Serenity

«Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого». Каждый день в «Хоуп Хавен» начинается с этой молитвы. Чарльз не пропускает ни одну молитву, потому что не считает, будто у него есть право. К тому же, другие пациенты молятся вслух — сонм тихих человеческих голосов производит религиозное впечатление. Иногда Чарльз вспоминает о другом групповом действе, ввергавшем его в похожий экстатический приступ — и на какое-то время не слышит ничего, кроме своего громкого дыхания. Вместо Библии — «Двенадцать шагов». Чарльз впервые в жизни считает, что чтение ему не помогает. Он смотрит на пожелтевший плакат на стене и думает, как по-гречески будет One Day at a Time. Еще пять дней назад он представлялся, неловко потирая шею огрубевшими пальцами. «Привет, я Чарльз, и я алкоголик». «Привет, Чарльз», — безразлично отозвались его новые друзья. По странной иронии их тоже пятеро, уставшие, потерянные люди. Чарльз понимает, что он и сам такой же сейчас, но согласен на любое, даже самое неприятное родство. Мебель в центре тоже уставшая — провисшие кушетки и облупленный журнальный столик, заваленный стаканчиками, брошюрами и переполненными пепельницами. Все вокруг пахнет старым ковром, горелым кофе — и сигаретами. После церемонии знакомства Чарльз пожал каждому руку, не поднимая глаз. В пятый раз он замялся, ощутив в ладони тонкую-тонкую руку с аккуратными длинными ногтями, под которыми крошками собрался табак. Чарльз поднял глаза и едва не ухмыльнулся. Волосы были рыжие-рыжие, вились у основания шеи, а глаза — большие, но по-женски. Очертания губ были слишком похожими, настолько, что Чарльз обессиленно сжал тонкую ладонь. — Я Пенелопа, — сказала Пенелопа хриплым голосом, покосившись вниз, на их сцепленные руки. — Но я уже говорила. — Да, — Чарльз неловко и по-мужски пожал ей руку, прочистил горло. У Пенелопы был муж и ребенок, которых она, кажется, терпеть не могла. Она сидела на складном стуле, сочетая в себе черты какой-то раннехристианской праведницы и чуть ли не шлюхи: руки чинно собраны на коленях, но нога закинута на ногу. Порой она медленно и несколько приглашающе перекладывала одну ногу на другую. Замечала взгляд Чарльза и улыбалась. Пенелопа носила длинное платье приглушенного красного цвета. Оно подчеркивало изъяны ее худого лица: круги под глазами, безобразные веснушки, тонкие брови. Она сжимала кружку с растворимым кофе, как учебник греческого. Чарльз смотрел на нее три дня, словно это был ритуал ухаживания. На четвертый день, когда их ежеутренние бдения подошли к концу и комнату заполнил тихо гудящий звук из потрепанного телевизора — кто-то смотрел «Колесо фортуны», — Пенелопа подошла и сказала: — А откуда у тебя деньги на лечение? — Да так, — Чарльз бросил сухое печенье в рот, запил горячей водой из кулера. — Один педик дал. Она улыбнулась, показывая две короткие ямочки. Наверное, в молодости она была прекрасна. — А у тебя? — У меня их нет, — она тоже налила кипятка в стаканчик, стала дуть на воду. Ее губы осторожно двигались. — Я пользуюсь кредиткой. Чарльз постучал пальцем по стаканчику, и она, вдруг повернувшись к нему всем телом, спросила: — Знаешь, почему я завела разговор про деньги? Денег у Чарльза не было, но они все равно занялись сексом в туалетной кабинке — быстро, рвано, и оттого, что она была совсем немного возбуждена, иногда становилось больно, и презерватив только усугублял это. Она крепко обнимала его за шею, почти держась на весу, закинув одну ногу на выступающую часть дверной ручки. Чарльз считал, что продержится долго, но рыжие волосы попали