Очерк об убогом

Возможно, раньше он искренне верил в свои идеалы, дышал этим недолго будучи апогеем высшего альтер эго Механического Вестника, что должен был закончить то, что начал “Целитель из Трущоб”. Может, это был Хекстек. К сожалению, он не узнает, потому что появился Джейс. Снова. Снова. Бог учил прощать. Виктор считал, что после родительской колыбели смерти и рождении его нового “я” в виде химеры, он должен был отбросить глупое мирское, человеческое. Осознать, что обиды, ненависть, чувство предательства — погрешность в системе идеального человека. Только чувство цели должно вести его, только общая жажда к совершенству. Забелелся туман за рекой, невысокий берег, деревья стоят над водой. Перед устало опущенными веками Виктора вошкается помятый, грязный и со слегка безумным взглядом заросший как выродок из самого дна уровней Зауна Джейс, что пытается поддерживать их небольшой источник тепла. До этого в кустах искал хворостин и в костёр их в пещеру сносил, пока горький запах дыма жёг Виктору ноздри и заставлял моргать чаще, чем хотелось. Ему было холодно, плащ тренч Джейса давил ему на плечи и вонял пыльным гранитом с солдатских сапог и могильной землёй. Смятая синяя одеяло-туника, что тоже успела потрепаться после всех издевательств его-их прошлой жизни, была недостаточно плотной, чтобы её можно было считать за нормальную одежду. Если говорить честно, Виктор хотел стянуть с себя её почти сразу и выбросит в огонь, растоптать, рычать как животное и рвать несчастное одеяло на лоскуты. Если бы это не оставило его полностью голым, он, возможно, так бы и поступил.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

Он помнит как они оказались здесь, помнит как больно было заставлять своё окоченевшие от лени автоматизма отсутствующей гравитации конечности снова двигаться.

Время теряло всякое значение там, где они были заперты неизвестное количество времени до того как попали на неизвестный пустующий берег. Звёздная пустота, ранее окружающая их, не предполагала измерений, привычных для мира, к которому они когда-то принадлежали. Секунды, минуты, дни — всё это растворялось в абсолютной тишине, поглощённой бездной. Пространство вокруг не предлагало контекста, не было ничего, что могло бы служить опорой для понимания. Всё, что оставалось, — это мысли. Мысли, которые были одновременно ясными и теряющимися в этой невообразимой пустоте. Виктор пытался найти объяснение происходящему. Он был ученым, привыкшим выстраивать чёткие схемы, видеть связи и закономерности. Но сейчас… сейчас всё казалось иным. Механизм мира, который он когда-то знал — разрушился. Осталась лишь неопределённость, которую невозможно было описать привычными терминами. Он, нет, они не могли понять, что происходит. Хекстек поглотил их, переживал хрустя косточками и остатками сознания, чтобы оставить… где? Пространство было привычным, но теперь без руководства и фантома сотней нитей живого существа вселенной — всё было бессмысленным. Бессмысленным и далёким. Самое раздражающие, давящие на затылок как плаха, было, а точнее был и остаётся тот факт, что Джейс тоже здесь. Его тело — бесформенная белая материя отражающая звёзды, на лице глупое растерянное, щенячье выражение и следы от пальцев Вестника. Почему он здесь? В этом пространстве, где всё становилось зыбким и неопределённым, Виктор не мог отпустить Джейса, даже если очень этого хотел. Он не мог отстраниться, как бы он ни пытался. И даже в пустоте, которая стала им тюрьмой за совершённые грехи, Джейс оставался с ним — без звуков, без прямого физического присутствия, но всё же рядом. Это было не просто парадоксом, это было пыткой. Понимания почему Джейс остался не приходило. Почему, вопреки всему, остался рядом с ним. В этом пустом, непрекращающемся пространстве, где не было ни времени, ни пути назад учитывая то, что в их настоящем он был бы героем, что Джейс снова поступает по-своему. Он был тем, кто, по мнению Виктора, сам не понимал, что делает. Он лучше умрёт в пятый раз, чем позволит себе подумать об этом дольше необходимого. Тишина разрывала сознание. Безмолвие, которое заполнило всё вокруг, не оставляло места для рационального анализа. Всё, что Виктор мог сделать, это пытаться держать мысли под контролем, словно биологические импульсы, которые могли бы вырваться наружу и уничтожить его. Размышления о Джейсе не были частью этой картины, но они продолжали возвращаться. И чем больше он пытался отогнать их, тем более настойчивыми они становились. Они достаточно быстро поняли, что в пространстве, где они были, почти все органы чувств — отсутствуют. Они могут только видеть друг друга, видеть, но между ними пропасть из невозможности прикоснуться или слышать. Иронично. Виктор, одинокий в своей иссушенной пустыне, смотрел на него, — Джейса обнаженного душой, разбитого, как никогда ближе к нему и ничего не мог сделать. Виктор шёл не в ту сторону. Джейс шагал так широко, что когда он схватил его, желая сделать своим, держит, но рядом его, по сути нет. И Виктор понял, что ошибся. Думал жить, одержав победу в беге. Стал похож на безумца, который теперь заперт как кувшин с водой в шкаф, потому что человек перед ним любит журчанье родника. Интересно, как много было в нём от Виктора, а что от Хекстека? Была ли эта злость и отчаяния его? Виктор чувствовал слишком много, и в наказании ему дали прочувствовать, рефлексировать целую вечность. Почему Джейс остался? Почему не ушёл в тот момент, когда у него была такая возможность? Виктор мог бы понять, если бы всё это было привязано к понятной мотивации. Хочешь быть рядом, хочешь спасти, хочешь исправить свои ошибки. Всё это — такие ясные, человеческие основания. Но здесь, в этом безвременном пространстве, где всё поглощено бескрайним космосом, мотивации теряли смысл. Тут не было ни времени, ни движения, ни желания. Только Джейс, ходячий за ним по пятам, как пёс, не зная, что делать с самим собой и с тем, что оставил позади. Виктор не мог выкинуть его из своей головы. Он не мог выкинуть его даже из своей жизни. Это была не просто физическая связь — это была связь, основанная на боли, на преждевременно разрушенных идеалах и мечтах. И Виктор не пытался подавить в себе воспоминания, которые снова и снова поднимались на поверхность, они были