Cold souls

Хёнджин пальцами стакан сжимает, на дне ещё плещется янтарная жидкость, жалкие капли, что дробили в себе солнечные лучи, поглощали. Стекло похоже на радужные мыльные пузыри. Кажется, он купил их на какой-то распродаже, заинтересованный, словно сорока блестящей вещичкой. Набор из шести необычных стаканов, которые превратились в горсть непримечательных осколков. Хван допивает остатки виски и безразлично сталкивает оставшийся стакан. Алкоголь жжет горло, растекается где-то внутри теплом. Но оно быстро утихает. Тонет в океане, что бесконечен, под клеткой ребер обнимая сердце холодными волнами. Хёнджин все ждал и ждал, когда толща воды раздавит его, но продолжал влачить свое жалкое существование. Горькая ухмылка растягивает пухлые губы. Некогда налитые кровью, словно нежные бутоны роз, сейчас были сухими, с глубокими трещинами, которые зачастую кровили. Но это уже не имело значения. А ведь когда-то все было иначе. Словно поцелованный высшими силами, облюбованный музами, он творил. Создавая целые миры, что замирали на полотнах, но даже так оставались наполнены жизнью, чем-то магическим и таинственным. Только дотронься, и окажется что нет никаких преград, и не картина это вовсе, а окно в другую, более яркую, прекрасную жизнь. И эту жизнь хотели приобрести многие. Хёнджин становился все более желанным среди высшего общества, ведь не только создавал настоящие произведения искусства, но и сам был хорош собой. Знал, что ответить, где улыбнуться или остро пошутить, а где тактично промолчать, опустив взгляд. Тонко ощущая мир вокруг, он был способен заглянуть в сердца. Ангел или дьявол? Каждый сделал для себя свой выбор, но меньше от этого желать художника не переставал. И поначалу ведь это мало интересовало Хёнджина. Лишь картины занимали все его внимание. Были не просто целью — самим сердцем. Казалось, в каждом мазке, кусочки души оставались, распускались словно цветы. Его душа принадлежала картинам и творческому пути, по ходу которого он дарил другим. Дар, что жил внутри, распускаясь цветочными полями, легким морским бризом, оседающим солью на языке. Утренним солнцем, первой росой на босых ногах, летним дождем и гарью костров. Все это хранилось бережно в сердце, а затем переносилось в мир, открывая глаза на простые истины. Так это представлял сам Хван. Верил в это. Но сейчас он был пуст, пыльной вазой с дырой. Когда-то красивой, но сейчас никому не нужной, за неимением ценности. Высшее общество со своей роскошью, связями и деньгами, не имея когда-то значимости, оказались ядовитым газом, что с каждым вдохом проникал все глубже, только вот поражая не легкие, а саму душу. Дорогие подарки, приглашения на закрытые мероприятия, окружение вниманием. Все это взращивало ядовитый плющ, что распространял свои цепкие лозы. Оскверненная душа треснула, медленно теряя то самое драгоценное, что хранила в себе все эти годы. И все это происходило столь медленно и незаметно, но безвозвратно. Хёнджин опомнился лишь тогда, когда утратив ощущение этого мира, не смог творить. Все его картины утратили то самое волшебное ощущение жизни, утратили краски, сначала фигурально, а затем и буквально. Проводя часы у пустого полотна, Хван все острее чувствовал, что больше не способен творить. Злобно разрывая наброски, незаконченные творения, хотя уже не смел называть их таковыми. Пустующий сосуд уже не был способен ничего дать, а трещина все разрасталась. Попытка восполнить то, что было подарено свыше. Лишь породило новые зависимости, что разрушали лишь глубже. Многочисленные связи, алкоголь и вещества так и не подарили того самого вдохновения, не смогли вернуть утраченного. Лишь глубже опуская на самое дно, словно зыбучие пески. Они забивались в рот, удушая, разрывая легкие на части. Воспоминания о потере снова рождают в Хёнджине грусть. Она давно пропитала все его существо, обнимая холодными руками, проливаясь горькими слезами, но это не приносило облегчение. Это стало привычным чувством. Каждое утро, Хван встречал с грустью, что углублялась, сгущая краски. Больше тепло солнца не приносило столь нежных чувств и трепета, утратило яркость. А грусть все