темно

поппи остановилась перед распахнутым окном на пролете второго этажа. весна билась, цветущая. зацветала яблоня, пахло липой и полынью, вкусно и горько. ветер ласкал её спокойное, белое, похожее на глиняную маску, лицо — без эмоции. тяжелые, завивающиеся к концу волны едва качались, наверняка щекоча голые костлявые плечи, грудину, шею, щеки. небо было едва сиреневым, солнце только начало заходить и уходила душная теплота дня. поппи стояла в широкой мешковатой рубашке, спущенной с плеч, каком то топике с тонкими бардовыми лямками. он смотрел на неё, тонкую, эфемерную. в ней как будто вообще не было сил — дунь на неё, и пойдет рябью, засмеется в ухо и растворится, словно глупый морок. ник испытывал к ней странные чувства — смешанные, неприятно царапающие что-то внутри. она, впрочем, тоже не была с ним ласкова. едва ли вообще ник мог вспомнить, с кем француженка проявляла нежные стороны души, в наличии которых он не сомневался. она была красива в это мгновение — когда не щерилась, не гавкала, как уличная дворняга, когда была обычной девушкой. «обычной девушкой, толкающей любого на преступление» — подумалось ему, когда девушка переступила с ноги на ногу. голые ступни в стяжках шрамов, и далее голые икры и бедра, чуть скрытые полами рубашки. ему казалось, что он застал что-то очень личное. поппи меж тем все еще не замечала его — перемахнув через подоконник, она уселась на него же и болтала ногами в раскрытом окне. оказывается, на правом бедре и спине у неё были татуировки. текло время. он постарался бесшумно, как мог, прикорнуть возле одной из колонн, она же молчала и лишь мягко, как-то смешно подняв верхнюю губу, улыбалась. но что-то внезапно переменилось. она вдруг откинулась назад, на лестничный пролет, оперлась руками и перекинулась всем телом. ник задержал дыхание — в поппи чувствовалась тяга проститься с жизнью. но ничего не произошло — девушка выпрямилась, волосы красиво рассыпались по спине, она отряхнула руки, икры и посмотрела ему прямо в глаза. — насмотрелся? ник поднялся, против воли улыбаясь. вот это уже была поппи, которую он знал. когда молодые люди поравнялись, поппи тыкнула его локтем под ребра. она не была низкой, но сейчас, стоя голыми ступнями на мягком ковре, марлене приходилось чуть запрокидывать голову. — если ты хотел что-то сказать или побыть рядом, говори в следующий раз. я не ждала гостей. когда она развернулась и пошла наверх, ник понял, что имела ввиду девушка. белая кожа поясницы мелькнула, когда француа мягко поскреблась ногтями по ней. его кинуло в жар. — ты куда? тут останешься? — сегодня тут, да. мне удобнее отсюда до работы. я в кухне, если что. ответила девушка уже сверху, отправляя гулкое ухо. после неё в воздухе остался запах дезодоранта, каких то пряных духов, и что-то ещё вкусное, чуть сладкое. он не задумывался, просто пошел вверх, но не на кухню. ник свернул на второй этаж, в право, зашел в средних размеров комнату. здесь иногда спали музыканты, члены семьи основателя или их друзья. ноа, в прочем, была гостеприимна. стояло несколько диванов, на окне были сложены в кучу пледы. он выбрал один потеплее и кинул его на диван возле этого же окна, разулся, скинул пальто, развалился и удовлетворенно откинулся на спинку. сегодня он тоже планировал остаться здесь. вспомнились резко слова поппи про работу. он поморщился. кем работала племянница нои он знал, не одобрял и даже высказывал это прямо. поппи была или слишком чиста для такой работы, или слишком грязна для всей остальной. в любом случае, ему не нравилось. он был уверен в том, что поппи обязана собирать театры, танцевать для господ. француа была гротескно красива. пока он задумчиво смотрел в окно, поппи зашла в комнату. в одной руке у неё была кружка, в другой — раскрытая книга. было темно. солнце зашло окончательно, и теперь по комнате были разбросаны сочные кроваво-персиковые росчерки, по углам клубились тени. девушка скосилась на него, ставя кружку на столик возле другого дивана. «боже, да почему ты не оденешься.». ему становилось дурно. она прошлась, зажигая одинокие свечи. потом вернулась, села по турецки и молча начала читать. он понимал, что докучает, но не мог не смотреть. было