На вкус жасмин, на выдох — груша

Флуоресцентный свет лениво моргал над головой. Вся аудитория уже разошлась, только Сону остался — как всегда, самый последний, корпел над каким-то дополнительным анализом лабораторной.  Рубашка застёгнута до горла, очки неряшливо чуть сползли на нос, пальцы ловко перебирали полные пробирки. Ким почти не слышал, как дверь отворилась.  Почти. Жасмин в воздухе был как пощёчина. Сону замер, не поднимая головы, но пальцы предательски дрогнули.  Ни-ки. Конечно.  Кто ещё может позволить себе так вальяжно ввалиться в кабинет на третьем курсе, где обычные студенты боятся даже дышать громко? — «Ты тут живёшь?» — голос Нишимуры был ленивым, с той характерной хрипотцой, что звучала, словно он только что вылез из постели. Возможно, не своей. Сону не ответил. Лишь чувствовал, как волна жасмина плотным, вязким облаком обволакивает его.  Альфа.  Настоящий. Богатенький ублюдок с родословной, дорогой тачкой и вечным надменным видом. — «Прячешься? Или надеешься, что я уйду?» — Ни-ки шагнул ближе. Опасно. Каждый шаг отзывался внутри Сону, словно по нервам били током. — «Я занят», — прохрипел Сону, наконец поднимая взгляд. В очках отражались тёмные глаза Ни-ки, опасно спокойные. — «Не ври. Ты течёшь». Сону побледнел. Нет. Не сейчас. Не здесь. Он же пил препарат. Он… Ни-ки подошёл вплотную. Рука грубо легла на стол, в сантиметре от ладони Сону. Они почти не касались, но этого было достаточно, чтобы Ким поддался назад — инстинкт, страх, возбуждение — всё вперемешку. — «Ты такой правильный, да? Всегда такой умный. Такие, как ты, думают, что если закроются в книжках, то альфа не унюхает, что они на самом деле хотят. Но, груша пахнет на всю комнату, Сону». Нишимура резко вцепился в ворот рубашки старшего и дёрнул. Ткань затрещала, пуговицы разлетелись. Одна из них отскочила на кафель, покатилась. Сону дернулся, но Ни-ки моментально поймал за талию и прижал к себе.  Бёдра к бёдрам. Сону не хотел — и в то же время всё тело уже горело, уже знало, что это не остановить. — «Сука», — прошептал Ни-ки, опускаясь лицом к изящной шее, опрашивая ту горячим дыханием. — «Ты реально не понимаешь, как это действует на меня? Не на твоих любимых преподов. Не на других ботаников. На меня. Один жасмин и один ты. Химия настоящего первого порядка». Сону дрожал. Рубашка уже болталась на локтях, обнажая тонкую грудь, кожа покрылась легкой испариной. Ни-ки наклонился, облизал его ключицу — медленно, с нажимом, словно дегустировал какое-то мороженое, а не омегу. — «Ни-ки…» — попытался Ким, но голос был рваный, как и дыхание.  — «Мы не можем…» — Можем. Ты хочешь. Я — хочу. Всё остальное — бред». Ни-ки резко развернул старшего, аккуратно уткнув грудью в стол. Одна рука уже шарила по поясу, вторая в спешке рвала халат. Одежда сыпалась, как шелуха, словно сама знала — здесь она лишняя. Всё, что оставалось, — это запах.  Тёплая груша, сладкая, текучая. И острый, горьковатый жасмин, накрывающий плод, как грех. Сону чувствовал, как дрожит под руками Ни-ки. Но не сопротивлялся. Уже нет. — «Я тебя запомнил», — прошипел альфа, наклоняясь к уху омеги. — «Ещё на первом курсе. Ты думал, я не чую, что ты — мой?» Тело Сону почти бессознательно потянулось назад, навстречу. Губы были приоткрыты, дыхание срывалось. Всё, что оставалось — жар, груша, жасмин. Омега стонал — почти беззвучно, срываясь с дыханием, стыд ещё пытался удержать его. А тело уже сдалось.  Лопатки выгнулись, пальцы сжались на краю стола, колени подогнулись. Сону чувствовал, как Ни-ки стоит за спиной, твёрдый, горячий, разогнанный до предела. И чувствовал, как на внутренней стороне бедра собирается влага — текучая, предательская. Всё, как он и боялся. И как он хотел. — «Смотри, какой ты послушный. Только дотронулся — уже готов. А ещё строил из себя святого», — прошипел Ни-ки, довольно проводя ладонью вдоль позвоночника.  Нишимура схватил старшего за бедро, раздвинул ноги шире, грубо, с полной уверенностью, что никто не войдёт — дверь заперта, и даже если бы кто-то пришёл, ему было бы всё равно.  Сону принадлежал ему. Здесь. Сейчас. — «Ты будешь помнить, как это — чувствовать меня», — рыкнул Ни-ки, и в следующую секунду сильнее надавил на поясницу, входя. Сону закусил губу до крови. Вход был резкий, глубокий, почти насильственный — не в том смысле, чтобы причинить боль, а в том, что Ни-ки не дал ни секунды на размышления.  