На все воля божья

      Бог был с Джеем с самого рождения, с первых мгновений жизни, когда его, сморщенного, окровавленного и плачущего, прижимала к своей теплой и мягкой груди мать, дрожащим голосом благодаря Господа за легкие роды и здорового малыша. Сопровождал он его и далее, во время молитв, произнесенных шепотом перед едой и сном или при посещении воскресных служб с семьей, превращавшихся для маленького мальчика в настоящее событие из-за их светлой торжественности. Ему нравились высокие храмовые своды, разноцветные витражи, отбрасывающие радужные отсветы на мраморные плиты, едва ощутимый запах ладана, мирры и подтопленного свечного воска. Он с удовольствием слушал проповеди старого священника, мелодичный голос которого вещал то о блужданиях Моисея по бесплодной Синайской пустыне, то о строительстве Ноева ковчега, столь огромного, что вместил в себя тысячи животных, то о великом самопожертвовании Христа, но о чем бы ни рассказывал Святой Отец, в конце все всегда сводилось к одному: Бог всепрощающ и милосерден, и тех, кто впустил его в свое сердце, он осыпает безграничной благодатью. Быть может, подобное толкование и казалось несколько наивным, но у мальчика не находилось ни малейшего повода сомневаться в его правдивости.       Он молился о здоровье для родных – и никакая хворь их не трогала, просил о хорошей погоде – и на следующий день из-за туч выглядывало солнце, желал эклеры на десерт – и матушка, как по волшебству, приносила их из кондитерской в большой, перевязанной бантом коробке. Кто, как не Господь посылал ему все эти чудесные дары в награду за истовую, беспрекословную веру? А потому, увидев в один из дней на утренней мессе его, Джей был абсолютно уверен, что Всевышний вновь оказал ему великую милость.       Его звали Ники. Он перевелся в их католический пансионат посреди учебного года, что случалось довольно редко, по причине никому не известной, и от того породившей множество пересудов. Кто-то утверждал, что новичок устроил дебош в предыдущей школе, плюнул в преподавателя и поджег библию. Озвучивались и иные, более миролюбивые предположения – например, что его отцу, уважаемому доктору, предложили новую должность здесь, в Провансе, или что мать его больна, и поэтому нуждалась в благоприятном климате юга. Джея не интересовали нелепые домыслы – он точно знал, что Ники очутился тут из-за него, и, конечно, поспешил ему об этом сообщить.       – Я думаю, сам Господь направил тебя ко мне, – сообщил он юноше, когда после уроков они устроились под пышным грушевым деревом: с наступлением апреля на его ветвях распустились крошечные светло-розовые цветы, и те, сорванные шалившим ветерком, оседали на темных волосах новенького снежными хлопьями.       – Господь направил меня? – Ники удивленно приподнял брови, и губы его искривились в усмешке. – С чего ты так решил?       – Я сразу это понял. Я почувствовал.       – Почувствовал что?       – Что ты мой, – пояснил Джей то, что для него самого было ясным как божий день.       Глаза юноши расширились в недоумении, а на щеках выступил легкий румянец того же оттенка, что и усеивавшие его голову и плечи лепестки.       – А ты забавный, – произнес он после непродолжительного молчания. – Неужели ты действительно веришь во все это?       Оказалось, отношения у Ники со Всевышним были крайне сложными и запутанными, балансирующими на грани презрения и отрицания. Религию он считал обманом, призванной дурачить простодушных людей, заключать их в оковы надуманных моральных запретов и стигм, превращать в послушное, раболепное стадо. Бог же, руководивший этим преступным закрепощением, виделся юноше не добрым отцом, а жестоким диктатором, ссылающим в ад за малейшее неповиновение его доктрине. Старший не разделял его мнения, однако и спорить с ним не стал.       – Раз ты ведешь войну с Господом, значит, ему это угодно, – сказал он спокойно. – Значит, он так тебя задумал.       Услышав это, Ники рассмеялся столь громко и заразительно, что сердце Джея затрепетало, будто собравшаяся взмыть ввысь птичка. Он искренне верил в свои слова, как и в то, что новенький безраздельно принадлежал ему.       Словно преданный страж, он следовал за младшим по пятам, сопровождал до класса, помогал с домашними заданиями, занимал место рядом во время служб, где юноша сладко дремал, пока другие ученики читали священное писание. Джею нравилось наблюдать за ним, скользить взглядом по красивому лицу, не только ничуть не уступавшему в изяществе ликам ангелов, изображенных на потолочных фресках, но даже превосходящему их во стократ, потому как обладало присущими лишь человеку крошечными несовершенствами и деталями.       – Разве это не богохульство – восхищаться кем-то, кроме Всевышнего? – игриво спрашивает Ники, очевидно, намереваясь его подразнить. Он лежит на сочной зеленой траве, удобно устроив голову на коленях старшего, пока тот бездумно касается рассыпавших на его золотистой коже родинок, соединяя их в причудливые созвездия.       – Наоборот. Я воздаю ему честь, восхваляя его творение. То, что он столь милостиво мне подарил, – Джей дотрагивается до пухлых мягких губ юноши, и тот обводит кончики его пальцев своим влажным языком.       – Похоже, что не подарок тебе достался, а наказание. Ибо я грешен, и до праведника мне далеко.       Глаза младшего – что темная манящая бездна: они – ответы на все тайны вселенной, глубокий омут, утонуть в котором – величайшее блаженство, и Джей послушно приоткрывает рот, позволяя заполнить им свои легкие до краев.       – Всякий, рожденный от Бога, не делает греха, – цитирует он первое послание Иоанна. – Господь любит нас, а потому прощает. На все его воля.       – И на это? – Ники чуть приподнимается на локтях и прижимается легким поцелуем к его щеке, отчего та мгновенно заалела, будто расцветшие на лужайке перед дортуаром маки.       Старший кивает, лишь сильнее уверовав в священную истинность их союза. Один из учителей, молодой священник, еще не растерявший преподавательский энтузиазм, как-то вещал им про порочность мужеложества, про губительность разврата для юных невинных душ. «Это дьявол так завлекает вас в свои сети, норовит утащить в Преисподнюю», говорил он с такой неприкрытой злобой, словно, будь у него возможность, лично бы обрек любого «провинившегося» на вечные муки. Джею его яростные тирады казались до смешного глупыми. Этот жалкий, гневливый человек и представления не имел о Боге. О Боге, что создал людей по образу и подобию своему, возлюбил их и велел им возлюбить друг друга. Так с чего бы ему осуждать Джея за то, что тот исполняет его прямое указание?       Он любуется трепетом чужих ресниц, ласкает губами острые ключицы, выступ адамова яблока, осторожно исследует ладонями худую спину и упругие ягодицы через тонкую ткань школьной формы. Ники млеет в его не слишком умелых, но уверенных руках, тает, как оставленное на жарком солнце масло. Юноша упивается своим грехопадением, протестом против догм Всевышнего, не осознавая, что на самом деле превозносит его учение. Бог есть любовь во всех ее проявлениях, и каждый их поцелуй в укромном закутке общей залы, меж высоких библиотечных шкафов, под развесистым оливковым деревом в раскинувшемся за церковью садом воспевали сие пылкое возвышенное чувство.       Однажды после занятий они пробираются в заброшенную часовню, находившуюся на самой окраине обширной школьной территории. Половина окон в ней битая, сквозь прогалы внутрь проникает свежий весенний воздух, а через трещины в обшарпанных некогда белых стенах пробивался вьюнок. Большой крест, украшавший алтарь, покоился в заботливых объятиях укутавшего его плюща. Все здесь, несмотря на запустение, дышало умиротворением и благостью.       – Я хочу, чтобы он видел нас, – говорит Ники, взирая на распятие с лукавой усмешкой. – Чтобы он наблюдал, как мы будем заниматься любовью.       Джей лишь пожимает плечами, считая эту маленькую провокацию забавной. Господь вездесущ, и даже спрячься они в самой далекой непроходимой чаще, то все равно не укрылись бы от его зоркого ока.       Младший расстилает заранее прихваченный из спальни плед прямо на трансепте и принимается расстегивать пуговицы своей рубашки. Джей непослушными пальцами помогает ему снять одежду и избавляется от собственной. Обнаженный Ники красив, будто греческая статуя, будто сошедший с небес херувим, и старший на миг замирает, робея перед открывшимся ему великолепием. Но затем, сбросив оцепенение, жадно припадает к его шее и слегка прикусывает нежную кожу, спускается ниже, проводя носом по плоскому животу и наслаждаясь чуть кисловатым ароматом пота, смешанным с нотками миндального мыла и парного молока.       Ники – его святыня, для него избранная и ему предназначенная. Джей уверен, что прикасаясь к нему, он прикасается к Богу. Он молится ему, осыпая поцелуями Ники меж бедер, облизывая головку напряженного члена, пробуя на вкус солоноватые капельки смазки. Мальчишка отвечает ему сладострастной дрожью, тихими стонами, прекрасными, что ангельская песнь, шире раздвигает ноги, желая большего. Он – священный грааль, и Джей пьет из него жадно, самозабвенно, как истощенный путник, отыскавший в пустыне живительный источник.       Божественный огонь вожделения разгорается в нем все ярче, и вот уже он нависает над распростершимся на цветастой ткани Ники, который призывно выгибается в спине и смотрит на него затуманенным похотью взором.       – Возьми меня, – судорожно шепчет он, пока старший неторопливо растягивает его пальцами, увлажненными розовым маслом. – Давай покажем ему, что мы презираем его пуританские запреты.       Джей мягко улыбается, убирая взмокшие пряди со лба возлюбленного.       – Это ни к чему, – говорит он ласково. – Господь благословил нас.       Юноша чуть хмурится, однако возражения исчезают непроизнесенными, стоит старшему вжаться в него возбужденной плотью. Внутри мальчишки тесно и жарко, и с каждым плавным толчком Джей приближается к Раю. Их тела сплетаются воедино в чувственном, грациозном танце, льнут друг к другу в поисках еще большей близости, растворяются в делимом на двоих наслаждении, пока оно не взрывается искрящимся, умопомрачительным блаженством меж их чресел, не изливается вязким белым семенем из их подрагивающих членов. Оказывается, люди тоже могут мироточить. Они лежат рядом, встрепанные и обессиленные. Ленивое закатное солнце мажет охряными лучами по их раскрасневшимся лицам. На сиреневом безоблачном небе проступают первые отблески звезд.       – Ты думаешь, Бог не считает совершенное нами грехом? – тихо спрашивает Ники, и Джею чудится, что голос его исполнен разочарованием и обреченностью.       – Разумеется нет. Он любит всех своих чад.       Младший кривит губы в печальной усмешке.       – А что насчет моих родителей? Они плыли на корабле через Ла-Манш и утонули. Отец был врачом, спасал жизни, постоянно оставался на работе допоздна, потому что переживал за своих пациентов. Мама часто жертвовала деньги на благотворительность, никогда никому не отказывала в помощи. И несмотря на все это, Господь позволил им умереть. А меня отправили к дядюшке на юг, и он тут же сослал меня в эту пресвятую школу. Хочешь сказать, что все это Бог сотворил от большой любви? – шепчет он надрывно; по его румяной щеке стекает вниз одинокая слеза, которую он тут же стирает.       Так вот откуда в Ники столь истовое желание противостоять Всевышнему. В том, чтобы нарушать заповеди и предаваться пороку он видит месть за якобы учиненную над ним несправедливость. Однако пребывая во власти гнева, он не понимает, что подобная борьба бессмысленна.       – Да, из любви. Ведь все пережитые тобой невзгоды и страдания привели тебя ко мне, – повернувшись к нему, Джей аккуратно обхватывает его руку, целуя хрупкое запястье. – Пусть ты не ведал о том, но Бог указывал тебе единственно верный путь.       Тот не находит в его словах утешения.       – Получается, ты у него в фаворе.       – Господь любит своих поданных в равной степени, – возражает Джей, хотя и знает, что мальчишка отчасти прав. Господь щедр и благодатен ко всем, но и у него есть те, кто обладает его особым расположением, те, перед кем Эдем развернулся уже на бренной земле.       – Любить всех — значит не любить никого, – холодно замечает Ники. – Ему на нас наплевать. Пусть завтра мы все умрем – он этого даже не заметит.       Недоверие горечью повисает в медовом вечернем воздухе, оседает копотью на светлых стенах часовни и осыпается вниз безысходностью и тоской.       – На все воля божья, – примирительно отвечает Джей, что раздражает юного бунтовщика еще сильнее:       – Заладил. А если завтра я подожгу храм, спалю к чертям священные писания, иконы и прочую дребедень, то это тоже будет Его воля? – бушующее в нем возмущение могло бы сокрушить дрейфовавшую на морских просторах флотилию, однако Джея оно совсем не пугает.       – Ты хочешь поджечь храм?       – Я хочу, чтобы ты перестал думать, что все на свете это дурацкое божественное провидение. Я хочу низвергнуть Бога и освободить тебя. Мой возлюбленный не должен быть рабом.       Ники прижимается ближе, заставляя старшего столкнуться с ним взглядом. Джей смотрит в беззвездную темноту его глаз, пока весь остальной мир вокруг не начинает расплываться, бледнеть и в конце концов меркнет перед их чарующей мглой. Что ж, он пойдет на это, присоединится к нему в импровизированном восстании против Всевышнего, ведь тому наверняка угодно, чтобы Ники был счастлив, а значит, угодны и пожар, и бунт, и даже смерть.

***

      Церемония сожжения происходит следующей ночью, когда все ученики и преподаватели мирно спят в дортуарах и не подозревают, какое возмутительное богохульство они намереваются совершить. Достаточно лишь бросить пару спичек на облитые маслом деревянные лавки и двери старинного храма, как они мгновенно занимаются пламенем. Сжечь каменное здание дотла у них навряд ли получится, но фасад и внутреннее убранство обречены на неизбежное уничтожение. Они стоят чуть поодаль, наблюдая за устроенным ими хаосом.       Ники сжимает руку Джея в своей. Огненные всполохи танцуют на его восторженном лице. Довольный учиненной им революцией, он заключает старшего в крепкие объятия, целует его обветренные губы.       – Теперь ты свободен, понимаешь? – голос его дрожит в победоносном экстазе. – Мы свободны. И на все наша воля.       Есть люди, в которых никогда не угасает война, люди, что стреляют в небо, надеясь поразить Всевышнего в самое сердце, те, кто не мыслят жизни без сражений. Бог наблюдает за ними с теплой отеческой улыбкой, ведь это он создал их воителями и борцами с кипящей кровью и неукротимым нравом и любит их не меньше, чем своих более послушных и раболепных детей.       – Как скажешь, – Джей кивает и ласково гладит мальчишку по всклоченным волосам. Ники – его прелестный ангел, его подарок, его избранник. Он любит его, и потому позволит ему пребывать в столь желанном им заблуждении. Пусть тот мнит себя независимым и считает, что никто над ним не властен. Но истина в том, что Господь – вездесущ и всепрощающ, всякая свобода – Его свобода, всякая воля – Его воля, и всякий «грех» и «порок» совершаются с его разрешения и благоволения.       Пламя вздымается все выше, окутывая храм искрящимся пурпурным одеялом, вдали раздаются встревоженные крики. Джей вновь сминает губы младшего поцелуем, чувствуя переполняющую его эйфорию.       Бог любит их. В том нет никаких сомнений.