Штормовое предупреждение

      10 декабря 1976 г., гостиная Гриффиндора, поздний вечер       Дрова в камине трескались, сгорая, превращались в скорченную серо-белую золу, редко подрагивающую алым. Сторми закрыла глаза, сползла на бок, уложив голову на жёсткий подлокотник дивана. В руках – шершавые жёлтые листки пергамента вперемешку с обыкновенной бумагой, беленькой и гладкой.       Письма.       Сторми пыталась написать Айси и Дарси. Пыталась – потому что каждый раз, когда она выуживала из головы слова, вспоминалось, что, вообще-то, они ещё на прошлое письмо не ответили. В прошлом письме Сторми рассказывала про пропажу Сивиллы и про то, что почти начала встречаться с парнем, но тот оказался очередным мудилой. Когда она это писала? Ещё в конце ноября? Или в середине? Числа сливались в памяти в сплошной монолит, но Сторми однозначно понимала, что ответа нет довольно долго.       Приоткрыв один глаз, она вновь оглядела письма. На белой бумаге – их старые ответы, на пергаменте – её попытки сочинять письма. Сторми поддела пальцем бумагу, надавила, и под давлением письма зашуршали, перелистываясь. Седьмого ноября пришло последнее письмо от девочек. Чуть больше месяца назад.       Сторми перевернулась на живот, заткнув письма в щель между сиденьем и спинкой дивана, прижала к подлокотнику пергамент, измаранный синей пастой, выловила в кармане пижамы ручку и прикусила её. Она уже зачеркнула фразы «Девочки, почему вы не пишете?», «Мне кажется, что мой мир рушится» и «Я хочу обратно в Техас».       – Гадство, – выдохнула она, выплёвывая ручку.       Она отшвырнула в сторону письмо и перевернулась на спину. Голова гудела, будто туда засунули целый рой пчёл. Ей определённо нужно было написать им. Рассказать, что произошло.       А что произошло? Правильный ответ: Рехема Джордан. Сторми ненавидела её. Сторми ненавидела женщину. Из-за неё, из-за Сторми Пирс, называющей себя феминисткой, из сборной выставили темнокожую женщину, которую она ненавидит. Так не должно было быть. Это неправильно.       «Может, я плохо объяснила ей, что можно по-другому?» – думала Сторми, глядя в чернеющий потолок. Потолочные балки перекрещивались над головой, складываясь в решётку. «Может, если бы я постаралась лучше, то мы бы стали подругами? Или хотя бы товарками», – продолжила она свою мысль. Но ответ на эти вопросы всплывал в глубине подсознания: «Нет, как бы ты ни пыталась, результат остался бы тот же».       С треском разваливались дрова, обглоданные огнём. Сторми подумала мгновение, посмотрела на исчёрканный, измаранный пастой пергамент и, покачав головой, бросила его в огонь. Бумага тут же вспыхнула, свернулась трубочкой, и по её краям начали отслаиваться отгоревшие пепельные куски.       Сторми смотрела на то, как гибнет ненаписанное письмо, и старалась не думать, хотя это и было титанически сложно. Когда тишина давит со всех сторон, когда остаёшься один на один с собой, когда никого больше рядом нет, только ты, тишина и бурлящий рой мыслей, тогда становится невыносимо дышать – вплоть до желания исчезнуть, растворившись в первозданной материи Вселенной.       – Бессонница? – раздался голос за спиной, заставивший тело дрогнуть.       Сторми обернулась, встретившись с заспанными глазами Блюбоннета. Он был всё ещё одет, хотя растрёпанные волосы и полусонный вид выдавали, что он уже спал.       – А, это ты… – протянула Сторми. – Ты чего по ночам шляешься?       Она снова уселась на диван, скрестив по-турецки ноги. Рем же в свою очередь растёр лицо рукой, приплёлся к ней и устроился напротив неё.       – Уснул, пока Библию читал. Проснулся и пошёл воды попить, – объяснил он, краем глаза цепляя заткнутые в диванную щель письма Сторми. И нет бы промолчать, нет бы заткнуться и выкинуть из головы мысли об этих письмах, но Рем решил идти до конца, поэтому спросил: – Пишешь матери о произошедшем?       Поджав губы, Сторми выдернула стопку листов из дивана, свернула в трубочку и сунула в карман.       – Нет, не матери, – с раздражением сказала она. – И вообще, ничего я не пишу. Больно надо мне писать ещё об этом кому-то. Чай, не маленькая, сама как-нибудь разберусь.       Рем долго смотрел на неё, прежде чем сказать:       – Не волнуйся ты так.       – Я не волнуюсь! – выпалила Сторми. – С чего ты вообще взял, что я волнуюсь?       Тот пожал плечами, невозмутимо подогнул под себя ногу и зевнул.       – В любом случае, – продолжил он, – не обязательно же всё в одиночку переживать.       И Рем так глянул на Сторми, с такой теплотой и надеждой в глазах, что ей стало тошно. И видит Богиня, если бы он сказал это и посмотрел на неё вот так в другое время, не когда её нервы натянулись, словно струна, не когда она была готова вспыхнуть от малейшей искры, часть, выращенная патриархальным миром, задавила бы в ней феминистскую часть, и Сторми улыбнулась бы, возможно, подсела ближе и завела бы разговор о своих горестях и болестях, но не сейчас.       Сейчас же она сказала холодно и отрывисто:       – Рем, умоляю, прекрати делать вид, что я тебя простила и мы мило воркуем, как раньше.       Он застыл на мгновение, теплота и надежда в глазах покрылись корочкой льда, и воздух вокруг них вдруг стал тяжелее и гуще. Сторми буквально слышала, как трещат мысли в голове Рема, когда он собирался с ответом, и она уже заранее знала, что этот ответ ей с огромной вероятностью не понравится совершенно.       – То есть ты до сих пор меня не простила? – наконец спросил он тоном, в котором сочилось искреннее удивление, смешанное с досадой и горечью.       И этот вопрос стал последней каплей, этот тон обратился последним гвоздём, заколоченным в гробовую крышку, эта досада превратилась в звук лопающейся струны в конце спектакля, в спусковой механизм, запускающий громкий выстрел, и теперь, когда автомат заряжен, а курок нажат, пулю уже не остановить ничем, даже магией.       – А почему я должна была тебя прощать? – Сторми не удивлялась, она негодовала. – Да даже если б я тебя простила, с чего бы мне хотеть заново возобновлять с тобой общение? Мне, допустим, не хочется в очередной раз подставляться, ожидая, что ты ещё что-нибудь выкинешь.       Рем сжал губы, вцепился руками в свои колени, но ничего не ответил, а Сторми не знала, что было бы лучше: чтобы он так и продолжал молчать или сказал что-нибудь. Ей было всё равно, её уже несло вниз с обрыва, и она не могла остановиться, не могла не говорить, да и молчать она не хотела. Она продолжила бы в любом случае. Если он будет молчать, она не перестанет говорить. Если он скажет хоть слово, он лишь подольёт масла в разгорающийся огонь её гнева. Сейчас он молчал, а она… Она не хотела останавливаться.       – Меня просто поражает ваша мужская вера, что вам все что-то должны. Сделал дурь – тебя обязаны простить. Сделал малейшее доброе дело – обязаны чествовать как героя, победившего ни много ни мало мирового змея. – Сторми говорила, а Рем мрачнел всё сильнее и сильнее. – И если ты думаешь, что я тебе скажу спасибо, что ты вмешался и не дал Рехеме вколотить меня в стену окончательно, то ты ошибаешься, сладкий, ты банально сделал минимум, ты как староста был обязан!       Он дёрнулся, выпрямился и, пытаясь всё ещё сохранять спокойствие, сказал:       – Да я и не думал даже.       – Да по глазам вижу, что думал! – Сторми скрестила на груди руки и качнула головой, убирая с лица сбившиеся пряди. – Ещё, небось, надеялся, что я тебе руки целовать буду, что ты на Рехему коллективную жалобу накатал, молодец эдакий. Все вы такие.       – Не все.       – Ага-ага, конечно, добро пожаловать в клуб мальчиков-нитакусь. Плавали, знаем. Не надо мне тут затирать, что не все мужчины такие. После твоего смачного прокола вера в «Не-Таких-Как-Все» мужчин во мне сдохла в конвульсиях, дрыгая ножками. Сначала ты веришь в то, что он отличается, даёшь ему шанс, и два, и три, и десять, и вот ты уже сидишь у врача, пытаясь понять, откуда у тебя пробелы в памяти. Сначала вы милые, добрые, хорошие зайки с белой шёрсткой и пушистой жопкой, а потом оказывается, что в шкурке этого добрячка скрывался ужасный монстр, готовый сожрать тебя при первой возможности. Ну и хер ли ты ебало такое состроил? Будто тебе что-то станется с моих слов, блин!       