Немезида

Тьма. Первое, что он увидел, это тьма. Не та тьма, которой ночь обычно укрывает землю, то была тьма из самых глубин забытья, холодная как вековые ледники. Она обволакивала его, окутывала, баюкала как мать баюкает собственное дитя. И в этом померкшем, пустом уголке мира жив лишь его разум. Он помнил кто он. Его звали не Александр, не Маркус, не Ричард, он – Никто. Не потому что он был так наречен или не назван вовсе, он Никто потому что люди сделали его имя пустым словно воздух. Он смутно помнил, как жил, время от времени отдельные, более яркие, но невероятно болезненные воспоминания всплывали в круговороте его сумбурного разума и после непродолжительного сияния, подобного огню спички, угасали вновь. Он помнил лица, много лиц. Многие не значили для него ничего, другие имели небольшое значение, но почти поблекли в памяти, а какие-то, те что хотелось забыть больше всего, были самыми яркими. Он помнил имена, много имен. Из всего множества лишь два вспоминались относительно ясно. Первое из них – Джеймс, тот кто был ближе всех по воле судьбы и тот, кого можно было лишь ненавидеть. Брат, укравший все внимание и любовь обоих родителей, личный тиран, что наслаждался его муками. Второе имя – Лилит. Имя той, кого он едва знал, но к кому хотел тянуться. Дьяволица, которой он продал душу почти за бесценок, жалко выпросив лишь служение, не силу. Раз за разом её надменный кокетливый хохот эхом звучал в его голове как символ грядущего вечного рабства и каждый раз кровь словно вскипала от неведомого доселе чувства предвкушения. Он долгое время пребывал в этом мраке, окутанный странной жидкостью, погруженный в странный сосуд, напоминающий утробу. Сначала это была лишь боль, мучительная и острая, впивающаяся в плоть и кости и жгущая сильнее любого пламени. Если бы Никто мог, он бы кричал, но даже этой мелочи ему не было позволено. Он лишь немощно корчился в муках, постоянно теряя сознание от боли, падая в объятья забвению, а потом вновь вырывался из них в хватку страданий, вспоминая раз за разом всю свою жизнь, каждый момент унижения и разочарования в людях. Никто не знал, как много времени прошло: год, век или тысячелетие. Казалось, это будет длиться вечно, пока в один момент боль резко не прекратилась. Никто почувствовал спокойствие, в какой-то мере даже удовольствие. Его кожу ласкало едва различимое тепло, а сам он пребывал будто в подвешенном состоянии. Спустя еще какое-то время он почувствовал ощущение падения.

* * * * *

Никто проснулся почувствовав, что падает. Затем последовал удар, не настолько сильный, чтобы навредить спящему, однако достаточным, чтобы юноша очнулся. Он с трудом продирал глаза, реагируя на едва горящий свет и даже он казался через чур ярким. Все вокруг плыло, голова напрочь отказывалась ясно мыслить и воспринимать происходящее. Юноша лежал на холодном каменном полу, сжавшись в клубок, словно новорожденный котенок, нагой и слепой, не понимая где он. Спустя час или два он привык к окружению, глаза открывались уже без того режущего дискомфорта, а тело предпринимало удачные попытки ползти или подняться. Наконец можно было увидеть, где он находится: это был огромный зал из черного камня, широкий, с невероятно высоким потолком, настолько, что создавалось ощущение, будто его нет совсем. Стены были усыпаны странными красно-оранжевыми камерами, которые чем-то напоминали пузыри. Внутри них виднелись чьи-то темные силуэты самых разных форм и размеров. Обернувшись, Никто увидел, что один из пузырей порван, и тут до него дошло: оттуда вывалился он сам. В помещении ощущался устойчивый и резкий запах пепла и горелой плоти. Поначалу терпеть его было сложно. У Никого создавалось ощущение, что его может стошнить в любой момент, но чем больше вдохов он делал, тем менее гадким ему казался сей смрад, и в итоге через несколько минут он уже мог спокойно дышать. Никто мог бы и дальше лежать так на холодном полу, но тишину зала прервал мерзкий скрежет ржавых петель. Две огромных каменных плиты, игравших роль дверных створок, медленно разомкнулись, пустив в помещение тусклый свет. В его лучах стояла фигура, высокая и статная, окруженная тремя поменьше. Их шествие направилось в глубь зала, к юноше, и чем ближе они подходили, тем лучше Никто мог разглядеть их. Ему навстречу шла женщина, невероятно высокая по меркам людей, одетая в утонченное черное платье с кружевами в форме цветов. Кожа её была бледная, словно снег, волосы цвета платины, а глаза сияли как налитые кровью рубины. Подле нее не шли, скорее ползли, три существа в