spidey

В этом году октябрь выдался холодным: температура упала ниже привычных пятнадцати градусов, опустились тучи и начались затяжные дожди – улицы тонули в лужах, ливневки забились гнилыми листьями и мусором. Люди сновали туда-сюда в цветастых дождевиках и с огромными зонтами наперевес, которые дрожали под сильным ветром. Машины мчались по дорогам, окатывая тротуары грязными волнами. Вода омывала асфальт до самых дверей зданий: магазины, рестораны и жилые дома – внутри каждого застаивались серые лужи от людской обуви. Окутав город серой дымкой, небоскребы стали скалами, утесом, рядом бушевал Аппер-Бэй; ничего, кроме блеклых оттенков серости, не окрашивало Нью-Йорк, лишь ближе к земле, где уже зажглись желточные фонари, можно было различить что-то больше похожее на настоящий, современный мир. Наконец спустившись вниз и ступив кроссовками на мокрую крышу, он смог спрятаться под небольшой козырек рядом с дверью в техническое помещение. Здесь, на темно-красном четырехэтажном здании, наверное, сейчас не очень безопасно прятаться, когда за тобой бегут несколько огромных мужиков с пушками наперевес, но он всё же надеется, что оторвался. Оторвался так сильно, насколько мог, потому что его сердце стучит в самом горле, он не может спокойно дышать, а руки пульсируют от усталости – у него нет сил бежать дальше. Живот скрутило от боли, а правое колено всё ещё ноет от боли. Внизу послышались крики. Он не видел, но легко догадывался в чём дело: люди разбегались в стороны, машины забирались на тротуары, когда мимо них на огромной скорости проносились три черные иномарки без номеров. Можно лишь надеяться, что никто не попал под колеса. Он прижался в защитном жесте к кирпичу, пытаясь, как хамелеон, слиться со стеной. Он зажмурился, пристав на мысочки от тревоги. Шли долгие секунды: четвертая, пятая… Громкий свист шин, и тишина. Даже дождя больше не слышно. Что ж, он облажался. Опять. – Пиздец, – сказал он, упав на мокрый бетон, когда пришла полная усталость и ноги больше не могли его держать. Костюм вымок до нитки, сильно потемнел, пули и лезвия оставили на нем множество дыр: от маленьких, как на коленях, куда ему целился тот мужик с татуировкой на затылке, до огромной прорези на ребре, куда почти удалось впихнуть лезвие ножа одному из мелких, но проворных ребят. Бились они не профессионально, местами даже халтурно для уличных драк, но неплохо брали количеством. “Откуда их столько?” – спрашивал он себя, когда ему почти прилетело снарядом в спину. “Что им нужно?” – думал он, взбираясь на стену подальше от толпы. “Почему именно здесь?” – вылетая из подворотни на липкой паутине вверх, кричали голоса в голове. В Нью-Йорке можно найти придурков на любой вкус и цвет, и эти, абсолютно точно, были из отсека с протухшими бананами – так утверждало подсознание; на деле же это были мигранты – большое скопление мексиканцев, бразильцев, китайцев. Их дружная разношерстная компания никогда не сулит не о чем хорошем – стремящиеся к роскошной жизни придурки тянутся своими загребущими лапами к “идеальному меньшинству”* или к тем, у кого просто имеется лишняя купюра в кармане. Частое дело, таких полным полно, если заглянуть в район поглубже. Однако. Эти выделяются своей необычностью. Начиная неадекватным ростом банды, которая расчленяется на более мелкие, заканчивая количеством странных краж – кому в здравом уме понадобится красть две партии тростей? У них нет имени, нет лидера, или они просто его не показывают, но их действия неоднородны, иногда лишены какой-либо логики. Каждая погоня за ними всегда заканчивается потасовкой, реже стрельбой. И если бы паук разбирался в оружии, то он бы мог догадаться откуда они таскают это море патронов и пистолетов. Но у него нет идей, абсолютно. Для него, как для одиночки волонтера-спасателя в странном костюме, не стоит