реальнее, чем всё, что окружало их. Его разум пытался вернуть всё к норме. Снова постараться найти точку опоры. Но на каждом шагу не давал ему этого Джейс, который напоминал, что воспоминания искажены ностальгией и уродливой привязанностью, хотя на самом деле все события они видели по-разному даже стоя рядом друг с другом. Постоянная борьба с тем, что его беспокоит, с тем, что просто не укладывается в чёткие схемы, всё чаще приводила к мысли, что этот хаос и есть сама суть их существования. Больше не было определений. Не было ясности. Просто был Джейс, всё тот же Джейс, с которым он не знал, как жить. Верная собака с купированными ушами и хвостом по всем законам Пилтоверской кинологии. Раньше это было мило, потом это вызывало в нём жалость и гнев. Наверное, вызывало. Если честно, Виктор давно разучился отличать то, что чувствовал он, а что чувствовал Хекстек внутри него. Маленький провокационно-манипулирующий паразит. И это он даже не уверен о ком конкретно сейчас говорит. Виктор остановился и тяжело моргнул, ресницы защекотали нежную кожу. Это чувство настолько ошарашило его, что мужчина опешил и схватился за щёку. Какой-то импульс заставил его резко повернуться туда, где Джейс шёл за ним печальным призраком оперы, но с ним встретились такие же ничего не понимающие глаза, а потом бездна поползла по ногам Джейса, сомкнулась на его горле и ушах и прежде, чем Виктор дёрнулся бы в его сторону, — утащила вниз туда, где необъятное космическое пространство сомкнулось вокруг, как прожорливая собачья пасть. Ни секунды не раздумывая, он побежал к тому месту, где пропал его компаньон. Виктор почувствовал тот тихий, почти как мурлыканье гул, что слышал до того, как их физические тела сомкнулись в вакууме разделения тел на квантовую пыль, ползёт по его затылку как рука матери. Аркейн. Виктор падает на колени, чувствует, как ощущения медленно покидают его вместе с тем, как сплетаются мёртвые паучьи лапки их тюрьмы там, где пропал Джейс. Его руки начинают рыть, нащупать хотя бы нить куда утащила его нерадивого спутника. Да, он эгоист, но не дай Бог он взаправду останется здесь совсем один. А что, если с Джейсом что-то случилось? Его ладони проскользнули. Прежде, чем облегчение успело овладеть им, холодная земля, мокрая трава поцарапала ему лицо, тело покатилось по холму вниз, голова кружилась. Глухой      звук вырвался из горла, когда Виктор во что-то врезался. Неловко выпутавшись из пледа, в который он сам себя закутал, кажется, в прошлой жизни, мужчина поворачивает голову в поисках причины, почему остановился и видит, что врезался в Джейса, что развалился на земле погребённый под тяжёлой одеждой, бронёй и серым от грязи плащом. Большое широкое тело свёрнуто под странным углом, Джейс не шевелится, он даже никак не отреагировал на то, что Виктор использовал его как подстилку. — Джейс? — Охрипшим от, кажется, сотни лет молчания голосом позвал его Виктор. Если бы не головокружение, он бы суетился больше, попытался бы насладиться тем, что чувствует. К сожалению, в данный момент всё сомкнулось на одном конкретном человеке, что по какой-то причине делает вид, что он не слышит его. Виктор помнит, как повернув голову увидел, как Джейс лежал не двигаясь. Голова неестественно повёрнута и было непонятно, перелом это или иллюзия длинных запутавшихся чёрных как смог волос. Потом Виктор узнает, что там, где он приземлился на мягкую подушку безопасности, Джейс проехался по всем точкам острого грунта.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

И вот, они оказались здесь.

Виктор, что успел замёрзнуть, пока пытался растормошить мужчину и привести его в сознание всеми способами которые знал, и лишь недавно проснувшийся Джейс. Джейс лежал на его коленях, как единственном, что было не холодное и твёрдое вокруг, а сверху на него навален собственный уже давно не белый плащ, тяжёлый и вонючий. Закатное солнце мягко ложилось на их фигуры, отбрасывая длинные, неровные тени. Оранжевое свечение выхватывало каждую деталь чужого квадратного бессознательного лица, давая Виктору возможность взглянуть на него вновь. Он не хотел смотреть, но смотрел. Теперь, когда Джейс был без сознания и больше не мог смотреть в ответ, Виктор позволил себе разглядеть всё. Кожу, неестественно испещрённую пятнами белого и фиолетового — остатки аркейна, прожжённые в плоть как следы взрыва. Чужие руки, крепкие и тяжёлые, покрытые сетью мелких шрамов, явно не заживших до конца. Лицо — с засохшей кровью под скулой, с глубокой ссадиной под глазом и несколькими рубцами, пересекающими линию челюсти, будто кто-то не раз пытался стереть его с лица мира, но каждый раз терпел неудачу. На лбу — четыре фиолетово-белых отпечатка пальцев. Он помнил этот миг. Помнит, как касался лба Джейса, когда его сознание ещё было едино с ядром. Он тогда думал, что благословляет. Что метит спасённого. А теперь, в этом закатном свете, эти следы казались ему чудовищными. Как клеймо. Как напоминание. Его вина, навеки выгравированная на плоти того, кого он однажды называл другом. Виктору стало тошно. Не от запаха гари и крови. От себя. Голова у Джейса гудела так, как если бы её пытались расколоть кузнечным молотом. Каждый вдох отдавался острой болью в рёбрах, а в горле пересохло, будто он проглотил горсть песка. Попытка пошевелиться отозвалась протестом каждой мышцы в теле. — Агх… — Наконец-то подал признаки Джейс тихо простонав от дискомфорта и пытаясь открыть глаза. Всё плыло, но постепенно он смог сфокусировать зрение на смутном силуэте, склонившемся над ним. — Джейс? — хриплый голос показался ему знакомым. — Джейс, ты в порядке? Он не услышал ответа сразу. Только негромкий, болезненный стон. Джейс был жив. И это — всё, что имело значение. Виктор. Это был Виктор. Джейс попытался сесть, но острая боль пронзила его тело. Он застонал и снова упал на землю. — Лежи, лежи, — сказал Виктор, придерживая его. — Ты сильно ударился. Джейс нахмурился, пытаясь вспомнить, что произошло. Он помнил вспышку света, пустоту, а потом… ничего. — Где мы? — спросил он. — Что случилось? Виктор вздохнул и огляделся по сторонам. Волосы длинные, струящиеся, местами спутанные, с выраженной двухцветностью: тёплый каштан у корней постепенно переходит в ледяной белый на концах. Пряди лежат небрежно, от