аколитских мантиях, мелкие и сгорбленные. Никто из них не был выше колена леди. Один из них шел немного впереди, опираясь на деревянный жезл раза в два выше него самого, двое других держались за спиной госпожи и несли что-то в руках. Наконец их процессия подошла к лежащему на полу юноше. Идущий спереди горбун треснул его по спине своей палкой, приговаривая: – Леди Лилит, моя госпожа, как вы можете видеть, ваш слуга готов. Внешних дефектов не наблюдается, – он поднял жезлом руку юноши и с интересом осмотрел под ней, высунув отвратительную морщинистую морду с горбатым носом из-под капюшона, но тут же спрятал её обратно, словно боялся обжечься светом. – Я вижу, результат удовлетворительный, – ответила им демоница. Голос её показался Никому до боли знакомым. Знакомым настолько, что он узнал бы его из тысячи. Голос той, кому он продал себя в услужение. – Ли… лит? – с недоумением произнес он, поднимая голову на благородную даму. Её лицо несмотря на бледность не выглядело болезненным: припухлые щеки, тонкие губы, аккуратный нос, почти идеальный овал лица, какой только могла иметь женщина. – Гадкий смерд, – хрипло завопил аколит, сделав пару ударов по его лицу и руке, – как смеешь так обращаться к её величеству, называй её своей госпожой, мерзкий… – его вопли прервала Лилит, бросив недовольный взгляд, и тот испуганно попятился, – молю, не велите казнить, ваше величество. – Довольно! – произнесла она, опускаясь, чтобы рассмотреть юношу повнимательнее, – Отныне зови меня госпожой, понял? Никто растерянно кивнул, не в силах оторваться от лица своей хозяйки. Её алые глаза всего лишь бросили на него взгляд, но уже внушали чувство страха и невольного благоговения. – Что ж, красавцем его не назвать, хотя могло быть и хуже, – подумала она в слух, после чего обратилась к двум аколитам за своей спиной, – Эй, вы, отдайте ему мантию, а то уже мерзко смотреть на него. Один из демонов выступил вперед с едва заметным поклоном протянув юноше сложенную мантию с капюшоном, чем-то похожую на их собственные. Второй же держал в руках зеркало, сравнительно небольшое, но достаточно громоздкое для такого мелкого существа. Взяв в руки свои новые одеяния, Никто наконец заметил, что кожа на его руках, да и на ногах, черная, но чем ближе она была к туловищу, тем светлее становилась, переливаясь сначала в темно, а потом в светло-серую, завершаясь грудью пепельно-серого оттенка, и, как он сам предположил, такого же цвета шеей и лицом. Юноша быстро занырнул в одежду, которая оказалась ему немного велика, и, высунув голову из воротника, с изумлением уставился на свое отражение в зеркале. Как он и полагал, шея и голова были пепельно-серого цвета, а лицо, которое в человеческой жизни выглядело не по годам зрело, заметно омолодилось, запечатлев возраст восемнадцати или девятнадцатилетнего. Новая внешность, которой его наградило обращение в демона, была довольно специфичной по меркам людей, едва ли её можно было назвать красивой и тем более привлекательной, однако для демона лучшего внешнего вида придумать было нельзя. Для начала глаза. Их было не два, а сразу четыре. Они удивительно точно расположились на том месте, где у человека располагаются два, но одна пара была немного ниже, в сравнении с пропорциями людей где-то на уровне нижних век, а вторая повыше, заняв бы половину бровей. Все четыре ока имели прекрасный голубой оттенок, который можно было сравнить с морем или небом, но ни первое, ни второе не могло и близко приблизиться ни цветом, ни глубиной. Эти прекрасные голубые глаза источали собой детскую невинность, от чего становилось поистине жутко осознавать, что они принадлежат демону. С глаз внимание юноши переключилось на голову. В его лбу выделялось непонятное образование грубой кожи, отдаленно напоминающее пару вертикальных век. Сама же голова венчалась пятью темно-серыми рогами, напоминающими корону. От чего-то их обладатель на мгновение сравнил себя с принцем из какой-нибудь сказки, но тут же прогнал эти мысли, посчитав их бредятиной. Рога юноши чудным образом обрастали вокруг головы, гармонично дополняя друг друга. Один из них рос прямо на псевдоглазом и был размером чуть больше ладони. По его бокам росли еще два, аккуратно изгибаясь и прикрывая темя, создавая подобие кривой трёхзубой вилки. Еще одна пара росла прямо за висками и, обвивая голову, тянулась на затылок, где изгибалась вверх. – Вау, – едва слышимо произнес Никто, от чего на лице Лилит просияла саркастичная с трудом различимая улыбка. – Я разочарована, – заключила она, прикрыв рот