ему в рот, в нос ударил запах сигарет — и он кончил гораздо раньше, чем хотел бы, ослепленный зарытыми в глубине сознания воспоминаниями. Фрэнсис курил хорошие сигареты. Одно время — курсе на втором, кажется — он даже использовал мундштук, но потерял его. Чарльз в шутку предложил купить ему новый, но Фрэнсис стал очень серьезным. Вытянул ладонь вперед и отказался. — Не понравилось, — тихо сказала Пенелопа, и Чарльз вышел из транса, перестал сжимать ее бедро, отпустил. Она поправила платье. — Я отыграюсь, — ответил он и зачем-то коснулся пальцем ее щеки. Это сработало: завтра они снова будут вместе. Чарльз ждал в длинном пустом коридоре, делая вид, что смотрел телевизор. Фил Коллинз что-то пел, но из-за качества звука было не разобрать слов. Пенелопа вышла от врача, слабо улыбнулась. Чарльз выпрямился, поднялся, как будто он встречал ее на пороге роскошной гостиницы, а не в лечебнице для алкоголиков. В ее комнате оказалось просторнее и прибраннее, чем он мог предположить. Пенелопа махнула рукой в сторону кровати, а сама стала выдвигать ящики в столе. На покрывало упал тюбик кей-уай геля, и она сказала: — Возможно, будет лучше. «Ай, — Фрэнсис дернул ногой, когда Чарльз ввел в него палец. — Ай-ай-ай, холодно». Кей-уай гель и правда был холодным. Чарльз бы вообще этим не занимался, но в голове шумели «вертолеты», а Фрэнсис начал ругаться, когда Чарльз попытался вставить в него член просто так. «Все?» — он сделал еще пару неловких движений пальцами, остановился. «Нет». «Тогда сам». Чарльз старался не смотреть и не слушать. Опустил глаза вниз, без отвращения заметив, как у него стоял. Словно пытаясь объяснить самому себе, что же он нашел во Фрэнсисе, он все-таки стал смотреть. Фрэнсис лежал на боку, заведя руку себе за спину, и смешно морщил нос. Глаза прикрыты, кончик языка чуть выдался вперед от усердия. У него был до обидного большой член: выглядел лишним на фоне его угловатого тела, которое не могло принадлежать ни женщине, ни мужчине — разве что какой-то мифической сущности. В один из этих трех или четырех разов, когда они занимались сексом, Фрэнсис признался, что стал принимающим партнером не по своей воле. Если он будет сверху, его любовник просто-напросто не получит удовольствия, только боль. Наверное, это была одна из причин не подпускать Фрэнсиса к Камилле. Чарльз сомневался, что они бы когда-нибудь переспали, но мысль о мужчине с большим достоинством его злила. И, наверное, поэтому ему было так неожиданно приятно вталкиваться внутрь, слушать короткие выдохи — Фрэнсис никогда не кричал, так приятно вбивать Фрэнсиса в кровать, так приятно хватать его за рыжие волосы. Внутри было туго и тепло, и Чарльз признался самому себе, что Камилла не была такой узкой, никто не был. Пенелопа тоже не была. Она замычала, когда Чарльз вошел в нее, легко хлопнув по ягодице, потрогав тонкие серебряные шрамы от растяжек. Она ведь выносила ребенка. Было трудно представить, что эта хрупкая женщина родила сына. Так же, как трудно было представить, что хрупкий Фрэнсис стоически переживал не только их общее помутнение — а потом еще одно, — но и их с Чарльзом ситуацию. У Фрэнсиса откуда-то нашлись силы даже улыбнуться, когда Чарльз приехал попросить денег. В миссионерской он мог трогать Пенелопу за мелкую грудь, но чего-то не хватало. Уже ненавидя себя за это, Чарльз шепнул ей на ухо: — Перевернись. На секунду в ее глазах появился страх. Чарльз закрыл свои, а когда открыл, Фрэнсис переворачивался на живот: красное платье сбилось, съехало с худых плеч, губы кривились в усмешке. Чарльз помог ему