сальности липнут к виску и висят у тонких губ сжатых в усталом, опустошённом выражении. Слегка зелёный мазок на щеке от удачного падения с холма, что в темноте показался кровью. Он продолжал держать Джейса на своих коленях, пока его длинные квадратные пальцы перебирали траву и рвали её в попытке заземлиться, вернуть неосознанное желание утолить тактильный голод, а после бессильно опустились. — Я не знаю, — ответил он. — Сейчас мы просто где-то. Где-то нигде. Джейс попытался осмотреться. Они лежали на небольшом берегу реки. Вокруг простирался густой лес, а над головой сияло закатное небо. Место казалось знакомым, но в то же время чужим. — Выбрались? — переспросил Джейс, мужчина услышал, как в его голосе проскальзывают нотки облегчения. — Значит, мы живы? Виктор пожал плечами. — Я не знаю, — сказал он. — Но мы здесь. Пока что. Джейс закрыл глаза, чувствуя, как его переполняют противоречивые эмоции. Виктор дёргается, когда чувствует, что Джейс пытается приподняться с его колен. — Виктор… — начал он, но его голос дрогнул. — Я… — Не сейчас, Джейс, — перебил Виктор. — Сейчас нам нужно согреться и найти укрытие. Разговоры подождут. Виктор смотрел на то, как кривится чужое лицо, как сворачивается в непонятную гримасу чужие лицевые мышцы. “Он похож на пугало” — первое, что пришло к нему в голову, прежде чем Виктор отвернулся. Потом Джейс молча кивнул и сомкнул свои пухлые изрезанные шрамами губы. С трудом поднявшись на ноги с колен Виктора, опираясь на собственные руки, Джейс тихо что-то кряхтел себе под нос. Тело болело, голова кружилась, но он был жив. И, как ни странно, он не выплюнул ни одного обвинения. Не сказал ни слова укора. Только смотрел. Смотрел своими огромными, как у испуганного оленёнка, глазами и молчал. И это молчание было хуже любых слов. Оно давило на Виктора сильнее, чем холод, голод и усталость вместе взятые. Виктор, как заведённый, начинает оглядываться по сторонам. Нужно найти сухой хворост и развести огонь. Сейчас это самое главное. Река шумит настолько, что у него начинает болеть голова. Он отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд. Виктор знал, что Джейс ждёт от него чего-то. Возможно, извинений. Возможно, объяснений. Возможно, простого человеческого сочувствия. Но Виктор не мог дать ему ничего из этого. Не сейчас. — Нам нужно найти укрытие и развести костёр. Не знаю, до сих пор вырабатывают ли наши тела самостоятельно тепло. Но даже пока Виктор это говорил, с каждой минутой его голос терял прежнюю отчуждённую чёткость. Что-то под кожей отзывалось дрожью — не только от холода, но и от непривычной близости. Джейс не выдержал и подал тихий, удивительно весёлый с иронией для этой ситуации голос: — Ты хоть знаешь, как это делается? — О поверь мне, золотой мальчик, огонь и я — лучшие друзья. В Зауне не было отопления. — Я могу сделать сам. Ты выглядишь не в лучшем состоянии… — Джейс поправил свою подтяжку, пока Виктор раздражённо вздёрнул бровь и развернулся, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Галька захрустела под его босыми ступнями. —... Я имел в виду, что могу помочь. — Пошли, — буркнул Виктор, не глядя на Джейса и сдерживая колкость, что не он здесь выглядит потрёпаннее всего. — Нужно найти место для ночлега. Виктор, как заведённый, начинает оглядываться по сторонам. Осознанно он решает игнорировать чужой неловкий лепет, пока не понимает, что дрожит. И именно в этот момент он понимает, что снова человек. Он снова ощущал — неалгоритмически, не из логики — а нутром, кожей, телом. Виктор чувствовал, как ветер пронизывает насквозь, как пальцы онемели от холода, как желудок болезненно сжимается в тисках голода. Он чувствовал, как чужое тепло привлекает. Ненависть и обида к слабости за эту глупую, человеческую потребность в тепле медленно подходит к двери и поднимает жилистую руку для стука. Виктор чувствует, как мерзнет. Не только из-за погоды — из-за самого факта, что теперь у него есть нервные окончания, которые больше не отфильтровывает металл. Он чувствует — и ненавидит это. Он замечает, что Джейс тихонько смотрит на него, словно впервые увидел. От этого взгляда Виктора передёрнуло, словно от удара током. Он старается не показывать своего смущения, но чувствует, как краска заливает его щёки. Остаётся только надеяться, что в полумраке этого леса его румянец не так заметен. — Просто не комментируй. Пошли, пожалуйста. Виктор слышит, чувствует как Джейс подошёл к нему тяжело прихрамывая на правую ногу, и Виктор видел, как он морщится от боли, но ожидать, что на плечи ему переложат отвратительно пахнущий, невероятно тёплый уже давно не белоснежный плащ, не получилось. Он чувствует как материя тяжело ложится на плечи, как запах чего-то родного пробивается сквозь гарь. Как руки Джейса чуть дрожат от напряжения. Ткань, плотная и грубая на вид, ниспадала широкими складками, полностью скрывая его плечи и часть торса. На плечах и руках мерцали бронзовые накладки, украшенные тусклыми, почти стертыми гравировками. Плащ пропитан запахом смерти. Они оба так давно не чувствовали физический контакт живого существа, что вздрогнули. Когда сам Виктор пытался плащом укрыть Джейса, он чувствовал, что местами на ткани виднелись потертости и прорехи, заштопанные грубыми, нарочитыми стежками. Слова не находились, но, кажется, Джейс их и не ждал. Только поднял глаза с груди Виктора ему на лицо и неловко улыбнулся. За спиной сверкали в отражении звёзд и воды остатки его брони неловко сваленные в кучу. Мужчина обернулся, чтобы проследить за чужим взглядом. — Мне, кажется, это больше не понадобится. А тепло нужно тебе больше. В голове мелькнула вспышка, это уже происходило. Лаборатория, гул хекстека под кожей, чужой щенячий, невинный взгляд, когда Джейс считал, что сделал всё правильно. Виктор почувствовал, как внутри закипает кислая злость. — Ты не можешь… — Могу. Это не жалость. — Камзол на Джейсе из плотной, почти чёрной ткани, что искусно скроена, подчеркивая широкие плечи и мощный торс, ряд тугих кожаных шнурков, стягивающих его спереди, подрасслабились. — Мне и так тепло. Виктор нахмурился, понимая, что происходит, но внутри невольно разливалось тепло. Его трясло от холода, а он не понимал, почему его так бесит доброта и забота, с которой Джейс относился к людям. Джейс