ладонью, – я слышала, что обычно новообращенные вопят и рыдают при виде собственной внешности, хватаются за голову, царапают собственные лица в порыве отчаяния, а ты… ты какой-то дефектный. Радуешься собственному уродству, – она о чем-то сильно задумалась, после чего повернулась к выходу и дала сигнал рукой. Процессия из аколитов направилась за ней, а последний, третий, грозно стукнув юношу по спине прокряхтел: – Пошел! Никто направился к выходу вместе со всеми, предвкушая то, что ждет его за этим порогом. С каждым шагом все громче слышался гул суеты, происходящей снаружи, будто бы там находились улицы оживленного города. Наконец они вышли наружу, все еще тусклый, но более яркий чем раньше свет ударил в глаза. Прошла пара секунд, дискомфорт спал и взору юноши открылся огромный зал, во многие разы больше того, где он был до этого. Их процессия оказалась на одной из четырех покатых лестниц, что вились по внутренней стене башни титанических размеров. Потолок сооружения все так же был невообразимо далек, а пол был примерно тремя этажами ниже их самих. Никто ступал, заворожённый окружающей его суетой. Всюду ходили бессчетные чудовища, кадавры, гротески, твари еще более мерзкие и ужасные в своем виде чем он сам. Они ступали в окружении множеств таких же аколитов, какие сопровождали юношу и его госпожу. Процессия медленно спускалась к выходу, карлики разводили тварей в стороны, падая на колени при виде Лилит и заставляя подопечных им тварей следовать их примеру. Юноша обратил внимание на одного из таких зверей, стоявших в стороне от него. Это был косматый великан, чье лицо было частично смешано с мордой зверя. Он стоял на одном колене, выставив вперед массивное копыто, и упершись кулаком в пол. На мгновение их взгляды пересеклись, и демон с недовольством и презрением фыркнул, выпустив едва заметную струю пара. Юноша отвел глаза и продолжил свой путь за хозяйкой. Наконец они подошли к выходу. Массивные створки ворот с все тем же ржавым скрипом распахнулись, и они наконец оказались снаружи. В нос ударил букет новых, не самых приятных “ароматов”. В первую очередь чувствовались сильные запахи серы и гнили, а также можно было почувствовать запах, который оставлял во рту легкий привкус железа. В тот момент Никто еще не знал, но так пахла кровь, которой здесь было пропитано буквально все. Глазам его предстала картина: бескрайнее кроваво-красное небо и багряные горы на горизонте усеянные трещинами и разломами, которые горели ярко-оранжевым пламенем, ближе виднелся лес, наполненный черными искорёженными в самых жутких формах деревьями. Но чего он никак не ожидал увидеть, так это большой город. От чего-то в его голове ад представал более диким и жутким, первобытным, обителью хаоса, вездесущего кровопролития и беззакония. На минуту юноша даже подумал, что преисподняя стала жертвой собственной славы. По разным сторонам города виднелись еще несколько таких же бесконечно высоких башен. Их процессия отошла недалеко от выхода, и карлик с посохом обратился к Лилит: – Госпожа, – та не очень радушно отреагировала на обращение, от чего плюгавый выродок вжался сам в себя от страха, – Имя, моя госпожа. Вам нужно наречь этого… этого, – он указал краем жезла на юношу. Лицо демоницы смягчилось. Она подошла и томно взглянула мальчишке в глаза. – Слабый, безвольный, бесхарактерный, – заключила Лилит, поднимая лицо юноши рукой, – Однако… что-то в них есть, что-то, что роднит тебя с демонами, – она погрузилась в мысли и после короткого времени раздумья заключила, – Немезида. С этого дня твое имя – Немезида. Юноша растерялся, однако сообразил склонить голову: – Благодарю, госпожа. Аколиты хотели что-то сказать, но не стали, скорее всего испугавшись гнева Лилит, что может последовать, видимо их не строила реакция Никого, нет, Немезиды, на великую честь, которую ему оказывала его хозяйка. Они прошли дальше по широкой аллее и подошли к высокой каменной арке, у которой стоял дилижанс. Карета была богато украшена, на дверце красовался герб в виде змеи обвившей яблоко. Вместо лошадей в повозку была запряжена пара тварей, которых в Преисподней называли адскими ужасами. Это были дьявольского подобия кони с темной ороговевшей кожей, большими черными рогами на головах и пастями, наполненными рядами острых зубов. Извозчик в черном балахоне открыл дверцу кареты и два демона сели внутрь, после чего экипаж тронулся и лихо помчался в даль. В тот день в мир пришел тот, чье имя в будущем будут с ужасом, трепетом и ненавистью произносить все бессмертные. Так родился Немезида.