приоритетной цель уничтожения черного рынка оружия или раскрытия подпольного бизнеса наркотиков, он скорее помогает людям. Людям, которые сейчас жмутся к грязным стенам, трясясь от страха, что машины могут вернуться. Он помогает, он правда старается – последние два месяца, правда, всё идёт через одно место… Его физическое здоровье немного подводит, например, колени ни к черту после драк, а ещё слабость из-за редкого сна… Хотя это всё враки. У супергероев всегда есть силы на помощь своему городу. Наконец взяв себя в руки, он медленно двигается. Тело в тревоге не сгибалось, будто окаменело – с прямыми ногами он пошел по лужам, окончательно промокая. Он не бог, который ходит по воде, он не птица, что летит над ней, он просто слабак, по щиколотку утонувший в грязной дыре на какой-то крыше. Даже найти в себе силы спуститься вниз и постараться успокоить граждан у него нет. Разве может такой разбитый и бесполезный кусок дерьма смотреть им в лица, когда он не смог задержать тех мудаков до приезда полиции? Да ему уже давно никто не верит… Он двигался будто бы не сам, его мышцы двигались отдельно от него: как-то само его повернуло на север, в сторону нижнего Манхэттена, пальцы автоматически щелкнули на рычажки на ладонях, выжимая липкую жижу и цепляя ее за карнизы. Он двигался быстро и надеялся, что никто не поднимет голову за всё то время, что он скачет из стороны в сторону. Одна из его заначек спрятана за щитком многоэтажки – темный мусорный пакет со штанами, футболкой, кофтой с капюшоном и дырявыми кедами, которые он носил ещё в старшей школе. Натянув это поверх мокрого костюма, он снял маску и почти стал собой. Человеком с именем. Волосы прилипли к ушам и лбу, вся их мягкость и непослушность закончилась под куском спандекса. К счастью, до дома оставалось немного, поэтому в очередной раз бросив волю судьбе, он скрывался по крышам. По лицу били капли: его желтый синяк на скуле спокойно встречался с касаниями, а царапины на губах и подбородке щипали как ужаленные. Когда он добрался до жилого пятиэтажного дома, то сразу же подлетел к пожарной лестнице. Решетка под ним зашаталась и заскрипела. Вокруг окончательно потемнело, и даже фонарь, стоящий на самом углу, не мог осветить ему окно. Но он на автомате схватился за пластик, прилагая небольшие усилия, чтобы поднять его. Пару ловких движений – он внутри. И вот, когда окно падает обратно на своё место, и дождь как будто бы затихает за стенкой, он в полной темноте квартиры может выдохнуть. Через силу стягивает одежду, бросая ее на пол, и плетется в ванну, запинаясь о что-то ещё. От него в самом деле пахнет помоями и канализацией. В ванной приходится включить свет; прямо напротив, к сожалению, стоит зеркало. Он не грязный, но разбитый: кожа почти прозрачная, отчего темные круги под глазами кажутся чересчур болезненными; глаза красно-серые, и он жмурится от света; синяк на лбу уже почти сошел, а тот, что на скуле, на цвет как банан, за ним ещё придется поухаживать. Побитое азиатское отражение напоминает искалеченного человека, случайно попавшего под чью-то руку, нежели Хан Джисона, студента-биохимика со стипендией в престижном университете. Его академический отпуск заканчивается к зиме, и если он не сделает что-то со своей палитрой на лице, то ещё чуть-чуть и он окажется за пределами своих мечт (без высшего образования, без практики в научном центре в самом центре Нью-Йорка и, скорее всего, без жилья). Вода в душе немного прохладная, но это даже к лучшему. В костюме почти всегда жарко, особенно после драк и погонь, его тело не успевает дышать, как, в общем-то, и он сам. Его голова полностью мокрая и виски болят уже чуть меньше. Он прислоняется к стене. В самом начале это, ну, это, не казалось такой морокой и болью в заднице – он добивался успехов, внимания, питался чужой благодарностью, будто