ощущение, что француа околдовала его, ника аллена, никогда особо не верившего в то, что семья основателя владела чем-то таким. мысли его были верны, и через недолгое время, минут через 10-15, наверное, поппи подняла голову. она уже завязала волосы в хвост, и теперь он бил по лопаткам. — у меня что-то на лице? лбу, может? — нет, просто. — так если нет, отвернись и займись делом, не знаю, зачем ты решил остаться тут сегодня. крыть было нечем, поппи была права во всем. но насмотреться на неё не получалось, хотелось…впитать её образ в себя, чтоб под обратной стороной век — закрываешь глаза и вот она, её пухлые поджатые в негодовании розовые губы, черно-красные забранные в высокий хвост волосы, наверняка шелковистые и мягкие, точеный набросок плеч, ключиц, шеи, запястий. ник уловил это сладкий запах опять, он тут же забил ноздри. он молчал, поппи, подумавшая, видимо, что он выводит её из себя, и пылающая праведным гневом, поднялась и прошлась к нему. ник смотрел на неё снизу вверх. тени гуляли по её бледному лицу, сейчас такому яркому на эмоции. поппи же в свою очередь уперла руки в бока и сверлила его взглядом. — что происходит? он все еще молчал, понимая, что сейчас девушка начнет бесится по настоящему. его пьянило само присутствие племянницы своей подруги. она вдруг сдалась, оставила попытки достучаться, и уже развернулась, чтобы уйти. тело его было быстрее — он поймал тонкое холодное запястье девушки, потянул на себя. надо отдать ей должное — поппи дернулась один, второй, третий раз, но это не особо ей помогло, он был выше и сильнее. опустив её на свои колени, ник крепко взял её за скулу, повернул её голову к себе, лихорадочно вдыхая запах. — прости мне это, пожалуйста, прости… она не вырывалась, наоборот, всхлипнула и прижалась ближе. в её мышцах все равно чувствовалась скованность, но уже не такая явная. — я тебя разорву потом, ты понял меня? — да, да, только замолчи. прости, прости мне это… она пахло упоительно, была почти невесомой. ник прижал её к себе, шарил по талии, бедрам, выцеловывал шею. она мягко, тонко скулила. дернув рубашку в сторону, он стянул топик сам. поппи вздрогнула, в её стеклянных зеленых глазах мелькнул стыд, но когда он поцеловал её, практически невесомо и трепетно, девушка расслабилась. у неё была холодная белая кожа, как снег. хотелось прижаться лицом, чтоб остудится. это он и сделал, широко лизнув горошину темного соска. поппи застонала впервые, все так же тихо и мягко. это было сумасшествие, если бы об этом узнала ноа — а она узнает, рано или поздно, ник в этом не сомневался –, его бы убили прямо так, на этом диване. он чувствовал себя тонущим, а плавал ник не очень отменно. но в поппи хотелось утонуть, да с концами. она вызывала столько ярких чувств, от ярости и до чистого восхищения, что от этого невозможно было отказаться. она была искусством, ребенком-творением, именно поэтому не была красива стереотипно. искусство должно вызывать чувство. в ней была жизнь, она реагировала на всё тут же, без опозданий и даже чуть с фальш-стартом. она была мокрой, хвост сбился и почти распался. но была какая-то загвоздка, что-то, что интуитивно не давало ему покоя. — ник, стой, послушай.. не могла так тихо, нежно стонать стриптизерша, каждодневно видящая столько всего и наверняка… она отвела взгляд, и вдруг залилась краской. краснела она тоже смешно — пятнами. — я девочка. казалось бы, некуда становится жарче. но сталось. ник почувствовал, словно бы его окунули в горячий, обжигающий душ. — ты?.. поппи.. она замолчала, все ещё не смотря на него, поджав стыдливо губы. ник взял её за щеку, гладя большим пальцем бархатную кожу, и повернул её, не давая себе передумать. — ты ждала меня? хотела отдать свой первый раз мне? девушка вздрогнула, расслабившись в его руках и прильнула всем телом в ответ на ласку. — да. я не хочу сейчас говорить о своих чувствах, я знаю, что это прыжок в бездну, но я хочу, если это бездна с тобой. от её слов что то схватывало под горлом. он поцеловал её тонкокостную ладонь, запястье, и пухлые губы, нежные, ласковые. при мысли о том, что это все было для него, и ласку поппи проявляла и принимала охотно от очень немногих людей, а от мужчин