Рем сидел, постепенно бледнея и глядя на Сторми настороженными глазами. Зрачки сузились, задрожали, словно Сторми прямо сейчас перед ним открыла страшную тайну рода мужского. Но постепенно он совладал с собой и процедил:       – Знаешь, Пирс, то, что твой отец оказался мерзавцем, ещё не говорит о том, что каждый мужчина только и ждёт, чтобы предать тебя.       Сторми скрипнула зубами. Его слова саданули по живому, задели самую мякотку души. Она вскочила, выронив стопку писем, сжала кулаки. Хотелось ударить его от бессилия, потому что мысли никак не складывались в остроумный ответ.       – Ой-ой-ой, что это затрещало такое? Неужели треснуло хрупкое мужское эго? – наконец сказала она. Затем нагнулась и зашипела прямо ему в лицо: – Про отца было лишнее, Люпин.       Он дерзко глянул ей в зрачки и в тон ей ответил:       – Тогда не надо было доводить до такого, чтобы вспоминали про твоего отца.       – Ах вот как! Знаешь что? Не надо было лезть с непрошенными попытками поддержать, как будто достаточно, что ты извинился! Тоже мне герой выискался… Вытравил из команды чёрную женщину, разок выполнил обязанности старосты – и всё, надо тебя чуть ли не на руках носить.       Этого Рем выдержать не смог.       – Да что мне надо сделать, чтобы тебе было достаточно?! Что?! – выпалил он. – Делаю одно – тебе не нравится, делаю другое – тоже не нравится, третье – и опять не слава Богу!       Сторми тяжело выдохнула и отвернулась от него, присела на корточки, подбирая с пола письма.       – А ты не думал, что базовое нормальное поведение не должно преподноситься как подачка мне, чтоб я тебя простила? – устало спросила она. – Ну, знаешь, типа не надо превращать обыкновенный человеческий минимум в единоразовую акцию, ожидая, что я тебе за неё в ноги кинусь. Я, знаешь ли, постоянно кого-то защищаю, но пока что не опускалась до того, чтобы трясти этим, мол, чувиха, я тут за тебя давеча мудилу отлупила, теперь ты мне по гроб жизни обязана… А что касается тебя, моего папаши и остальных мужиков, так я и так, вместо того, чтобы, как нормальные феминистки, начать практиковать сепаратизм, ношусь тут с вами, чертями голимыми, каждый раз получая струю мочи в лицо вместо отношений.       – При чём тут вообще сепаратизм? – возмутился он, но Сторми промолчала.       Встав, она аккуратно сложила письма в стопку и, напоследок окинув Ремуса утомлённым взглядом, направилась в сторону девичьих спален.       – Это не моя была идея с коллективной жалобой, – вдогонку ей сказал он.       Сторми остановилась, но не обернулась, переспросила:       – Не твоя?       – Нет. Это была идея Лили. Она просила никому не говорить об этом. Мы сделали вид, что это полностью моя идея. Так что, если есть какие-то претензии насчёт исключения Джордан, высказывай их Эванс. – Рем шагнул мимо неё и не глядя бросил саркастически-холодное: – Спокойной ночи, сладкая.       – Ах ты… Повторюшка, дядя Хрюшка… – проворчала она с досадой себе под нос.       Сторми прожгла его спину грозным взглядом и, в очередной раз поправив стопку с письмами, вдруг поняла, что ей срочно нужно сбегать на Астрономическую башню, в её место слабости. Ей снова хотелось расплакаться.

***

      11 декабря 1976 г., Шотландия, гостиная Гриффиндора       После уроков, когда солнце по-зимнему рано рухнуло за горизонт, в последний раз полыхнув багряным, Сторми снова сидела на диванчике в общей гостиной. Ранним вечером сюда стайками стекались студенты, кучковались по всему периметру комнаты и поднимали гул. Сторми бы с удовольствием сбежала в их спальню, но там не было камина, а потому воздух остывал на добрых десять градусов ниже, чем в гостиной.       Сириус притащил в гостиную магнитофон, врубил кассету с песнями группы «Nazareth» и завыл им в тон:       – Love wounds and marks any heart!       В другое время Сторми запустила бы в него Силенцио, но сейчас у неё не осталось сил на это, а потому она лишь неистово кривилась, мысленно желая Сириусу сдохнуть в конвульсиях вместе со своим дурацким музыкальным вкусом.       Остальные будто не слышали этот ужас блюз-рока с бездарными подпевками Сириуса, продолжая заниматься своими делами. Рядом со Сторми сидела, подогнув одну ногу под себя, Мэри и красила ногти блестяще-розовым лаком, пока Лили зубрила трансфигурацию, а второй рукой, не глядя, светила той Люмосом.       – И всё-таки, Монашка, – Мэри вытянула руку вперёд, разглядывая переливы лака на своих ногтях, – ты так и не рассказала нам, почему тебя отлупила Джордан.       Сторми скривилась ещё сильнее, скрестила руки на груди. Мэри уже который день пыталась выбить из неё причину их драки с Рехемой. И чем дольше Сторми молчала, тем больше Мэри загоралась желанием вызнать, в чём же дело. Но в этот раз к ней решила присоединиться и Лили, сказав:       – В самом деле, Монашка… Мы же подруги, нам-то можно рассказать?       Сторми вздохнула, растирая виски пальцами.       – Ладно, – сказала она и сползла вниз по спинке дивана, – ладно, я расскажу, но только потому, что мы с вами подруги. – На какое-то время она замолчала, собираясь с мыслями, но потом всё же начала: – В общем… В общем, сначала Поттер отправил меня на поиски Джордан, но я решила просто слинять. Ну, знаете… Поспать чуток в кладовке. Но там уже били Джордан и Блэк – который Регулус.       – И чего бы ему делать в кладовке с Рехемой? – фыркнула Мэри.       Сторми прикусила заусенец. Вывалить сейчас, что Джордан там обжималась с этим мелким засранцем, – это всё равно что выдать чужую тайну, свидетельницей которой она стала по случайности. Это было бы нечестно по отношению к Рехеме…       Но в то же время Джордан творила вещи куда более страшные, а потому Сторми сказала:       – Уж не знаю, что они там конкретно делали, но со стороны было похоже, что они целуются. По крайней мере, Рехема его к стене прижимала – ну, понимаете, не агрессивно, а так… нежненько.       Лили и Мэри посмотрели на неё с недоверием, и первая хотела было что-то сказать, но на них, перевалившись через спинку дивана, обрушился Сириус.       – Мой мелкий сосался с этой бешеной?! – завопил он. – Рег?! С этой конченой?!       – Слезь с меня, урод! – тут же воскликнула Мэри, толкая Блэка.       Тот свалился на пол, но тут же вскочил на ноги и продолжил голосить:       – Не мог мой мелкий сосаться с ней! Это абсурд! Бред, враньё, la folie! Может, тебе показалось? Или она его заставила? Регулус, предатель! Как он мог сосаться с той, кто нарывался на мою девушку!       – Она не твоя девушка, – хором сказали Мэри и Лили.       Но Блэк, проходящий все стадии принятия, их не слышал. Он так истошно оплакивал тот факт, что его брат посмел сосаться с «бешеной Джордан», что буквально за секунду об этом узнал весь Гриффиндор. Сторми видела, как прямо на её глазах тайна Рехемы Джордан расползается по всему факультету, нитью тянется из одних уст в другие, и её, Сторми, шёпот превращается в крик Блэка, чтобы потом снова стать сбивчивым шёпотом по углам гостиной. Вмиг тайна перестала быть таковой, разросшись из маленького обронённого слова в целый рой слов.       И это приводило Сторми в ужас.       Казалось, уже ничего хуже быть не может, но в этот момент в гостиную вошла Рехема Джордан. Увидев её, Блэк вскинул палочку.       – Ты! – крикнул он. – Бешеная сука! Как ты только посмела не то что избить мою девушку, но ещё и засосаться с моим братцем!       После чего он запустил в неё каким-то мерзким заклинанием, Рехема, увернувшись, тоже выхватила палочку, и в гостиной Гриффиндора в очередной раз завязалась драка не на жизнь, а на смерть. Тщетно Лили пыталась угомонить сцепившихся Сириуса и Рехему: те продолжали драться с ещё большим остервенением. Наконец Блэк заклинанием выбил из рук Джордан палочку, а та, изловчившись, ударила его по рукам, после чего драка превратилась в обыкновенное избиение руками и ногами.       Сторми смотрела на это и понимала, что это её вина. Она должна была защищать женщин от мужчин, но по итогу это из-за неё, из-за её слов, мужчина избивает женщину.       За это время Лили успела привести Макгонагалл, та разняла драчунов и по обыкновению устало назначила им наказание. Но Сторми этого уже не слышала. Она зашла в спальню, залезла на кровать, задёрнув полог и наколдовав заглушающие чары, и прижала колени ко груди. Абсолютная тишина сработала как ключ от клетки, в которой Сторми запирала свои мысли. Теперь ничего их не сдерживало.       Сторми закрыла глаза и подумала, в какой момент жизни из феминистки она превратилась в жалкое существо, натравливающее мужчин на женщин.