ничего важнее в его жизни нет. Он был счастлив, все были, но просто в один день исчезло солнце и начались затяжные дожди. Да, его всегда недолюбливала полиция, но его ли вина, что они не справляются со своей работой? Разве они не должны быть ему благодарны? Скольких плохих парней он поймал, сколько из них гниет в тюрьме – а ведь этот процент был достигнут только благодаря его усердной работе. Полиции бы стоило обратить внимание на его заслуги и похвалить его за активную гражданскую позицию. Но сейчас он вне игры, официально признан преступником, поэтому любая связь с ним может иметь непоправимые последствия для репутации и долгой, счастливой жизни. Его сайт потерял свою популярность из-за корявости – несколько раз на дню он не принимает запросы или просто перестает работать. И сколько бы Джисон его не пыталась починить, всё тщетно. Программирование просто не его. Поэтому он быстро вернулся к старым методам, например, прослушиванию полицейской линии. И если раньше он слышал лишь про преступления (и иногда о скидках на обеды в фастфудных), то теперь он в курсе, что определенные патрули работают над его поиском. Конечно, это напрягает. Тяжело пытаться помочь всем, когда эти все пытаются тебя схватить и посадить за решётку. Взяв с полки мочалку, он намылился, сильно растирая забитые плечи и ноги. По ванне стекала пена, пахло чем-то цветочным. Скорее всего это подарок мамы на день рождения. Вода его расслабила, и он, выбравшись из душа, поменяв белье, пошёл в свою комнату. Тут всё также темно и тихо – редко слышно машины или соседские голоса. Тишина уже начинала сводить его с ума; Джисон прислушивался к каждому шороху, думая о посторонних, кто может подкрасться к нему сзади, сбоку или сверху, или тонул в темноте, полностью доверяя своему чутью. Но когда он снимает с себя маску, он не может сконцентрироваться дольше минуты, теряется в своей голове, поэтому Джисон включает свой телефон и радиостанцию с Джереми, надеясь отвлечься. Идёт перерыв на песни из чартов, когда он сушит голову полотенцем. Мервин Гэй убаюкивает своим вокалом, нежно сливаясь с клавишными и барабанами. Он поёт свою самую знаменитую песню, и Джисон задается тем же вопросом, заваливаясь боком на скомканное одеяло и прикрывая уставшие глаза. И проходит всего лишь минута, как ему кажется, но на деле больше пяти часов, когда он просыпается от боли в шее из-за неудобной позы. Телефон утух чуть позже него, потому что разрядился. Новый день – новая работа. Ему еле-еле хватает сил подняться и порыться в шкафу, чтобы найти хотя бы один целый костюм, однако всё тщетно, потому что они все испорчены: незашитые полосы от ножей, дыры от пуль или зацепки от его ночных похождений по крышам, кроме того большая часть костюмов нужно постирать, но в этом месяце Джисон решил экономить на стиралке. Поэтому костюмов больше нет. Он остался ни с чем. Телефон на тумбочке единожды громко звякает – наконец проснувшись на зарядке – и замолкает. Джисон догадывается что это может быть, потому злобно хлопает дверью шкафа. Он поднимает первое, что попадается под руку: черные спортивные штаны, свитер со скандинавским узором, зипку с глубоким капюшоном и спортивные кроссовки. Маску он цепляет из ванной, когда решает всё же заглянуть на кухню за водой и печеньем. Довольно скоро он уже стоит на крыше, спрятав одну руку в карман штанов, а в другой держа телефон и листая сообщения. Печенье за щекой превратилось в мокрое тесто, перемешавшись со слюной. Он толкает его языком, пытаясь проглотить, чтобы утолить голод, но в горло почти не лезет, хотя желудок скручивается от голода. Единственное сообщение в шторке светится как золотое, и у него почти трясутся руки, когда он его видит. Ему давно не писали. Да, ему писала мама и брат, бывшая одногруппница об учебе, но человеку-пауку не писали давно.