просто всегда должен чувствовать себя нужным и важным. — Не выдумывай, — огрызнулся Виктор, пытаясь, скинуть с себя плащ. Но Джейс лишь упрямо накинул его обратно на острые под синим одеялом-туникой плечи. Тепло, которое исходило от ткани, было обманчивым. Виктор понимал, что этот плащ — всё, что у них есть, чтобы хоть как-то согреться на данный момент. Жест казался ему показушным. Руки Джейса на мгновение коснулись его шеи, и Виктор почувствовал лёгкий озноб. Почему это прикосновение вызвало такую странную реакцию? — Мне правда не холодно. Знаешь, горячая плоть и всё такое, а тебе пригодится, — сказал Джейс, глядя Виктору прямо в глаза, а потом медленно их опуская. — С твоей обувью, я думаю, мы что-нибудь придумаем. Камзол, который до этого искусно подчеркивал широкие плечи Джейса, теперь выглядел помятым и грязным. Виктор отвернулся, стараясь скрыть смущение. Его раздражала эта его привычка лезть на рожон проявлять ненужную доброту. Раздражало и то, что он не мог отказать. — Делай что хочешь, — пробормотал Виктор, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно. Как бы он не старался, глубокая усталость укоренилась в его словах и та лёгкая хватка, с которой Джейс поправлял ему воротник стала на секунду жёсткой, каменной, прежде чем тепло чужого тела ушло. Когда Виктор, завернувшись в плащ, двинулся вглубь леса, он почти не замечал окружающей обстановки: замёрзшие пальцы, онемевшие стопы на холодной земле и необходимость найти хоть какое-то укрытие затмевали всё. Однако, когда первые признаки тепла начали возвращаться к телу, он постепенно стал замечать мир вокруг. Сквозь плотную листву пробивались редкие лучи заходящего солнца, создавая причудливые узоры на земле, в которых плясали пылинки, словно крошечные светлячки. Вдали слышалось тихое журчание ручья, от которого они отдалялись. Несмотря на всю свою суровость, в этом лесу было что-то завораживающее — что-то первобытное и дикое. Виктор чувствовал себя здесь чужим и незваным гостем, словно он вторгся в чужой мир. Он скосил взгляд на Джейса. Тот, ссутулившись, шёл чуть позади, и его глаза скользили по лесу — настороженно, как у зверя, которого только что выпустили из клетки. Словно пытался вычленить хоть что-то знакомое в этой чужой земле. Молчание, нависшее между ними, становилось тяжелее с каждым шагом. Виктор чувствовал, как Джейс словно тень следует за ним. Призрак не прошлого, а настоящего. Тело Виктора дрожало. Зубы стучали. Он плотнее запахнулся в плащ, который неловко висел на его плечах, и с отвращением посмотрел на собственные руки. Они дрожали, пальцы онемели. — Я отвык, — пробормотал Виктор, не обращаясь ни к кому конкретно. — От этой бренности. Тогда, в пустоте, не было ни времени, ни пространства, ни ощущений — только мысли, которые кружились в голове, словно рой саранчи. Анализ, оценка, переосмысление — но в пустоте не было ничего, что можно было бы анализировать, оценивать и переосмысливать. Только он сам. И Джейс. Теперь всё изменилось. Реальность давила. Возвращала его к тому, что он старался забыть. Что, возможно, когда-то мечтал превзойти. И всё равно — вот он: замёрзший, голодный, уставший человек. И рядом Джейс. Но не тот, прежний — другой. Повреждённый, обожжённый. И всё же живой. И где-то глубоко внутри, в самых дальних и гнилых коридорах сознания, снова раздавался гул. Призрачный шёпот — не хексядра, не ядра, а чего-то оставшегося в нём после. Того, что не ушло, даже когда оболочка стала плотью. — От какой? — переспросил Джейс, ускоряя шаг, чтобы сравняться с Виктором. Виктор повернул голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Вслух сказать нельзя, но он соскучился по какому-то голосу помимо своего. Даже если это Джейс. Особенно, если это Джейс. Сначала Виктор не хотел отвечать, хотел сделать вид, что не услышал. Разговор с Джейсом — всегда лотерея. Никогда не знаешь, чем обернётся. Но, вспомнив пустоту, которая его окружала, и поняв, что сам невольно начал это, резко затихать уже было неудобно. Язык, как назло, оказался во рту тяжёлым, словно на него налипли комья грязи. — Физическое тело. Мне холодно. — Он прикусил губу, пытаясь сдержать раздражение. — И нет, если ты хочешь спросить, чем можешь помочь, то всё, что я отвечу — ничем. Только найди нам ночлег. Джейс поморщился и склонил голову в сторону, подальше от другого мужчины. Его подтяжка громко скрипела, отмеряя им шаг в такт как уставший марш. Какое-то время Виктору была подарена приятная тишина, но тут Джейс снова прервал её. Голос был тихий, смущённый. — А ты разве помнишь, каково это быть Вестником? — Ты имеешь в виду металлический аквариум или слабую оболочку для хексядра? — Виктор. — Что? Ты сам спросил. — Виктор закатил глаза и ускорил шаг. Как же этот человек не понимает? Хоть убейся. — Не было там никакого божества. Только голод. Пустота. И бесконечная эхо-версия самого себя. Это не сила, Джейс. Это — гниение. Эти слова вышли неожиданно грубыми, но Виктор не собирался их забирать. Правда никогда не бывает утешительной. Он отвернулся, взгляд скользнул по зарослям, по меркнущему оранжевому свету между стволов деревьев. И в этот момент в памяти всплыло лицо матери. Виктор вспомнил родителей, и это отдалось в нём тупой, но вязкой болью. Его мать была глупо, наивно, глубоко религиозной женщиной. Даже когда говорила едва слышно, в её голосе всегда звенело что-то металлическое, почти резкое, как ржавые трубы или обнажённые арматурные балки. Она часто повторяла, что звёзды — это не просто светила, а мёртвые наблюдатели. Молчаливые свидетели человеческой жизни. Судьи. Её голос был мягким, почти умоляющим, когда она говорила: “Они смотрят на нас,” — говорила, указывая пальцем на невидимый купол неба за слоем смога, — “наблюдают за каждым шагом. Доброе они сохраняют, а злое… О, злое записывают. Ты думай о том, как живёшь, Виктор, звёзды всё видят.” Он тогда не верил, но слушал. Её слова казались ему странными и в чём-то даже нелепыми. Как могли видеть те, кто никогда не спускался в подземные уровни Зауна, не вдыхал тухлый воздух канализации? «Ты ведь их не видишь, мама», — однажды сказал он, почти шёпотом, боясь разрушить хрупкую веру. Но она только улыбнулась. Устало. С нежностью. Без упрёка. Она никогда не спорила. Не пыталась переубедить. Просто верила.