***

      13 декабря 1976 г., Шотландия       Рем ожидал, что Джеймс устроит самый настоящий цирк, и уже заранее сочувствовал Лили. Дело было в том, что Сохатый до сих пор не помирился с ней, из-за чего начал страдать, совершенно позабыв о том, что вообще-то это именно он начал этот дурацкий скандал. Он страдал на уроках, на переменах, во время ужина, в гостиной и в их общей комнате. Он страдал везде. И ныл. Бесконечно, беспощадно ныл. В конце концов пару дней назад Сириус не выдержал.       – Да извинись ты перед ней, поплачься, и всё! – вспылил он.       Джеймс окинул его взглядом умирающего лебедя и трагически накрыл лицо рукой.       – Нет, я не могу… – сказал он. – Мужчины не ведут себя так… Как самые настоящие тряпки… Они не валяются в ногах у женщины, которой хотят добиться…       – С чего бы это извинения – это сразу валяться в ногах? – осторожно спросил Рем. – Просто подошёл и по-человечески извинился. Вот и всё. Это не так уж и сложно. Я вот…       Рем хотел было сказать, что он, к примеру, перед Сторми извинился (правда, умолчав, что сделал это только и исключительно после того, как его морально отпинала Маккошка) – и ничего, и не помер же! Но его перебил Джеймс:       – Да не хочу я больше перед ней унижаться! Я мужик! У меня есть яйца!       Сириус и Рем синхронно закатили глаза, и первый, вскочив с постели, принялся рыться в своей захламлённой прикроватной тумбочке. Наконец после долгих копаний он достал маленький, но довольно пухлый томик, утыканный закладками, и бросил его Джеймсу на кровать.       – Страница сто тридцать четыре, – сказал Сириус.       – Что?       – Страница сто тридцать четыре.       Он скрестил руки на груди и принялся ждать, пока Сохатый дойдёт до указанной страницы. Рем же успел прочитать название, выведенное золотистыми буквами на синей обложке: «Английские поэты-романтики», – и даже присвистнул от удивления.       – Ничего себе, Бродяга, откуда у тебя книжка со стихами, тем более с магловскими?       Неожиданно Сириус покраснел и отвернулся.       – Чувак, ты не поверишь, но маглы пишут куда лучше, чем маги. Да и девчонкам нравится, – пробубнил он себе под нос.       – Ну долистал я до этой страницы, и что? – подал голос Джеймс, и Сириус тут же переключился на объяснения:       – «Философия любви» Перси Шелли. Выучишь и прочитаешь Лили прямо в Большом зале.       Джеймс поперхнулся.       – Но там же все…       – Именно. – Сириус коварно улыбнулся. – Когда вокруг куча людей, отказать тебе будет труднее.       И теперь Рем сидел в Большом зале и нервно тёр костяшки пальцев. Он снова разрывался между моральным долгом и дружескими чувствами. Предупредить Лили или дать Джеймсу возможность как следует извиниться перед ней? По крайней мере, Рем надеялся, что он сделает это как следует, а не как обычно, через одно всем известное место.       К тому же Рем проверил, что написано в том стихотворении – исключительно на всякий случай. Он плохо помнил, о чём там писал Перси Шелли, но знал, что он не гнушался совращать молоденьких девиц и изменять своей жене, Мэри Шелли. Конечно, они, романтики, называли это свободной любовью, но Рем считал, что это всё равно не богоугодная и грешная практика. Ни один нормальный мужик не будет уговаривать девчонку бросить школу и убежать с ним. Именно поэтому Рем и проверил стих на всякую дурь. Но стих оказался вполне приличным.       От волнения Рем начал постукивать пальцами по столу.       – Да не парься ты, Лунатик. – Рядом с ним приземлился Сириус, попутно подмигнув девчонкам из Пуффендуя, и навалился локтями на стол. – Сохатый не даст просраться, всё будет на мази.       Рем кивнул, хотя и не особо верил, что Джеймс не выкинет какой-нибудь номер. Краем глаза он заметил, что в Большой зал вошла Лили, одесную и ошую которой шли Мэри и Сторми. При виде последней Рему отчаянно захотелось одновременно и улыбнуться, и демонстративно отвернуться от неё.       Честно говоря, его задели слова Сторми. Он просто помочь хотел! А она снова взвилась как бешеная. Рем так на неё разозлился, что во время вечерней молитвы не сдержался и попросил Бога воздать ей за всё, но потом передумал. Не по-христиански как-то. Да и Сторми Рему всё равно нравилась… В общем, пришлось ещё раз попросить, чтобы Бог всё-таки ей не воздавал.       Пока Рема разрывало противоречивыми чувствами, Сириус воскликнул:       – О, а вот и моя девушка подоспела. – Он свистнул и махнул ей рукой. – Эй, Пирс! Не хочешь приземлиться рядом, а?       