212-001-02-08

гарлем, восточная улица 151, около приюта.

Номер до сих пор не вбит в его записную книжку, но, твою мать, он записан на подкорке его век, в его голове, вертится на языке. Этот абонент остался одним из немногих, кто пишет ему не гадости в интернете, а по делу – разобраться с преступностью. Пишет ему по тому, с чем он и должен работать. Ноги понесли тело сами, он почти не контролировал себя: пальцы по инерции жали на рычажки, отправляя липкую паутину в крыши, навсегда цепляя её за чей-то карниз или крышу. Гарлем показывается только через десятки минут. Он носится по району в поисках приюта, улик, странных машин и мотоциклов, но всё, что удаётся найти – небольшая команда подростков, толкающих дурь буквально в пятистах метрах от трассы. И только развязав им языки, напомнив простые правила жизни, ему пришло новое сообщение.

212-001-02-08

чайна-таун

пелл-стрит

лошадь

Что за лошадь и где её искать – он даже не догадывался, но всё равно, надавав мелким умникам по шапкам, помчался на другую часть города. Уже ближе к обеду получилось добраться до нужной улицы. Здесь пахло затхлостью, сероводородом и шумели крысы в ящиках – всё, как и всегда. И так же, как и всегда, на него, странно одетого в маску, потертые спортивки и зипку, накинутую на голову, чтобы скрыть маску, никто не обращал внимание. Его невысокая фигура быстро потерялась в разноцветных лавках и толпе. Ни продавцам, ни покупателям до него не было дела. Ну, пока за руку не утягивали к скромному окошку в стене, откуда разило специями и жаром, пахло горячим маслом и овощами, или пока не отталкивали к площадке с разноуровневыми скамейками, где кривые и косые кувшины опасно стояли у самого края, в томном ожидании, что их совсем скоро разобьют, а после их грустный и несчастный вид станет причиной раскошелить бедного бродягу. Осенняя погода здесь ощущалась жарким летом – количество людей, высокие и тесные здания, которые сжимали узкие улочки до размеров небольшой коробочки. Ему становилось тяжело дышать под плотной тканью костюма. Лоб и волосы уже намокли. Лошадь нигде не было видно: казалось, что это может быть лавка или какой-то предмет, стоящий в самом центре улицы, но ничего подобного даже близко не было похоже на животное. Никаких ориентиров, кроме яркого света, символа свободы из этой душной пещеры, в конце улицы. В конце концов, он устаёт. Может быть, тут просто какая-то ошибка – не лошадь, а лагман… Его желудок скручивает от одной мысли о еде. Настоящей, вкусной, горячей лапше с сытными кусочками мяса и аппетитными кусочками разноцветных овощей. И как назло, ровно перед ним азиатская жральня. Её красно-желтые флажки на стене больше напоминают граффити, нежели куски ткани, которым стоило завлекающе качаться. Сняв с себя маску – почти не заботясь о безопасности, он снял её, стоя лицом к стене, и быстро сунул в карман штанов – он зашёл внутрь. Дверь со скрипом отворилась, а после с мелодичным звуком китайских колокольчиков, закрылась, ударив в спину. Внутри неуютно: потёрные бледно деревянные столы с одинокими пластиковыми салфетницами ярких цветов; стулья в той же цветовой гамме, лишь сверху для убранства на них положили бордовые подушки, на уголках которых мохнатые золотые кисточки сверкают в жёлтом цвете; потолок потрескавшийся и жёлтый, но на нём висит столько красных фонарей, что за их размерами этого почти не видно, если не всматриваться. Джисон проходит прямо, направляясь к неожиданно голубой стойке, где стоят два азиата. Один похож на китайца: мандариновая кожа, далеко посаженные глаза и как будто приплюснутое лицо – он глупо улыбается, сверкая своими кривыми зубами, а потом нежно вздыхает, пряча взгляд, будто его не взбудоражило появление незнакомца. А второй же, менее похожий на китайца из-за своей бледной кожи и острого лица, похож на сранный кирпич, ни одной эмоции. – Добрый день. Вы готовы сделать заказ? – сказал кирпич, продолжая не выражать ни единой эмоции в голосе (и на лице тоже), пока его низкорослый товарищ зарделся от нервозности. К своему стыду, Джисон признаёт, что на месте этого товарища, лучше бы зарделся от того, какой голос у парня нежный, но картавый. Напоминает конфету. Да уж.. Странная мысль. – Здравствуйте. Мне, э-э… – он залип над бумажным меню над головами сотрудников. Всё было написано так коряво и непонятно, что Джисон даже побоялся вникнуть. – Лагман? И воды. Парень записал это быстро на бумажке. – Ещё что-нибудь? – А Вы можете что-то посоветовать? Кассир поджал губы, и несколько тонких морщинок появились на его подбородке. – Цзяоцзы, наверное? – еле слышно произнёс он, задумчиво сцепив руки на груди. Они вместе всматривались в тонкую бумажку с меню. – Или бао. Булочки тут так себе, но пельмени ещё вкусные. – он как-то неопределённо нахмурился. С секунду подумав и посмотрев на красного