никогда, дрожали руки. её было много, этот сладкий запах душил, было ощущение, будто он оставляет следы на его коже. пока он щелкал клювом, поппи помогла ему раздеться и теперь он сидел в джинсах. — подожди, девочка, подожди.. он спустил её на диван, сам поднялся, начал лихорадочно расстегивать бегунок, не выпуская француа из поля зрения. от того, что делала девушка, было душно. раскинув стройные ноги в стороны, она ласкала себя одной рукой, играя с блестящими от света свечей складками, другой подтягивая себя по дивану вверх. было жарко до обморока, он шагнул к окну и чуть приоткрыл его. поппи потянулась, девушка была какой-то маленькой, нежной, ник привлек её к себе, обнял за хрупкие плечи, поцеловал, напротив, страстно, напоследок укусив нижнюю губу. они поменялись, поппи вернулась на его колени и когда ник приставил головку ко входу, вдруг завозилась, попыталась слезть. ей было страшно, но не боли боялась француженка. ник обнял её, поцеловал щеку, и поддавшись внезапному порыву, начал обцеловывать лицо девушки. поцеловал чувствительное место под скулой на шее, уткнулся ей в волосы, глубоко вдыхая её пряный манящий запах. — я буду тебя держать. поппи, заключенная в его объятия, кивнула и двинулась, потираясь. аллен рыкнул — она была совершенно нетерпелива, невыносима, просто до ужаса любопытна, но она была живая, не приторно-сладкая, не похожая на других, с кем ему доводилось общаться. в поппи была злость и эта злость рождала в ней искру. он посмотрел в её широко раскрытые глаза. в них отражалась луна, а сам зрачок был таким большим, что почти затопил радужку — тонкий обод спелой зелени. чуть приподняв её, парень медленно, хотя мучительно хотелось наоборот, двинулся. и чуть не отключился. она сжимала его, горячая, обжигающая, дрожала в его руках, как от лихорадки, билась и пыталась встать и одновременно притереться ближе, кусалась и целовала там, где укусила. он почувствовал себя икаром, подлетевшим к солнцу и в итоге погибшему по его вине ; глупцом, который, подумать только, решил, что может взять в руки огонь. на его коленях бился в тесных оковах объятий настоящий пожар, огонь. эта стихия никому не покорялась, а сейчас бурлила в его руках, доверяясь. поппи подняла голову — по её щекам текли слезы. ник продолжал её целовать, зная, что надо просто подождать, хотя сходил с ума. девушка кивнула, и первый медленный толчок встретила грудным, вкусным стоном. наконец расслабилась. волосы растрепались совсем. он мягко отвел их в сторону, начал массировать кожу голову, держа её за талию и помогая двигаться. ник чувствовал, ка к дрожат её бедра. — девочка, как ты? все хорошо? — ah, tais-toi. поппи была билингвом, и в обычной жизни болтала только так, поэтому не удивительно, что и тут она срывалась. удивительно было другое — в обычной жизни щебет на французском раздражал, резал уши. сейчас он был грудным, низким, вибрирующим. на грани. — tu es un connard, je sais que tu es comme ça maintenant, et puis tu partiras. ah, au prochain, tu viendras travailler avec moi, à la fin. salope, comme c'est bien, fais-le encore, bouge tes hanches, oui, s'il te plaît. он не понял ни слова, но по эмоциональной окраске подумал, что поппи на грани. — послушай, девочка, послушай. мне жаль, что твой первый раз проходит так, но мы поговорим ещё раз, после, и все решим. поппи, уткнувшаяся маковкой ему в плечо, рассмеялась, и вдруг застонала — высоко, отпуская себя, сжимаясь и дрожа. он еле успел снять её с себя, запачкав ей живот и грудь. воздух вокруг был горячим, обтекаемым, как в мареве, он потянулся к ней. поцелуй вышел осторожным, мягким. наваждение спадало, он заметил потекшую тушь на её щеках, россыпь укусов на ключицах, зацелованные губы. но поппи была все так же красива в его руках. он обтер её валяющимся рядом пледом, помог одеться. она прочесала кудри и на него не смотрела. что-то в воздухе поменялось. он подумал, что раз уж кинулись в омут, надо тонуть до конца. — заснем вместе? накидаем пледов и подушек на пол. поппи подняла голову — уже стерла тушь с щек, вернулась прежняя пустая безэмоциональность. но вот она улыбнулась, потянулись ниточки от глаз. — давай. я схожу за чаем, ты будешь? — да.