Сторми по обыкновению послала его, а Рем закусил губу. Ну вот почему это он, а не Сириус, должен сдерживать свои чувства? С учётом того, что Сторми вообще-то сказала, что, если бы он не облажался с самого начала, то она бы с ним встречалась. Это почти то же самое, что признаться: «Ты мне нравишься, Ремус!» А Сириуса она послала лесом, в жопу, на хуй и во множество других увлекательных мест.       Ладно, его, Рема, она вообще-то тоже послала.       Но Рем по крайней мере не проигрывал ей в дуэли, условием которой было не клеиться к ней, а вот Сириус продул! Кстати, в самом деле, а какого чёрта он вообще к ней лез? Надо было разобраться! Действительно, Рем староста, он ведь должен пресекать всякого рода нарушения, верно?       – Кстати, Бродяга, – делая самый безразличный голос на всём свете, начал он, – помнится мне, Пирс потребовала в случае победы твою полную капитуляцию.       – Чего? – не понял Сириус.       – Говорю, почему ты к ней катишь, если она сказала отвалить от неё, если она тебя в дуэли нагнёт? – Рем решил немного приправить свою речь грубостью.       – А-а, так ты про это. – Сириус ухмыльнулся и окинул Сторми пожирающим взглядом. – Рем, ты же сам видел её тело, когда она стащила с себя футболку и осталась в одном лифаке. Я после такого точно не сдамся.       – Когда это… – начал было Рем, но осёкся, вспомнив, что действительно видел её в одном лифчике. Тогда, когда она сражалась во время дуэли. Но всё её тело было залито кровью, испещрённое глубокими порезами от атакующих заклинаний Сириуса. Рем даже не задумался о том, что она полуголая. Это ведь было неважно, она же ранена.       «Ох, Боже Правый, я видел её полуголой!» – тем временем пульсировало где-то на подкорке. Кошмарно. Рем тут же занёс эту мысль в список для исповеди. В голове, как некстати, всплыли слова Писания… Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбо…       – Лили! Я посвящаю этот стих тебе! – крикнул влетевший в Большой зал Джеймс. Все тут же повернули к нему головы, а взгляд Сириуса заблестел в предвкушении интересной сцены. И сходу начал читать стих: – Реки вливаются в реки! Ручьи бегут к низовью!..       На этом моменте лицо Сириуса посерело, побелело и из воодушевлённого стало трагическим. Прежде чем Рем понял, в чём дело, Джеймс продекламировал:       – Веки сплелись навеки! В ласках, полных любовью! – а Сириус глухо застонал:       – Какие, к хуям собачьим, веки? Ветры… Там ветры…       Лили тем временем стояла в полном ошеломлении, полураскрыв рот, пока Сторми (Рем совершенно случайно цеплялся за неё взглядом) за обе щёки уплетала картофельную запеканку, иногда окидывала Джеймса насмешливым взглядом, фыркала и снова принималась за запеканку. На словах «Почему же ты не со мною?», которые на весь Большой зал зачитал Джеймс, до Лили, кажется, дошло, что тут происходит, и она скрестила руки на груди.       Рем выдохнул. Он знал. Он ведь с самого начала знал, что Сохатый устроит цирк.       – Отвергнутых шлюх укоры! – продолжал Джеймс, и Сириус, взвыв, сполз под стол. Рем же в свою очередь уронил вилку и, кажется, челюсть. В стихе точно не было ничего про шлюх… Он же проверял…       Сторми поперхнулась запеканкой, и Мэри похлопала её по спине.       – Но на что мне, скажите, все это! Если ты со мною в разладе?! – завершил декламацию Джеймс, и Большой зал погрузился в оглушительную тишину. Лили смотрела прямо на Джеймса, Джеймс – прямо на Лили, а Рем – сквозь пальцы, которыми закрывал лицо, прямо в стол.       Вдруг раздались громкие хлопки: Дамблдор, поднявшись из-за учительского стола, аплодировал Джеймсу, а тот стоял, переводя искрящийся гордостью взгляд с директора на Лили и обратно.       – Прекрасно, мальчик мой, замечательное стихотворение! – сказал Дамблдор. – Кто же его автор, позвольте узнать?       Джеймс раскрыл было рот, чтобы назвать имя Перси Шелли, но Сириус выскочил из-под стола, попутно стукнувшись головой, и выпалил:       – Это он сам!!! – Он отряхнулся, выпрямился, завёл руки за спину, став до ужаса похожим на аристократа. Впрочем, он и был аристократом… – Джеймс написал это стихотворение сам, взяв за основу, – Сириус просверлил его взглядом, прежде чем елейно продолжить: – взяв за основу «Философию любви» Перси Биши Шелли, да.       Рем мог поклясться, что видел, как при взгляде на Джеймса в глазах Сириуса проступает текст: «Ты не мог выучить нормально стих, идиотина?!» Постепенно гул в Большом зале возобновился с утроенной силой, но Рем всё равно услышал, как Сторми спросила у Лили:       – Ты же не простишь его только за то, что он стих переврал?       