответил Саша, – Вживую я бы тебе вряд ли когда нибудь смог признаться, а тут и случай подвернулся, ну и вот… Пушкин опустил глаза в пол, страшась реакции Пущина. Один его разочарованный взгляд могу убить Сашу за секунду. Тишина начала давить, повышая внутри чувство страха. Пушкин уже открыл рот чтобы начать извиняться, чтобы сказать, что все это лишь ужасная шутка, но не успел. Ваня, чуть-ли не врезался в него, обнимая. – Боже, Саша – Пущин говорил взволнованно, казалось, что он даже заплачет сейчас, – Я тоже влюблен в тебя! – он отчаянно вжимался в Сашу, будто все это не взаправду, – Только вот, мне смелости даже на признание по бумажке не хватило. Пушкин, стоявший несколько секунд в ступоре наконец очнулся, и так же сильно обнял Ваню, прижимая его к себе за талию. Носом он зарылся в рыжие кудри, вдыхая запах очевидно дорогого шампуня. Они стояли в полном молчании, потеряв счет времени. Им было так комфортно и так спокойно. Груз, который так долго лежал на них, вмиг спал, оставив после себя лишь приятное ощущение свободы. – Вы поэтому меня вчера со собой не взяли? Валентинку эту делали? – с улыбкой спросил Ваня, немного отстранившись. – Именно, – с легким смехом ответил Пушкин, – Мы до ночи с ней провозились, все никак у нас не получалось вырезать ровно это сердце, потом еще красивым почерком нужно было все это написать. В общем – дурдом. – Ну вы и рукодельники конечно, – с тем же легким смехом ответил ему Пущин. – Все ради тебя. – Спасибо, – Ваня приподнялся на носочках и быстро чмокнул Сашу в губы. – Это всее? – разочарованно протянул Пушкин. – А может я хочу, чтобы ты меня целовал? – Пущин хитро улыбнулся – Твое желание для меня закон. Саша наклонился и начал покрывать поцелуями все лицо Вани. Нос, лоб, щеки. Пущин широко улыбался - ему явно нравилось. И только когда Пушкин убедился, что каждый миллиметр лица Вани был исцелован, прильнул к розовым, обветренным губам, нежно, без лишнего напора, даже, наверное, по-детски. Но торопиться им теперь некуда, поэтому они могли себе позволить просто наслаждаться моментом.