пожалуйста

      — Пристрели меня, пожалуйста, я не хочу больше так...так мучиться, — голос дрожал, причем заметно, теперь это был уже не отважный разведчик Исаев, что бился на смерть за свою идею и за свою отчизну. Теперь это сломанный мальчишка, которому только и надо, чтобы его по голове погладили и сказали, что пристрелят, дабы тот не мучился. Слишком многое успело произойти за эти несколько недель. Ужасно много крови успело пролиться; его костей, вместе с хоть какими-то принципами переломиться, а боли, уже почти не ощущаемой телом, проникнуть внутрь и засесть там одним большим грязным сгустком. — Пожалуйста, Шелленберг, я тебя прошу, — он поднимает голову и смотрит в глаза напротив, — я не имею права просить, возможно, я и тварь дрожащая, но хоть какое-то право могу иметь? Хотя бы на собственную кончину, — кадык дёргается, помнит недавние прикосновения, какие бригадефюрер совершал, крепко и довольно грубо касаясь шеи Исаева. Не настолько, чтобы его убить, но достаточно, чтобы заставить его задыхаться и кашлять.       “я тебя прошу» — слова ледяными противными щупальцами смогли пробраться туда, где, казалось, у него уже ничего и не осталось. Они смогли пробраться в его душу, в ее самые потаённые уголки. Бригадефюрера так часто просили пощадить или не убивать, но…но о смерти его просили впервые. Мужчина впервые сжимал горло человеку, который просил наконец его пристрелить. Шелленберг успел насмотреться и на слезы, и на рыдания, но такие эмоций он видел впервые. Вальтер прекрасно знал, что за человек сейчас стоял на коленях, чью шею он сейчас сжимал, а оттого, словно бы что-то внутри него сломалось. Ведь это лишь из понимания того, что он, Вальтер Шелленберг, так измывался над самым сильным и несломленным представителем советского отродья, он продолжал его всякий раз наказывать. Бригадефюреру всегда так хотелось наконец сломать его, разрубить пополам его сильный внутренний стержень, что по прежнему заставлял того держаться с выпрямленной горделивой осанкой и с постоянной улыбкой на лице. Но сейчас… Сейчас этот всегда сильный советский разведчик сгорбленно упал, а улыбка сменилась на слезы. Соленые, противные такие слезы, которые отчего-то было очень странно, до холода в груди, видеть. А рукой уже вовсе и не хотелось сжимать его шею, хотя ещё несколько минут назад, он делал это с таким азартом и желанием.       “пристрели меня, пожалуйста…» — слова по прежнему отдавались эхом в его голове, а рука по прежнему находилась возле его горла. Мужчина аккуратно, как мог, ведь к подобной нежности он был не склонен, отстранил свою руку от его шеи, а позже взял заключённого за локоть и помог подняться, все ещё не переставая хмуриться, глядя на него. Вероятнее всего, мужчина уже и забыл про сигарету, какую успел смять о пепельницу, пока в некой, пусть и совсем незаметной, панике думал, что ему следовало бы делать.       — Ты это брось, — ответил хрипло бригадефюрер и тронул пальцами лицо Исаева. Полностью мокрое от слез лицо. Странным всё-таки это было действом чьё-то лицо трогать, но Вальтеру отчего-то нравилось. Пусть и считалось для него чем-то постыдным и совершенно не мужественным, но нравилось. — Ещё успеешь умереть. Не знал немец, что сейчас делать. Слишком много липких и таких странных эмоций на него сейчас нахлынуло.       — Расскажи лучше про своё…детство. Про себя… — мужчина кашлянул и попытался этим кашлем скрыть нотки переживания, какие так и лезли сквозь его хриплый голос. А переживать, а уж тем более, жалеть, эту советскую суку было нельзя, мужчина об этом помнил. Исаев потихоньку начал успокаиваться, чувства приводить в порядок и невольно сглатывать скопившуюся в глотке слюну. Касания чужих пальцев обжигали и до того горячее от слез лицо, он решил воспользоваться моментом и сжать запястье Вальтера. Вздохнув, тот заметил какие-то странные чувства в светлых глазах стоящего напротив. Неужто чувство жалости? Её вызвать Исаев не хотел. Чего разведчик