Стойкая и уверенная в своей позиции даже перед тем фактом, что в глазах собственного мужа и сына выглядела жалко. Отец был другим. Прямым, грубым, как утюг по голове. Он смеялся над ней. Над её звёздами. Над её мягкостью. «Если хочешь понять звезду — раскрой её. Выверни наизнанку. Посмотри, как она работает. Не ищи смысла — ищи структуру. Выбирай жизнь, Виктор. Или выбери смерть в долгах, своих глупых игрушках, бессмысленных эфемерных идеях. Выбери сон под гнилыми одеялами, жизнь в подвале. Выбери кончину в постели, полной дерьма и жалости от тех, кто тебя даже не вспомнит. Или выбери реальность. Железо. Систему. Жажду действия. Выбери жизнь». Это было болезненно. Это было разрушительно. Но работало. Возможно, это травмировало его чуть больше, чем взрослый Виктор думал. Но, что отрицать нельзя, нужный эффект это дало. В слова отца верилось куда проще из-за их тяжело и постоянно гнёта, пока сладкая вера матери оставалась где-то там на подкорках его собственного “Я”, которая до конца отрицала, что где-то в их мире могут быть какие-то высшие силы. Его отец считал их чем-то вроде неких ненужных надстроек. Мир отца был чётким, зримым, предсказуемым — как математическая формула. А мир матери — невесомым, тёплым, верящим. Она всегда жила внутри каких-то символов. Он же давно выбрал инструменты. Металл. Логику. Но когда Виктор сам стал «звездой», когда он взлетел, соединился с тем, что, как он думал, приблизит его к просветлению он не почувствовал себя ни великим, ни бессмертным, ни даже цельным. Он чувствовал себя палачом. Расщеплённым на бесчисленные слои сознания, пустым как оболочка. Что бы сказала мать, увидев его тогда? Что она увидела бы в его глазах? Свой собственный страх? Или наконец — звезду? Он сглотнул, и в горле запершило. Запах прелой листвы и влажного дерева возвращал в тело. В тело, которое снова стало уязвимым, дрожащим, мерзнущим. Снова — живым. Снова — человеком. Только сейчас он понял, насколько мёртвым был всё это время. И как больно возвращаться назад. Вековые деревья, тянущиеся к небу своими корявыми ветвями, казались стражами этого места. Их стволы были покрыты мхом и лишайниками, словно древними письменами, хранящими тайны прошлого. Под ногами шуршали сухие листья, образуя мягкий ковёр, скрывающий неровности земли. Воздух был пропитан запахом прелой листвы и сырой земли. Все эти детали он не мог бы видеть, если бы не было в нём этой ноющей потребности воссоединения с физическим телом. Именно в этот момент он заметил, что Джейс остановился. Шёл себе и встал как истукан. Виктор, погружённый в свои мысли, даже не сразу это понял. — Виктор, — сказал Джейс голосом достаточно громким, чтобы тот его услышал через занавес мыслей. — В глазах Джейса он увидел отчаяние. Он, он никогда не умел скрывать свои эмоции. Как же это утомляло. — Прости меня, я знаю, что натворил. Знаю, что причинил тебе боль. Я просто, я не знал, как поступить правильно. Я правда не знал. Виктор молчал, не знал, что сказать. В голове щёлкнуло осознание одной простой мысли, что схватила его за горло. Как бы Виктор ни старался, если быть честным, он и не мог винить Джейса. В этой запутанной сети причин и следствий, где каждый поступок тянул за собой вереницу последствий, было трудно определить, кто прав, а кто виноват. Они оба были жертвами обстоятельств, заложниками собственных амбиций. Удобно списывать всё на внешние факторы, на обстоятельства, на судьбу. Но разве это не трусость? Разве не проще обвинять других, чем взять на себя ответственность за свои поступки?

Он выстрелил в тебя. Трижды.

Ты сам попросил его.

В горле пересохло. Он стиснул зубы. . — Это не имеет значения, — наконец сказал Виктор. Его голос дрожал. — Сейчас это не имеет значения. Нам нужно выжить. Остальное подождёт. А ещё Виктору всё ещё адски холодно. Джейс кивнул, но Виктор видел, что слова не убедили его. Джейс всё ещё чувствовал вину. И Виктор знал, что эта вина будет преследовать их обоих, пока они не найдут способ её искупить. Опять это всё на него спихивают. «Не знаю что делать, помоги мне». Они продолжили свой путь. Вскоре они нашли небольшую пещеру, которая могла служить им укрытием. Ночь спустилась быстро, и вместе с ней пришел холод. Им некуда было больше идти. — Здесь останемся, — сказал Виктор, не глядя на Джейса. Он вошёл внутрь, оглядываясь по сторонам. Пещера была небольшой, но в ней можно было развести костёр и укрыться от непогоды. Виктор начал собирать сухие ветки и листья, чтобы разжечь огонь. Джейс вошёл в пещеру и посмотрел на Виктора. В его глазах он увидел какое-то странное выражение. Ему показалось, что тот вот-вот опять что-то скажет. Виктор мысленно приготовился к худшему. — Виктор, — начал Джейс, — может, нам стоит… — Молчать, — отрезал Виктор. — Собирай хворост. Джейс замолчал и подчинился. Они вместе собрали достаточно веток и листьев, чтобы развести костёр. Виктор отошёл и попытался смять своё одеяло так, чтобы на него можно было сесть. Закрыв глаза, мужчина положил голову к себе на колени и сделал глубокий вдох. Если Джейс сказал, что сможет развести костёр, то хорошо, пусть Виктор и несильно в это верит. Через несколько минут огонь вспыхнул, освещая пещеру тёплым светом. Он отбрасывал неестественно вытянутые тени на шершавые, обвалившиеся стены, где с потолка кое-где свисали куски породы, а в углу слышался едва различимый, глухой кап-кап воды. Теснота каменного убежища давила, пахло гарью, мокрой землёй и чем-то металлическим, ржавым. Виктор лениво приподнялся, глядя на пламя. Он чувствовал, как тепло медленно просачивается сквозь холодную дрожь в костях, проникает внутрь, делает пальцы менее деревянными. Он закрыл глаза. Дышать стало проще. Но ненадолго. Внезапно Виктор почувствовал, как кто-то садится рядом с ним. Виктор открыл глаза и без лишних слов посмотрел в сторону. Джейс. Он сидел почти вплотную, уставившись в огонь так, будто боялся в нём что-то увидеть. Лицо напряжённое. Тени от костра подчеркивали усталость: синяки под глазами, рваную щетину, потрескавшиеся губы. На лице Джейса видны признаки новых шрамов и повреждений. Выражение лица суровое и напряженное, из-за морщинок у глаз он кажется старше. Тёмные, удивительно длинные волосы, которые выглядят немного взъерошенными