Лили в ответ улыбнулась, но ничего не ответила. Однако Рема почему-то это так разозлило, что он, стрельнув в Сторми раздражённым взглядом, гордо уткнулся в свою тарелку.       Ну вот и чего она мешает? Сама прощать не хочет и другим не даёт.       Так он и просидел до самого конца завтрака, а во время уроков демонстративно садился в противоположный от неё конец класса. Не сказать, что ей было дело до того, что Рем показательно на неё обижался, но должен же он был хоть какую-то моральную компенсацию получить. В конце концов, он пытался с ней помириться! А теперь у него есть полное право на неё обидеться, пусть даже это как-то немного по-детски, но он почти человек и ничто человеческое ему почти не чуждо.       После уроков же Рем узнал, что Лили всё-таки решила простить Джеймса. Тот сам сказал Рему об этом, когда они шли в гостиную.       – Правда, она дурацкое условие выкатила опять. – Джеймс, хмурясь, взъерошил волосы. – Сказала, мол, стихи – это здорово, но для начала стоило извиниться перед Макдональд и Пирс. Она ведь из-за них со мной поругалась.       – И она права, – сказал Рем. – Это был аморальный поступок.       Джеймс сморщился, и очки съехали ему на нос.       – Ой, Лунатик, не начинай снова, прошу тебя. Тоже мне святоша. Любому нормальному пацану хочется смотреть на голых женщин, понимаешь? – Он обогнал Рема и заглянул ему в глаза, но, встретившись с непрошибаемым льдом скепсиса в его взгляде, фыркнул. – А потом тебя удивляет, что тебя считают голубым.       – Я не голубой, – тут же выпалил Рем, – просто мне знакомы такие понятия, как совесть, приличия и христианские добродетели.       Картинно закатив глаза, Джеймс снова взъерошил волосы.       – Нет, Рем, ты не голубой. Ты душный.       – Лучше быть душным, чем лезть в женские душевые ради удовлетворения низменных желаний.       Рем зашагал быстрее, но Джеймс тут же его нагнал. По правде говоря, сейчас Джеймс действовал ему на нервы и ещё больше раздражал. Лили так просто пошла на перемирие и даже чётко сказала, что тому надо делать, чтобы она сменила гнев на милость, что недовольство Джеймса выводило из себя. Сразу видно, что жизнь его избаловала!       – И ты извинишься? – спросил Рем.       Джеймс приподнял бровь в непонимании, уточнил:       – Перед кем?       – Да перед Сторми! – вспылил Рем и тут же добавил: – И перед Макдональд. Лили же просила.       – А-а… Ну, может, извинюсь. Не знаю. Позже как-нибудь… Почему только я должен унижаться перед ними?! Бродяга тоже смотрел! А ему унижаться не придётся…       Рем резко остановился и вцепился мёртвой хваткой в лямку сумки.       – Джеймс… – позвал он голосом, в котором скользила угроза. – Скажи честно, до какой степени они успели раздеться?       Но Джеймс угрозу не считал и радостно потрепал Рема по плечу.       – Во-от, теперь вижу, что ты не педик! Но спешу тебя обломать, мы почти ничего не видели. Пирс только кофту сняла. Кстати, бельё у неё дебильное. Топик какой-то дурацкий, причём лямки облезлые. К тому же мышцы как у мужика. Не знаю, на чё там Бродяга дрочит.       Чем дольше он говорил, тем сильнее Рем хотел ему врезать. За то, что он, будучи в отношениях с Лили, залез в душ подглядывать за Сторми, за то, что сейчас говорил, что она похожа на мужика, за то, что вообще помнил, как она выглядит.       – Как по мне, – продолжал Джеймс, – женщина должна выглядеть как женщина, а Пирс скорее похожа на…       Он не договорил, потому что из-за поворота на него налетела Сторми, тут же оттолкнула его, выругалась и побежала дальше. Когда она пронеслась мимо Рема, его обоняние уловило запах адреналина.       Что-то произошло.       По лицу Пирс было понятно, что что-то произошло. По её запаху было понятно, что что-то произошло. Она вся сигналила о том, что что-то произошло.       – Легка на помине, – прокомментировал Джеймс и зашагал дальше, но остановился, заметив, что Рем не двинулся с места. – Ты чего встал?       Рем никак не мог оторвать взгляд от быстро удаляющейся фигуры Пирс. В самом деле, и чего он встал? Сторми же не нравится, когда он пытается ей как-то помочь. В прошлый раз даже разругаться с ним решила. Ну и пусть себе бежит дальше, Рему плевать, он не будет унижаться, Сириус ведь не унижается.       Рем сделал шаг навстречу Джеймсу и…       – Ты иди, я тебя попозже догоню, – сказал он, развернулся на пятках и понёсся следом за Сторми под непонимающие окрики Джеймса.