Просто взял. Взял полностью. Омега захлебнулся в стоне, изогнулся под натиском, Ни-ки уже двигался — резко, порывисто, с каждым толчком вгоняя в него всё, что накопилось: желание, ярость и потребность. Пахло жаром. Кожей. Стыдом. Грушей и жасмином, свернувшимися в один плотный запах, который заполнил не только воздух, но и мозг Сону.  Он больше не думал. Он тёрся, поддавался, громко стонал и терялся в этом странном наслаждении, словно всё остальное — вне времени. — «Громче», — приказал Ни-ки, сгибаясь над омегой. Грудь под футболкой касалась оголенной спины Сону, губы — уха.  — «Ты же хочешь, чтобы весь корпус знал, как тебе хорошо?» Сону не выдержал. Прорвалось.  Стон — хриплый, дрожащий, срывающийся на полуслёзы. Он не хотел слышать себя таким. А Ни-ки — очень хотел. Рики жадно ловил каждый звук, каждый вздох, каждый подрагивающий мускул под своей ладонью. Затем — толчок, глубже обычного. Сону взвыл, ногти оставили полосы на столе. Узел. Ким чувствовал, как он входит, фиксирует, замыкает.  Всё. Он связан. Запечатан. Альфа внутри. — «Вот так, умница», — выдохнул Ни-ки, прикусывая мочку уха Сону хотел ответить. Не смог. Только дышал, горячо, судорожно, пропитываясь запахом жасмина изнутри. Он чувствовал, как в нём всё растекается — жарко, вязко, бесстыдно. Ему было всё равно. Впервые. Минуты тянулись вязко, как мёд. Сону дрожал. Не от страха, не от стыда — просто нервы, перегрев, абсолютная потеря опоры. Омега ощущал, как внутри него пульсирует узел Ни-ки, твёрдый, тёплый, застрявший глубоко. Он не мог ни пошевелиться, ни сбежать. Даже мысли о том не было. Ким просто лежал. Прижат к холодному дереву, с каплями пота, стекающими по позвоночнику. И с рукой Ни-ки, плотно зажатой на его талии.  Альфа не двигался, только дышал — глубоко, ровно, насыщая воздух своим грёбаным жасмином. Этот запах теперь был повсюду. Даже внутри Сону. — «Ты не представляешь, как долго я этого хотел», — выдохнул Ни-ки, наконец.  Сону сжал веки. Он не мог говорить. Всё в нём было разбито, слишком сырое, слишком обнажённое. Ким даже не знал, где сейчас начинается он сам. — «Слушай», — Ни-ки склонился ближе, губами к шее.  — «Я тебя не отпущу. Ни сегодня, ни потом. Можешь дальше заучивать, строить из себя невидимку — но ты мой. Я пометил тебя внутри, ты это знаешь, грушка». Сону выдавил из себя хриплый смех.  Тупой и усталый. — «Думал, ты просто хочешь тряхнуть заучку. Галочку поставить. Показать, что альфа всё может». Ни-ки замер. Затем грубо сжал бедро старшего. — «Заткнись. Ты серьёзно думаешь, я бы вошёл с узлом, если бы это была просто игра?» Нишимура слегка прикусил кожу на плече Сону — не до крови, но с болью. След останется. Может, не метка — но недалеко. — «Я бы мог взять кого угодно. А выбрал тебя. Знаешь почему?» Сону молчал. — «Потому что ты пахнешь, как сладкое, чёртово искушение. Потому что ты каждый день сидел передо мной на лекциях, и я думал только о том, как ты стонешь, когда я внутри. Потому что ты мой, и ты это знаешь. Всегда знал». Молчание снова. Узел начал ослабевать. Сону чувствовал, как тело отпускает, жар внутри ещё оставался. Как послевкусие. Ким медленно повернул голову, бросив взгляд через плечо. Глаза затуманены, губы влажные. И всё равно — взгляд с вызовом. — «Тогда зачем ты ждёшь? Метку ставь. Или боишься?» Ни-ки ухмыльнулся. Ладонь медленно скользнула к шее Сону, словно примеряясь. Но не надавил. Не сегодня. Не здесь. — «Будешь просить. На коленях». И он вышел  — медленно, с хриплым стоном и лёгким всхлипом Сону, которому внутри вдруг стало пусто. Омега глухо рухнул грудью на стол, тяжело дыша. Ноги тряслись. Ни-ки помог не упасть, притянул к себе, почти что нежно. Почти. В момент щёлкнула ручка двери. Оба замерли. — «Нет», — хрипло прошептал Сону. Ни-ки молча поднял взгляд, взял халат, быстро накинул на плечи Сону, прикрывая следы наслаждений. Глаза загорелись. — «Если это препод — я скажу, что ты упал в обморок. От химии. Или от моей красоты». Нишимура усмехнулся, лениво закидывая руки за голову. — «А если это кто-то из студентов — пусть завидуют». — «Ты идиот?»