и спутавшимися, с отдельными прядями, падающими на лоб. У Джейса тёмная борода, которая придает ему вид скорее бродяги, чем человека прогресса. — Что? — хрипло спросил Виктор. Виктор поднимает руку и прикасается к собственному лицу, хмурясь. Пробелы в памяти отзываются мигренью, но они не настолько сильные, чтобы он правда удивлялся своим собственным длинным волосам. Он ползёт пальцами по собственной шее и хватает одну из прядей за кончик, чтобы покрутить её перед глазами и рассмотреть новаторский блонд. Они оба изменились. Джейс медленно перевёл взгляд. Глаза — как у пса, которого только что выгнали на улицу. — Ничего, — тихо сказал он. — Просто... рад, что мы вместе. И странно снова видеть твою кожу. Я почти забыл, какой ты бледный. Виктор сжал пальцы на коленях, не сводя взгляда с огня. — Что ты имеешь в виду? — Да ничего. — Джейс закашлял, отвёл взгляд. — Теперь ты снова ты. Живой. Настоящий. Некоторое время они сидели в молчании. Огонь потрескивал, угольки трещали, словно подслушивали их разговор. — Мы справимся, — вдруг сказал Джейс. — Если будем вместе. Мы уже выжили, это уже... это уже что-то. — Мы обречены, — просто ответил Виктор. Он не сказал это с озлоблением. Больше — с констатацией факта. Как будто перечислял свойства вещества. Мужчина опустил голову, плечи его поникли. Виктор не смотрел на него — только слушал. Джейс поёрзал, растирая ладонями колени и опираясь на подтяжку, что тихо заскрипела. — Я бы носил тебя на руках, если бы ты позволил. Виктор не сразу ответил. Только посмотрел на него долгим взглядом. Джейс смотрел на костёр, голос дрожал: — Я знаю, что ты не позволишь. Ты, скорее всего, пошлёшь меня к чёрту, скажешь, что сам справишься. Что ты не нуждаешься ни в чьей помощи. Но если бы ты позволил... Эти слова прозвучали с надломом. Глухо. Как будто он не признавался — скорее сдавался. И, впервые за всё это время, в голосе Джейса прорвалось раздражение. Не на Виктора. На себя. На мир. На всё. Виктор продолжал молчать. Не от равнодушия. Просто не знал, как на это ответить. Он снова почувствовал тяжесть одеяла на плечах — того самого, что пахло Джейсом. Сколько времени он носит его уже, с каким презрением закидывал его на себя каждый день, и всё равно не снял. Потому что оно тёплое. Потому что оно напоминание. Потому что, возможно, оно — последнее, что у него осталось. Он посмотрел на Джейса. Тот сидел, опустив голову, закрыв лицо рукой. Тихий. Усталый. Виктор вздохнул. В голове не было мыслей, только пульс и тишина. Он медленно дотянулся до плаща и натянул его повыше, будто хотел спрятаться. — Отдохни, — хрипло сказал он. — Если хочешь. Мы оба устали. Джейс не ответил. Но он чуть наклонился вперёд, немного ближе, не касаясь, но почти. И больше ничего не говорил. Виктор позволил. В тишине было невозможно дышать. — Мне нравится. — Что? — Твоя борода. — Виктор отпускает волосы и вместо этого возвращает голову на собственные колени. — Ты выглядишь серьёзнее. Он поморщился. “Мне нравится твоя борода”? Неужели Виктор не мог придумать что-то лучше. И, словно прочитав его мысли, Джейс захихикал и ухмыльнулся. Улыбка вышла кривой, с надломом. Виктор не признался себе, но на самом деле он был бы не против спросить, откуда и почему борода вообще появилась у Джейса. Почему у него отросли волосы, почему всё тело гудит странной беспокойной энергией, откуда протез. Что произошло, пока сам Виктор был в отключке в мире Аркейна? — Ну, хоть что-то хорошее, — произнес Джейс, глядя в огонь. — А то хожу тут как… как… Джейс замялся, подбирая слова. —... Как неудачник, которого обычно должен был вдохновить какой-нибудь герой. — закончил Виктор за него. Джейс фыркнул. — Вот уж не думал, что ты вспомнишь это, — признался Джейс поднимая свою голову достаточно, чтобы можно было смотреть Виктору в лицо. Виктор смотрел в ответ. Он видел в его глазах всё: в первую то, что его пугало больше всего — искреннюю усталость. Словно он был на грани срыва. Уязвимость. — Ты всегда… ты всегда ненавидел эту мою игру? Виктор ничего не ответил. Он не хотел ворошить прошлое, не хотел вспоминать их ссоры, их расставания. Он хотел, чтобы всё это осталось позади. Хотел, чтобы они просто могли начать всё сначала, желательно отдельно, но это было слишком сложно. — Слушай, Виктор, — нарушил тишину Джейс. — Я всё же считаю, что нам нужно обсудить то, что произошло. Сердце Виктора заколотилось сильнее. Он знал, что это значит. Джейс собирался оправдываться. Джейс собирался рассказать ему о своих чувствах. И Виктор не хотел этого слышать. Не сейчас. — Не надо, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Не надо ничего говорить. — Но… — Не надо, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Не надо ничего говорить. — Но… — Не надо, Джейс. — повысил голос Виктор. — Я не хочу это слушать. Джейс замолчал. Он смотрел на Виктора, его глаза были полны непонимания. Он не знал, что делать. Не знал, как поступить правильно. Он был потерян. И в этот момент Виктор понял, что больше не может так. Больше не может отворачиваться, больше не может притворяться. Ему нужно было что-то сделать. Что-то, чтобы изменить эту ситуацию. Он поднялся на ноги и обошёл Джейса. Дождавшись, когда Джейс отвернётся от огня в его сторону, Виктор встал прямо глядя в глаза. — Ты знаешь, что я думаю? — спросил Виктор, его голос звучал тихо и спокойно. — Я думаю, что ты… просто тупой. Джейс возмущённо вскинул брови. — Тупой? Это ты так долго держал в себе? — переспросил он. — Почему? — Потому что ты пытаешься быть хорошим. Потому что ты пытаешься спасти всех. Потому что ты пытаешься угодить всем. Джейс возмущённо усмехнулся. — А что в этом плохого? — Всё. — ответил Виктор, понизив голос. — Если бы это было искренне. Но ты делаешь это не для других — ты делаешь это для себя. Ты хочешь чувствовать себя героем. Хочешь, чтобы тобой восхищались, хочешь, чтобы тебя любили. Лицо Джейса потемнело. Он отвернулся, не желая смотреть Виктору в глаза. — Это неправда, — пробормотал он. — Правда, — твёрдо сказал Виктор. — Ты всегда был таким. С самого начала. Всегда хотел быть лучше всех, всегда хотел быть самым главным. Ты всегда хотел быть особенным. Он наклонился и схватил Джейса за лицо, сжать его щёки и заставить смотреть себе в глаза. — У тебя есть