подтянуть подол, огладил бедра без каких-либо признаков изгибов. — Может, лучше я сам? — засмеялся Фрэнсис, видя, что Чарльз размазывал гель по пальцам. Чарльз заткнул его быстрым сухим поцелуем. Одно из самых страшных проклятий человека — постоянно думать и напоминать себе об упущенных шансах. Если бы Чарльз был чуть внимательнее, он бы мог узнать, как Фрэнсис выглядит, когда ему хорошо. Но он никогда не пытался трахнуть его пальцами дольше, чем в течение пары минут, и теперь мог только представлять, как бы все было по-другому. Оказалось, что Фрэнсис комкал руками простынь и послушно подавался назад, опустив голову на согнутые руки. — Нравится? — спросил Чарльз. — Да, — выдохнула Пенелопа, но Чарльз не слушал ее голос, он слушал другой. — Да, — выдохнул Фрэнсис. — Да. — Скажи мне, когда можно. Фрэнсис обернулся, и Чарльз заметил, что тот все еще в пенсне. Он протянул руку, снял пенсне с худого носа, бросил на прикроватную тумбочку. — Что?.. — Ты оглох? Скажи, когда можно. Фрэнсис нахмурился, и Чарльз понял, что никогда этого не спрашивал. — Сейчас, — неуверенно сказал Фрэнсис. Прогнулся в спине, расставил ноги чуть шире. Чарльз брал его так осторожно и аккуратно, как никогда не делал. Задрал платье до талии и гладил худые ноги. Чуть ускорился, когда захотел быстрее, и в качестве извинения наклонился, чтобы поцеловать спину. Фрэнсис дернулся и выдохнул от поцелуя, почти отполз в сторону, почти признался, как ему на самом деле больно. Конечно, с женщиной это гораздо быстрее, и чтобы не крикнуть чужое имя, Чарльз сжал зубы до скрипа. — В следующий раз попробуем лицом к лицу, — Чарльз погладил острое плечо. Наверное, Фрэнсис сейчас хочет курить. Пенелопа что-то сказала, а потом хрипло рассмеялась. Но Фрэнсис не смеялся. Наоборот. Он мрачно глянул назад, сказал: — Нет. Нет, Чарльз. Следующего раза не будет. — Почему? — Чарльз выбрал самую очаровательную улыбку из своего за последнее время поскудевшего арсенала. — Разве я не был душкой? — Ты мне надоел, вот почему. Фрэнсис недовольно поднялся, поправил на себе кровавое платье. Встал, заходил по комнате, что-то бубня под нос. — Вот же, — Чарльз покрутил пенсне в пальцах. — Возьми. Но когда Фрэнсис протянул руку, Чарльз обманом дернул его на себя, поцеловал устало и мягко. — Я хочу спать. — Пенелопа разрушила эту сладкую, острую мечту. Оторвалась от чужих губ, зевнула. У нее не было ничего. Но что было у него самого. Ночью Чарльз остался с ней. Долго лежал на спине, слушал, как она немного сопела во сне. «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И дай мне мудрость отличить одно от другого». Господи, помоги мне принять то, что я не могу его забыть. Или помоги мне это изменить. Чарльз нащупал в темноте длинные тонкие пальцы, сжал. — Давай сбежим. Пенелопа проснулась, зашуршав одеялом. — И когда? — устало спросила она. — Завтра. — Хм. Ее сомнение понятно. Он почти ничего не умеет. Но он годится, чтобы мыть посуду в какой-нибудь закусочной. Она положила голову ему на плечо, рыжие короткие прядки укололи кожу. Чарльз не помнит, спал ли Фрэнсис у него на плече хотя бы раз. Господь не дает ему мудрости отличить сон от яви. Как и не дает спокойствия, как и не дает сил. Он только отбирает. Все, что Господь когда-то дал ему, — это его тяжелая, как топь, любовь; болезненная, как костер волос, как первый поцелуй, как беспорядочный вскрик на тех похоронах, потерянный в ладони Чарльза. — Давай сбежим, — повторил Чарльз. И, закрыв глаза, поверил, что Фрэнсис растерянно замер у дверей, злой, решительный, но всегда сомневающийся. — Давай.