действительно желал, так это того, чтобы его жизнь наконец прервалась. Но даже не смотря на такое простой вопрос, поступивший после его сломленного падения на колени и просьбе убить, Макс все равно до конца не доверял Вальтеру, просто не доверял и все, ведь это мог быть очередной план. Не зря Исаев помнил о всех возможных ситуациях, ведь сейчас втереться в доверие легче всего, оттого, как Максиму и казалось, и задавал бригадефюрер наводящие вопросы. А после этой небольшой паузы, он уверен, снова последуют унижения, которые станут страшным сном, возможно, страшнее смерти. Слёзы высохли так же быстро, как и желание вот так вот упрашивать начальство, пусть даже и бывшее. В любом случае, когда его отпустят, Исаев сможет и самостоятельно с собой распрощаться, колющих и режущих предметов у него, конечно, нет, но чего стоят каменные стены: о них ведь так легко и голову разбить. Как говорится, было бы желание. Облизав губы, разведчик в очередной раз вздохнул, а затем уселся с большой осторожностью на край стола и голову опустил, поднимать более он уже попросту не смел. Банально не было ни сил, ни хоть какого-либо желания на всё это.       — Это ты мне так в доверие хочешь втереться, чтобы в живых оставить, дабы я передумал самоубийством заниматься, но ты же знаешь, что я не дурак, да и ты не дурак, — мужчина ожидал удара, каких-то действий, например, снова болезненной хватки пятерней по всей голове. Но в ответ — ничего. Сейчас, Исаев это понял, бригадефюрер до конца будет играть в хорошего, ведь ему очень выгодно всё это делать. — Что будет, если я тебе всё это расскажу? Ты ведь и так прекрасно знаешь, что я родом из Союза. Уверен, лично смог выведать обо мне всю информацию. Тебе, небось, ее принесли твои же цепные псы на блюдечке с голубой каёмочкой? В голову ударило неизвестно что, наверное, таким резким способом Исаев хотел полностью разрушить все барьеры. Где-то в потаённых углах своей души он думал об этом, ведь когда иные пальцы сжимали его горло, то отвращение снизилось, а на первый план встало жгучее желание. Странным это все было и таким неправильным. Но таким нужным сейчас для Исаева. Он впервые ощущал то, что ощущать никоим образом не мог. Не мог разведчик до конца понять: противно ли ему от самого себя, или, наоборот, он хотел наконец переступить через свои странные принципы и получить своё. Испробовать то, что так долго ждал. Ведь, как известно, запретный плод сладок. Главное, чтобы горечь после не появилась. А она появится, Максим уверен, по другому и быть не могло. Но сейчас ему было абсолютно плевать. Сейчас он был готов на многое, если даже не на всё. Поддавшись вперёд, ладонь разведчика оказывается на груди начальника, мужчина толкает его на стол, а сам укладывает руки тому на плечи. Делал так, как считал нужным в этот самый момент, ибо чувствовал слишком многое, а потому голову, как и хоть какой-то инстинкт самосохранения, постарался отключить. Крепче ухватившись за лацкан его пиджака, он приблизился к нему, но накрывать его губы своими пока не спешил. Он думал, что от таких побуждений его в миг расстреляют, ведь тот совершал ужасно непозволительные действия. Но пока бригадефюрер отчего-то и вовсе не сопротивлялся.       — Тебе же тоже хочется, так чего отказывать? — губы растянулись в наглой ухмылке, а лицо оказалось непозволительно близко. Сердце в его груди отбивало какой-то бешеный ритм, а глаза впивались в лицо разведчика, что находился непозволительно близко. Запретная дистанция била по мозгам одной лишь мыслью: «ты хочешь этого или нет?». От этого вопроса зависило всё: попытаться оживить или убить окончательно; поцеловать, ответив таким образом на весь этот бред советской суки, или оттолкнуть, с силой ударив. Что делать? Что, блять, делать, Шелленберг?       — Ты так уверен в том, чего я хочу? — хриплая насмешка слетела с его губ, когда мужчина снова пробрался рукой к его горлу и сжал, прекрасно понимая, что только его рука на горле и останавливала Исаева. Отпусти он ее, тот сорвётся, как пёс с цепи. Но пока мужчина держал его за горло и слегка оттягивал, стараясь, чтобы его блядское лицо не приближалось ещё сильнее, дальше какой-то одному бригадефюреру известной границе, тот не смел двинуться. Сейчас в этом кабинете они были одни. Сейчас всё было по другому. Даже ощущения, какие с жаром обжигали всё его тело, говорили: «нравится тебе, Шелленберг. Нравится, сколько не отрицай!». А если нравится, то почему бы не попробовать? С этим мыслями мужчина одним резким движением приблизил разведчика к своему лицу и накрыл его губы своими. Поцелуй вышел действительно приятным. Сейчас он, Шелленберг, командовал ситуацией. Сейчас он, Шелленберг, целовал его, а не наоборот. Сейчас он, Шелленберг, языком проталкивался в глотку этого чертового разведчика и даже не пытался понять, нравится ему это или нет, просто действовал, как чувствовал, прекрасно понимая, что другого такого шанса может не быть, и либо сейчас, либо никогда. Потому что одно дело заставлять этого разведчика истекать кровью, таким образом наказывая, и совсем другое — проявлять хоть какие-то возможные чувства, передаваемые через поцелуй. Ведь на самом деле, Вальтер крайне редко с кем-то целовался. Считал всё это пустыми телячьими нежностями. Даже своей бывшей жене не позволял себя целовать, хотя она, наверное, так мечтала об этом, чтобы мужчина был хоть чуть-чуть нежен с ней, но он оставался непреклонен. А с этим предателем целовался, как самый настоящий сопливый подросток. Ну как это вообще можно было понимать? Горячие сухие пальцы прошлись от шеи к ключицам, какие были хоть и скрыты под курткой, но когда желание настигает, здесь даже с силой оттянуть эту старую куртягу ничего не стоит. Когда та была снята, а Исаев остался в одной рубахе, которая сидела на нем очень уж свободно, ибо была удивительно огромной, тогда руки бригадефюрера смело прошлись и по ключицам, и по спине, и по талии. Прикосновения его были резкими, рваными. Отсутствовала в этом всём хоть какая-то нежность, и совершенно не думал мужчина о том, что после всего этого там могли остаться синяки. Всё потом. Слишком многое стояло на кону, оттого и помешать им могло сейчас слишком многое, а потому — всё действительно лучше оставить на потом.

***

      — После такого ты просто обязан меня пристрелить, — с сарказмом и какой-то очень уж глупой улыбкой выдал Штирлиц, когда наконец отстранился от Вальтера и посмотрел ему в глаза.       — Не дождешься, — бросил бригадефюрер в ответ и нахмурился, достав сигарету и закурив, стараясь отвернуться и хоть куда-то деть свой взгляд, какой то и дело касался этого чертового лица.       — Почему ты просто не избавишься от меня, как от какого-то ненужного хлама? Пристрелил и выбросил на помойку, делов то. Вам ведь здесь к подобному не привыкать.       — Война ещё не закончена, Исаев. И ты не хуже меня знаешь, зачем ты здесь находишься, — отчеканил Вальтер, выдохнув дым прямиком Исаеву в лицо. — Ты слишком часто вызываешь у меня жалость. И мне это не нравится, — он отвёл взгляд и сделал очередную крепкую затяжку, желая таким образом наказать себя за всё сказанное сейчас мужчине. — Я должен тебя ненавидеть, Исаев. Но я всё чаще думаю о том, все ли с тобой в порядке, и из-за этого совершенно себя не понимаю.       — Быть может, мы на правильном пути?       — Не неси чепухи, — нахмурился немец. — Я думал, розовые очки давно слетели с твоего лица.       — Их там и не было никогда, — ответил Исаев сухо и, последний раз заглянув Вальтеру в глаза, в попытке увидеть там хоть что-то похожее на истинные чувства, сделал несколько шагов назад, размещаясь в другой стороне этой небольшой комнаты, в какой они находились. Странная, совсем детская, обида успела засесть внутри его души. И пусть все ж дураком он действительно не был, но отчего-то всё равно надеялся на хоть какие-то чувства со стороны бывшего начальника. Хоть это всё и было слишком глупо…