проблемы, Джейс. Все вокруг виноваты, но не только ты. Джейс оттолкнул его руку. — Хватит, Виктор, — сказал он. — Хватит нести чушь. — Это не чушь, — возразил Виктор. — Это правда. Правда, которую ты боишься признать. Правда, которая с тобой случилось. — Я просто пытаюсь помочь, — И тут, Джейс сорвался с места и схватил Виктора за плечи, чтобы нависнуть над ним сверху своими безумными пустыми глазами. — Тебе я пытался помочь, людям пытался помочь. — Много кто просил у тебя помощи? Я не просил тебя о помощи, — ответил Виктор раздражённо пытаясь вывернуться из чужой хватки. — Я не нуждаюсь в твоей помощи. Если ты не заметил со своего места, где ты вылизывал элите вышки Пилтовера задницу, то я уже очень давно справлялся сам. — Ты не можешь, — сказал Джейс качая головой и отстраняясь, чтобы посмотреть на свои руки. Голые предплечья очерчены шрамами, вздутыми венами и белоснежными пятнами, что тянулись от запястья вверх и прятались под темнотой одежды. Виктор, только что заметивший их, нахмурился. — Ты не можешь справиться сам. Ты всегда нуждался в ком-то. Всегда. Виктор замолчал. Он знал, что Джейс прав. Да, он всегда нуждался в ком-то. Не только врачи, не только бесконечные лекарства или жалость к себе. В ком-то, кто бы его поддерживал, в ком-то, кто бы его понимал, в ком-то, кто бы его любил. Но он никогда не мог найти этого человека. До Джейса. — И что? — спросил Виктор. — Что ты предлагаешь? Опять отдашь меня на съедение хекстеку, потому что “я сам не справляюсь”? Джейс отдёрнулся от Виктора прочь, как от удара, пятна на его запястье потянулись и извивались, как паразиты, пока не замерли вслед за тенями огня костра. Он помолчал и неожиданно спокойно добавил: — Я ведь пытался быть рядом, даже тогда, когда ты меня отталкивал. Ты думаешь, это легко — всё время чувствовать, что нужен только как инструмент? Эти слова зацепили Виктора куда глубже, чем он ожидал. И от этого стало только злее. — Ты думаешь, я забыл, как ты отдал меня этому проклятому механизму? — процедил Виктор сквозь зубы, подходя ближе к Джейсу. — Ты думаешь, я забыл, как ты смотрел, как оно пожирает меня? — Я думал, что это поможет, — прошептал Джейс, глядя в пол. — Я думал, что это единственный способ спасти тебя. — Спасти меня? — взревел Виктор. — Ты превратил меня в… в… — Он запнулся, не находя слов, чтобы описать то, что с ним произошло. — В Вестника. Ты называл меня “существо”. — Я знаю, — сказал Джейс, поднимая голову. — И я никогда себе этого не прощу. Но я не знал, что делать. Я был в отчаянии. Я просто хотел спасти тебя. — Не надо было меня спасать. — Виктор почувствовал, что начал терять контроль. Руки дрожали, волосы попадали в рот. — Я не просил тебя об этом. Я был готов умереть. — Я не мог позволить тебе умереть. — заорал в ответ Джейс. — Я люблю тебя, Виктор. Тишина. В пещере повисла оглушительная тишина, давящая и невыносимая. Только треск горящих веток нарушал её, казавшийся сейчас издевательской какофонией. Виктор замер, как громом пораженный, словно получив удар под дых. Услышанное казалось нереальным, абсурдным. В его голове не укладывалось, как такое могло произойти. После всех этих лет, после всего, что между ними произошло. После всего, что не произошло. — Что? — прошептал Виктор, не веря своим ушам. Джейс сделал глубокий, прерывистый вдох, словно собираясь с силами. И в этот момент Джейс совершил то, что в обычной ситуации никогда бы себе не позволил. — Я люблю тебя, — повторил он. — Я люблю тебя больше всего на свете. И в следующее мгновение Джейс набросился на него. Всё произошло слишком быстро. Виктор не успел ни осознать, ни среагировать. Он почувствовал, как руки Джейса сжимают его волосы, как губы накрывают его губы в порывистом поцелуе. Резко. Неуклюже. Почти грубо. В голове Виктора пронеслись обрывки мыслей. Это неправильно. Это абсурдно. Это невозможно. Джейс целовал его так, словно от этого зависела его жизнь. Прикусывал его губы, сжимал плечи, прижимался к Виктору всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино. Виктор не ожидал такого оцепенев от шока. Мужчина всегда считал, что Джейс слишком поверхностен, чтобы испытывать какие-то глубокие чувства к нему. Он всегда думал, что он просто инструмент, средство для достижения целей. Максимум лучшие и ограниченные своим пространством друзья. И вот, Джейс целует его. Целует так, словно от этого зависит его жизнь. Эта внезапная откровенность ошеломила его. Испугала. Разозлила. Инстинктивно Виктор попытался отстраниться. Всё внутри него кричало: “Это неправильно. Это безумие” Но что-то его остановило. Может быть, отчаяние, которое он увидел в глазах Джейса. Может быть, смутное, почти забытое желание, которое вдруг проснулось глубоко в животе. Он почувствовал дрожь в теле Джейса, почувствовал, как тот цепляется за него, словно за соломинку. Виктор увидел в чужих глазах отчаяние, мольбу о помощи, услышал сбивчивое дыхание через нос. И он не мог его оттолкнуть. Не смог. Джейс целовал его неумело, сбивчиво, словно впервые в жизни целовался по-настоящему. Он прикусывал губы Виктора, запускал пальцы в его сальные волосы, прижимался к нему всем телом. Словно пытался проникнуть в его душу, заглянуть в самые её глубины, слиться телом и кожей. Виктор сдался. Он перестал сопротивляться и ответил на поцелуй. Правда не мог объяснить, почему. Может быть, из жалости. Может быть, из любопытства. А может быть, потому что он сам хотел этого. Хотел почувствовать тепло, прикосновения, близость. Хотел забыть обо всём, что произошло, и просто побыть с Джейсом. Он обхватил Джейса руками и прижался к нему забыв обо всём на свете: о прошлом, о будущем, о хекстеке, о войне, о Пилтовере, о Зауне. Он забыл даже о себе. Виктор чувствовал, как его тело охватывает приятная дрожь. Он понял, что ему это нравится. Ему нравится чувствовать себя желанным, нужным, любимым. Но тут же его охватило чувство вины, понимал, что это неправильно. Понимал, что использует Джейса, что просто пытается заполнить пустоту внутри себя. Он понимал, что потом он будет жалеть об этом. Когда Джейс медленно через какое-то время отстранился, Виктор машинально влепил ему пощёчину. Звонкую, отчаянную. Его рука горела, а во рту остался привкус крови после чужих грубо разбитых об зубы губ. Но физическая