разливалась по венам азотом, а затем превратилась в глубокую тоску и уныние. Серость сопровождающая каждый вдох, движение и взгляд. Он был словно старая книга, листы которой иссохли и истончились, а чернила стерлись. Сжечь бы ее в огне, да духу не хватало. Хёнджин устало трет глаза, безразлично смотрит на царящий вокруг бардак и с трудом поднявшись, пьяно шатается, шаркая ногами. Он и сам не знает куда идет, мысль так и не успевает сформироваться до конца, но где-то внутри что-то тянет надрывно, когда внимание привлекает незакрытая дверь в мастерскую. Хван давно туда не заходил. Но сейчас бредет туда. Под ногами трещат обломки подрамников и кистей. Глухо и громко, как похоронная мелодия сгнившему таланту. Хёнджин останавливается у так и не законченной картины, даже уже не помня, что хотел показать, но все смотрит. Долго и тяжело, словно может прожечь дыры. Садится на стул и в странно порыве хватает уцелевшие кисти и краски. Поддавшись чарующей, мрачной мелодии собственных демонов, Хёнджин рисует, до конца не осознавая, что хочет показать. Пустошь, что развернулась в его груди, всеобъемлющую грусть и тоску. Или же отчаянный крик тлеющих огней надежды. Словно зачарованный, охваченный дьявольской волей, Хван все рисовал и рисовал. Время для него перестало существовать, как и мир за пределами мастерской. Останавливается Хёнджин лишь после финального мазка, но слишком истощенный, бросает беглый взгляд на полотно и падает на пыльный и грязный пол без чувств. Просыпаясь, Хван все еще чувствует на себе, кажется мировую усталость, но разум яснее, избавившись от песни сирен, что кричала в его голове. Но посмотрев на картину, чувствует лишь горькое разочарование и волну удушающей, тянущей грусти. Нет больше живых и ярких миров, цветочные поля завяли и сгнили под дождем. Солнце погасло, мелодией стало лишь завывание ветра. Полотно было похоронной мелодией, эпитафией на надгробии его таланта. И снова горючие слезы скатываются по щекам. Сил для злости давно уже нет, а где-то на горизонте маячило серое смирение. — И снова тебя одолевает грусть, дитя. Мелодичный голос, словно трель колокольчиков заполняет все пространство. Холод призрачными руками касается, вызывая мурашки. А вместе с тем и странное, нереальное успокоение. Хёнджин озирается по сторонам в попытке увидеть говорящего, но встречает лишь захламленное пространство мастерской. Мягкий, словно мурлыкающий смех звучит одновременно отовсюду. Плод сломанного разума или предсмертная агония? Хван не знал, но внутри ничего не противилось. — Неужели ты готов принять смерть так просто? Готов похоронить свой талант? — Он давно уже умер. Хёнджин криво усмехается, разговор с пустотой не кажется чем-то противоестественным и странным. — Думаешь я плод твоего разложившегося сознания? Какая лесть самому себе. И тут он появляется. Выходя из пустоты. Крепкое тело с молочной кожей, вокруг которого змеились тени, словно живое одеяние. Тонкие черты лица, обрамленные смоляными локонами. Тонкий, острый нос с родинкой на крыле, губы алые как свежая кровь и кошачьи глаза, чернее ночи. Но в этом мраке таилось нечто древнее и необъятное. Живое произведение искусства, от которого все внутри наполнялось трепетом и благоговением. Даже если пред Хёнджином предстал ангел смерти, свою погибель от этого прекрасного создания, он был готов принять без сомнений. — Все еще цепляешься за смерть, дитя. Как жаль. Он подходит, но его движения текучие, сплошная грация и сила, которые невозможно осознать полностью, но внутри все переворачивается, а осколки души тоскливо звенят. — Кто ты? — А это разве важно? Могу сказать лишь одно – я не мрачный жнец. Но могу познакомить, если ты так хочешь. Хёнджин зачарованно следит за каждым движением, а внутри загорается порочное желание – прикоснуться к этой молочной коже, ощутить бархатистую мягкость, чувственность губ. Нет сомнений, что даже прикосновения этого неземного существа будут так же прекрасны, как и он сам. А человек из теней совсем рядом, нежно касается холодными пальцами лица Хвана и это не сравнить ни с чем, что прежде испытывал художник. Словно благословение самих богов, их