китайца, наклонился в сторону Джисона, шепча только ему: – В последнее время мясо получается похожим на понос, бери пельмени и жареный рис, чтобы потом не обниматься с унитазом. Это так сильно смутило Джисона (не больше, чем приятный, перебивающий жареное масло аромат мятной жвачки), что он застыл на пару мгновений, обдумывая, а когда кассир вернулся на своё место, его напарник особенно эмоционально что-то воскликнул. Это был не английский, даже близко не европейский язык. Тот, что пахнет сладкой мятой, осадил его своей безэмоциональной фразой. Так он и выбрал то, что ему посоветовали, расплатившись пожухлыми купюрами. Местечко Джисон выбрал себе поближе к окну, рассчитывая не только поесть, но и высмотреть то, что ему нужно. Лошадь, как бы глупо это не казалось. Но ничего подобного отсюда не было видно. В конечном счёте он смирился, вернувшись глазами в здание – к своему удивлению, он даже не заметил, что здесь уже сидел тихий мужчина в костюме прямо у одинокого столика у стены, хлебая красный суп. Американец, кстати. Довольно быстро принесли цзяоцзы, но они походили на обычные магазинные пельмешки да ещё и не особо дорогие. Наверное, их тяжело испортить, подумал он и, взяв палочки, подцепил один бледно жёлтый мешочек, окуная его в соевый соус. Он щедро обмакнул тесто, а после сунул его в рот, медленно прожевывая разваренное тесто, и… Да, обычный пельмень из магазина. Немного пересоленый фарш, мало лука, но съедобно. Рис приносят через пару минут и от него валит пар – запах специй и масло ударяют прямо в нос, и все пельмени, так удобно лежащие в желудке, кажутся трухой по сравнению с этим. Порция почти на двоих: белый рис навален с горкой вперемешку с тоненькими кусочками куриной грудки и яйцом – Джисон ощущает как выделяется слюна от одного лишь вида. Однако рис оказывается довольно сухим, кусочки курицы резиновыми, и даже так это очень вкусно. Хотя взгляды со стойки от безэмоционального кассира довольно сочувствующие. Много ли он понимает в съедобной еде… И пока он летал в облаках, а мужчина неподалеку громко хлюпал острым супом, заскрипела дверь и запели колокольчики. Молодые, очень молодые, парень и девушка в обнимку ввалились в ресторанчик, громко и заливисто смеясь. Выглядели они довольно беззаботно для поздней осени: тонкие черные футболки и ветровки с золотой вышивкой в виде погон на плечах, штаны с около военным принтом и кедах. Щиколотки, конечно же, голые. (Это важное упоминание, потому что дождь – это не шутки, особенно день-второй и температура упадет до минуса). ((Не болейте и одевайтесь по погоде!)). Они громко топали, разводя странную грязь по светлому линолеуму. Тот работник, что рдеет от присутствия незнакомцев, быстро скрылся за ширму в кухню, когда второй, сладко пахнущий мятой, сделал вид, будто никто так сюда и не зашёл. – Ну что, кошак, есть чем угостить нас сегодня? Мы ай какие голодные, – его тон не был похож на добродушного завсегдатая, по привычке завернувшего сюда, чтобы хлепнуть острой пахлебки или съесть парочку сочных булочек перед работой. Это скорее властный и уничижительный тон, как будто тебе следовало бы опустить голову пониже и поскорее обслужить, чтобы случайно не нарваться на неприятности. От этого сгустился масляный воздух, осев мукой в горле. «Кошак» взял в руки влажную тряпку с полки ниже и начал аккуратно передвигать стаканчики с одноразовыми вилками, ложками и ножами на своей стойке, прибираясь. – Обезьяны сегодня голодают, – а голос у него всё такой же сладкий, но в этот раз ещё и эмоциональный, острые словечки, и Джисону слушать их без удовольствия просто невозможно. – Чего? – Ла-а-адно, – Кошак отложил тряпку, посмотрев на парочку. – в следующий раз повешу табличку: «Обезьян не обслуживаем». Так понятнее? Это выглядело чересчур смело, особенно когда его поймали за грудки и потянули на себя через весь стол. Стойка покачнулась между ними, наверняка держась только засчёт двух мужских тел – кассир и бешеный незнакомец с короткой стрижкой почти под ноль. Только лицо у работника так и осталось безэмоциональным. – Язык развязался, да? – подросток говорил тихо, но Джисон магией слышит его злобный шёпот, прекращая жевать резиновое подобие курицы. Он еле-еле сдерживает себя, чтобы не развернуть к ним всем телом и не влезть. – Забыл, благодаря кому ты больше не ползаешь, а стоишь без обязательств, а? – Ещё раз повторяю, вали отсюда, – он даже не двигается в своей неудобной позе. – И подружку свою захватывай. Ни одной гнилой вашей морде здесь не рады. Наверное, это могло бы закончиться дракой, разбитым лицом или чем-то посерьезнее, тогда бы Джисон безусловно вмешался, но молодого парня оттаскивает девушка, утешительно поглаживая по спине. Они уходят не как побитые собаки, скорее как обозленные дворняги. И к его удивлению, исчезают они на черном грязном байке.