боль не шла ни в какое сравнение с той бурей эмоций, которая бушевала внутри. Виктор отшатнулся, словно обжегшись, глядя на Джейса с ужасом в глазах. Задыхаясь, он смотрел на Джейса, что схватившись за покрасневшую щёку, прижался к противоположной каменной стене. В его глазах читалось недоумение, боль и облегчение. Словно он ждал этого. Словно ему нужно было это. Щека распухла и горела, но его глаза плескалась необъяснимая благодарность. И это пугало больше всего. — Какого чёрта?! — выплюнул Виктор, чувствуя, как в нём закипает ярость. — Ты, ты. Слова застревали в горле. Он не мог понять, что чувствует. Отвращение? Ярость? Злость? Или что-то ещё, что-то более сложное и опасное? Он посмотрел на Джейса и увидел в его глазах то, что добило его окончательно. Безграничную, искренне всепоглощающую любовь. Виктор смотрел на него как на сумасшедшего. Разве то, что он только что выдал, не заставляет его почувствовать ужас? Разве тот факт, что ему это, возможно, понравилось, не является чем-то, что нужно навсегда вычеркнуть из своей жизни? — Прости, — пробормотал Джейс, заплетающимся языком. — Я не должен был делать это. Виктор молчал. Слова застряли у него в горле, словно ком, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он не мог понять, что происходит. Он всегда считал, что контролирует свои чувства, что способен рационально оценивать любую ситуацию. Но сейчас, глядя на растерянного Джейса, он чувствовал, как почва уходит из-под ног. — Это не должно было случиться, — наконец прошептал Виктор. — Я знаю, но… — начал было Джейс, но его прервал ледяной взгляд Виктора. И тогда Виктора сорвало. — Не смей, — прошипел Виктор, с трудом сдерживая гнев. — Не смей больше никогда. Джейс сделал шаг назад, и ещё один. И ещё. Пока не отошёл спиной от холодной каменной стены пещеры. Ему нужно было пространство. — Я не мог сдержаться. Я… — Иди к чёрту! — заорал Виктор, он чувствовал, как его трясёт от гнева. — Не смотри на так меня. Он запнулся, не находя слов. Виктор не мог выразить то, что чувствовал, не мог признаться самому себе в том, что произошло. В пещере повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени в костре. Виктор не мог смотреть на Джейса. Он чувствовал на себе чужой взгляд, полный боли, понимания и это жгло, словно раскалённое железо. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в темноте. Виктор попытался взять себя в руки, заставить разум взять верх над чувствами. Но это было бесполезно. Внутри него бушевал ураган эмоций, с которым он не мог справиться. Страх, гнев, вина, отвращение. Какое-то странное, болезненное влечение. Как раковая опухоль, что находилась в спячке и ждала момента, чтобы расцвести болезненной мертворождённой тератомой. Джейс молчал опустив голову. Он не смел поднять глаза на Виктора, словно боясь увидеть в них отвращение. — Пойду прогуляюсь, — пробормотал мужчина, и со скрипом подтяжки вышел из пещеры. Виктор проводил его взглядом, не говоря ни слова. Хотелось съязвить, что куда он собрался в ночь без каких либо средств безопасности или информацию о местности, но когда Джейс скрылся в темноте и Виктор остался один на один со своими мыслями, он так и ничего не сказал. Он посмотрел на огонь. Пламя жадно пожирало хворост, выбрасывая снопы искр в воздух. Огонь казался живым, извилистым как пальцы, как насмешливый ропот. Виктор вдруг почувствовал ненависть к этому огню, к этой пещере, к этому лесу, к этому миру. Ко всему, что его окружало. Что-то внутри сломалось. Что так Виктор долго и тщательно оберегал, рассыпалось на мелкие осколки. Осколки ранили, терзали, не давая покоя. Хотелось кричать, биться головой о стену, вырвать сердце. Хотелось исчезнуть, перестать существовать, чтобы не чувствовать этой боли. Но не мог. Должен сдержаться. Должен взять себя в руки. Должен быть сильным. Виктор поднялся и подошел к костру, он протянул руку к огню, чувствуя, как жар обжигает кончики дрожащих пальцев, но не отдёрнул. Позволил огню жечь. Вестнику не было больно, ему не было больно, когда спустя недели тоски и разочарования увидев знакомое лицо, первое, что Виктор почувствовал — дыру в груди. Это не помогло. Боль только усилилась. Виктор резко отдёрнул руку и посмотрел на неё сдерживая желание, примитивный инстинкт прикрикнуть. Кожа покраснела, но не успела покрыться волдырями или опухнуть. Виктор оскалился и сжал руку в кулак, чтобы ударить о каменную стену пещеры. Боль пронзила, была ошеломляющей и он был сконцентрирован на том, чтобы обратить на это внимания. Виктор продолжал бить, пока кожа не содралась в кровь. Рука болела невыносимо, Виктор пустился на землю и обхватил голову руками. Казалось, что он заново сходит с ума. Он снова был всего лишь человеком. Слабым, уязвимым, смертным. Виктору, кажется, что он чувствует боль в колене, в спине. Он сполз на пол и смял под собой собственную мантию. Виктор понял, что снова чувствует всё. И это пугало больше всего на данный момент. У него больше нет внутренней синей заглушки. Собрав волю в кулак, он отполз подальше от костра и зарылся в плащ Джейса, что предусмотрительно был отдан раньше, но заснуть не получилось. Его трясло, как осиновый лист на ветру. В полубреду казалось, что Виктор слышит голоса. Смех. Плач. Шёпот. Крики. Голоса говорили о нём, о Джейсе, о Вестнике, о Целителе, о прошлом, о будущем. О своих, бедах, болях, и радостях. Возможно, последствия объединения всех людей в один муравейник наконец-то догнали его. Может ли человеческий мозг выдержать тот объём информации, что формируют в себе сотни, нет, тысяча человек перед смертью? Боже, вся его коммуна мертва, потому что доверилась не тому, потому что доверилась Виктору. Он всё ещё не понимает чьё именно было желание объединить людей: его или хекстека. Поселившийся у него в голове паразит обладал постоянным, звериным голодом, аки ломка шиммер-наркомана. Может, коммуна существовала только для того, чтобы хекстек мог распространяться с помощью Виктора.

“Я не мог позволить тебе умереть. Я люблю тебя, Виктор”

Почему Джейс не уничтожил ядро? Почему ему всегда нужно поступать по своему? Почему Джейс не умеет держать обещания?

“Я люблю тебя”

Виктор устало прикрыл глаза и спрятал лицо в собственных волосах. Почему они не могли просто умереть в том шторме?