нежность, любовь и в то же время силу, которая способна уничтожить в один момент. — Нет смысла задумываться о том, кем являюсь я. А вот, кто ты? Это уже гораздо интереснее. Взгляд Хёнджина мрачнеет. Он уже давно не знает кем был. Слишком много названий, но каждое из них не делало чести. — Какое дело до такого ничтожества как я? — Не слишком ли так просто ты вешаешь на себя ярлыки, Хёнджин. Человек любовно гладит художника по голове, перебирая спутанные, грязные пряди. Становится противно оттого, что такое прекрасное создание пачкает свои нежные руки. Но все это стирается, стоит только посмотреть в чернильные глаза. Бездонные колодцы, в которых утопает все естество. — Ты лишь утратил одну деталь, но ее место заняла другая. Иная, но достаточно сильная, чтобы выдержать на себе тяжести. Внутри все отзывается, резонируя с каждым словом. Искры надежды сияют чуть ярче. Можно ли довериться столь сладким словам? — А ты попробуй. Что ты теряешь? Хвана даже не смущает то, с какой простотой он получает ответ на мысленный вопрос, словно так и должно быть. Но лишь в одном он уверен – из рук этого ангела, он примет даже яд. — Я дам тебе нечто большее, чем яд. Если позволишь конечно. А Хёнджин все смотрит доверчиво, облизывая пересохшие губы. И лишь одно желает узнать, стоя на краю у пропасти. — Как тебя зовут. От мягкой ухмылки внутри словно звезды взрываются. — У меня много имен. Кто-то зовет меня музой, кто-то сущим дьяволом или тварью, фантазия у людей богатая. Но если хочешь, можешь сам дать мне имя. — Минхо. Имя звучит как тихая мелодия, наполненная надеждой, поклонением и обожанием. Хёнджин не знал кто перед ним – плод его умирающего разума или нечто потустороннее, но был готов отдать все, что у него попросят. — Да будет так. Милый Хёнджин, я дам тебе то, чего ты так жаждешь. Твои руки будут рождать произведения искусства, которые не оставят равнодушным даже самые черствые сердца. Для тебя настанет возрождение, которое войдет в историю. Грусть больше не отравит твое чуткое сознание. Голос словно мелодия сирен ласкал, заполняя все пустоты. Словно оазис для потерявшегося в пустыне странника. Такое манящее, сияющее внеземным светом. Хёнджин уже слышит восторженные отзывы, видит, как его картинными восторгаются уже с новой силой. Это кажется таким осязаемым, стоит только протянуть руки. А Минхо улыбается, продолжая гладить истосковавшееся по ласке тело. Дарит любовь, не жалея ее количества. — У тебя будет все, что ты утратил. И даже больше. Плата небольшая. Всего лишь твоя душа. Хёнджин хмурится. Ведь это не что-то материальное, а в его случае и вовсе никчемное. Его душа давно высохла, превратившись в горстку пепла и пыли. — Тогда ты и вовсе ничего не теряешь, милый Хёнджин. Мне хватит и этого. Хван давно блуждал во тьме, не надеясь на выход из этого лабиринта. А Минхо был словно луч света, спускаясь с небес и прогоняя мрак вокруг. Хёнджин был ничем без своих картин, а такая малость как его разбитая душа и вовсе не казалась чем-то существенным. — Забирай. — Правильный выбор. Минхо улыбается и склоняется к Хёнджину, даря ему поцелуй. Сладкий как патока, обволакивающий, проникающий в самое естество. Свежий, как весенний ветерок, что открывает второе дыхание. По телу проходит электрический разряд, от которого мыщцы легкой судорогой сводит. А Минхо не отступает, проталкивая горячий, гибкий язык Хвану в рот. Гулкий, сдавленный стон застревает где-то в горле. Руки с бархатной кожей, блуждают по снедаемому истомой телу Хёнджина. Разгоняя жар, вдыхая жизнь. И он теряется в ощущениях, отдавая всего себя, потому что ничего большего не имеет. Минхо поцелуями кожу клеймит, спускаясь по шее, пока Хван жадно ртом воздух хватает. Сжимает покатые плечи трепетно, любовно, боясь столь прекрасное создание опорочить следами. Но эта мысль разбивается на сотни осколков, когда Минхо отклоняется и одним движением рубашку с художника срывает. Пуговицы со звоном рассыпаются по полу и это тут же забывается. Тени, вокруг прекрасного тела расступаются, открывая невероятную красоту обнаженного тела. Хёнджин полностью во власти столь прекрасного наваждения, что осязаемо в его руках, нежного, но полного огненной страсти, от которой тело гудит. Минхо неумолим в своей чувственности, продолжает исследовать тело. Целует выпирающие ключицы, кончиками пальцев выводя узоры на напряженном животе. Возбужденный член натягивает ткань штанин, неприятно трется, отчего Хван ерзает и выгибается, хватает мягкие бока, своей музы, впиваясь в кожу пальцами. Минхо в ответ лишь смеется, и гладит возбужденную головку через ткань, алые губы закусывает и смотрит обсидиановыми глазами пронзительно. Хёнджин выгибается, толкаясь бедрами навстречу. От желания хочется кричать, а мысли плавятся, становятся невесомыми и незначительными. Художник дрожит, а перед глазами сгорают целые вселенные, когда Минхо стягивает с него штаны. Пол холодит разгоряченную кожу, но это все быстро становится чем-то незначительным, когда к пульсируещей головке прикасаются мягкие, как самый дорогой шелк, губы. Минхо изгибается, линия его спины такая же идеальная, напряженные мышцы под кожей перекатываются и это приносит еще большее удовольствие. В этом нет ни крупицы пошлости и вульгарности, лишь таинство искусства. И Хёнджин окончательно себя отпускает, зарываясь в мягкие пряди своей музы. Минхо проводит языком по красной головке, а затем вбирает ее в рот, чуть сжимая губы. Он двигается медленно, умело, а Хван дрожит от удовольствия, тихо стонет. Он уничтожен и собран заново, повторяя раз за разом заветное имя. Минхо ускоряется, заглатывая глубже, массирует руками бедра. И Хван не сомневается, что испытывает райское наслаждение. Когда стимуляция внезапно прекращается, он жалобно стонет. Внутри все трещит от разочарования, но это все тут же исчезает, когда его снова целуют. Губы чуть солоноваты, но это не отталкивает, а лишь увеличивает и без того бесконечное удовольствие. Минхо не разрывая поцелуя, цепляется за горячие, острые плечи и начинает медленно опускаться на член. Хёнджин кричит, выгибаясь. Прежде не ощущая ничего подобного. Минхо принимает его полностью и без труда. Никаких передышек и замедления, лишь ускоряющийся, напористый темп, от которого еще немного и прервется дыхание. Хёнджин боготворит мягкое тело, оставляя жаркие касания и поцелуи. Он оставляет багровые следы от пальцев везде, где дотянется: грудь, плечи, бока… Но излюбленной частью тела стали мясистые берда Минхо. Хван окончательно потерялся в чувствах превратившись в стонущее и тяжело дышащее существо, пока Минхо задав тем поднимался и опускался на его член, звонко шлепая потными бедрами. Двигаясь навстречу, Хёнджин молился, чтобы этот момент никогда не завершался. Неважно, кто его услышит где-то там, расставаться со своей музой он не желал. Но Хван был лишь простым смертным и его тело было на пределе, он чувствовал, как движется к пределу, отчего лишь крепче впился в упругие ягодицы Минхо. Оргазм настиг его ошеломительным взрывом, стирающим под собой все вокруг. Все мироздание раздробило и Хёнджина вместе с ним. Нечто, столь невообразимое было невозможно выдержать, и он потерял сознание, изливаясь прямо в Минхо. Когда Хван снова приходит в себя, его встречает лишь холод и пустота мастерской. Ни намека на присутствие здесь хоть кого-то кроме него. Сердце болезненно сжимается. Неужели это все же было лишь наваждением? Хёнджин резко поднимается, шатаясь от сильного головокружения. Цепляется за шкаф, чтобы снова не рухнуть. Ногами ощущает ткань, а когда перед глазами перестают плясать пятная, осматривается. Его одежда раскидана по полу, а все тело ныло. Значит, это все же не было фантазией. Кое-как добравшись до ванной, Хван долго рассматривает свое тело. На коже расцвели фиолетовые бутоны, что подтверждали реальность произошедшего. Художник счастливо улыбается. Ноющая пустота в груди быстро забывается, заполняясь чувством принадлежности и воодушевлением. Таким сильным, что хочется танцевать. Пальцы чуть подрагивают от желания схватиться за кисти. Голод, жажда и усталость будто и вовсе перестали существовать. Хёнджин снова готов творить. Он будет создавать шедевр за шедевром, которым будут поклоняться и боготворить. Он покорит сердца, пока его будет биться лишь для своей музы.