***

      13 декабря 1976 г., Шотландия, заброшенный туалет       Вода перелилась через облупившийся бортик раковины, когда Сторми резко сунула голову под струю. Секунда, другая, третья, вода всё плескалась, разбиваясь каплями о кафельную плитку пола и замачивая красные кеды и шерстяную юбку школьной формы. Наконец Сторми вытащила голову из-под крана, тяжело глотая воздух.       Тыльной стороной ладони Сторми утёрла лицо и уставилась в замызганное, потрескавшееся зеркало. Тоненькие струйки воды всё ещё текли по коже, заползали за шиворот, мокрые волосы прилипли к раскрасневшемуся лицу. Сторми зажмурилась.       «Точно ли я феминистка?» Этот вопрос набухал в мозгу, как нарыв, который теперь взорвался гноем.       В сборной Гриффиндора снова не хватало охотницы, и Поттер практически сразу начал завывать, что их команда обречена. Запасной – щуплый мальчишка с непроизносимой фамилией – играл плохо, его то сносило ветром, то прилетало бладжером. Тогда Джеймс обозлился на Сторми, посчитав её виновной в уходе Джордан.       – Если б вы нормально свои тёрки порешали, всё было бы замечательно, а теперь матч на носу, а у нас охотника нет! – орал он.       – Вообще-то я пыталась решить всё миром! – кричала в ответ Сторми.       – Это что-то меняет?! У нас всё ещё нет игрока!       Спор ни к чему не пришёл, разве что Джеймс стал завывать с осуждающими нотками. Но сегодня утром, когда они шли на завтрак, Лили вдруг предложила:       – Почему бы вам не позвать назад Кэтрин Честер?       – Напомните мне, кто такая Кэтрин Честер, – встряла Мэри.       – Девчонка с пятого курса, до Монашки охотницей была. – Лили распахнула дверь, и они вошли в Большой зал. – Она круто играла. Мне кажется, это будет правильно – позвать её назад.       Сторми согласно закивала.       – Улётная идея! Вот, значит, после уроков я с ней и поговорю.       Сторми едва усидела на всех уроках. Ей хотелось скорее бежать искать Кэтрин. В отличие от Джордан, Честер выглядела по крайней мере адекватной. И как только по школе прокатился гулкий удар колокола, возвещающий о конце занятий, Сторми пулей вылетела из кабинета, едва подхватив сумку с учебниками. Лили подсказала, где у пятого был урок – недалеко, на этаже выше.       Благополучно преодолев лестницу, Сторми протолкнулась через толпу детей и, углядев среди них голову Кэтрин, замахала рукой.       – Эй, Честер! Подожди! – крикнула она.       Кэтрин остановилась, завертела головой в поисках окликнувшей её, а, когда наконец увидела Сторми, нахмурилась и зашагала быстрее. Но Сторми это не остановило. Она наддала и поравнялась с Кэтрин.       – Честер, слушай, есть предложение…       – Нет, – резко отрезала Кэтрин. – Просто отстань.       После этих слов Сторми как холодной водой обдало. Она затормозила, притихла, но всё же растерянно спросила:       – Но почему? Ты же даже ещё не слышала, что я хочу сказать.       Кэтрин не ответила, отвернулась, и в разговор влезла её подруга, кажется, Шейн Дуглас – низенькая девушка, смешавшаяся с толпой первоклашек, та, которая устроила драку в Большом зале, залепив в Рехему едой. Она скрестила руки на груди и сказала:       – Ты что, с первого раза не поняла? От-ва-ли. Кэт не хочет с тобой разговаривать. Так что сгинь.       Сторми поджала губы.       – Именно поэтому я и не отвалю. Я ничего плохого не сделала.       – О, ну конечно, – фыркнула Шейн. – Ты ничего плохого не сделала! А кто носился с этой угашенной об дерево? Ах, бедненькая Рехема не виновата, ах, я не буду писать на неё жалобу, ей просто нужно объяснить, ах, бедненькая Рехема то, бедненькая Рехема сё!       Кэтрин во время её монолога стояла, ссутулившись и глядя на Сторми волком, чем показывала полную солидарность со словами Шейн Дуглас. Оторопев, Сторми не сразу смогла найти слова, чтобы защититься, а потому так и стояла, раскрыв рот и переводя взгляд то на Шейн, то на Кэтрин.       – Вот чисто моё мнение, Пирс, – продолжила Дуглас, – ты полная дура. Пока мы с Кэт пытались достучаться до администрации, чтобы эту бешеную изолировали, ты её защищала! Я вообще не понимаю, ты в адеквате? Нет?       – Шейн… – тихо позвала подругу Кэтрин, но та лишь мотнула головой.       – Нет, Кэт, она реально поехавшая! Хочет носиться с той тварью – пусть носится, но хотя бы к тебе не лезет. Пошли, перемена не резиновая.       Она подхватила Кэтрин под руку, вместе они зашагали прочь, а Сторми так и осталась стоять в стремительно пустеющем коридоре, оглушённая резкими словами Шейн Дуглас. Неужели даже её попытки помочь Рехеме вредили другим женщинам? Почему каждое её действие оказывается либо недостаточным, либо излишним?       И вот уже она стоит в заброшенном туалете, на дверях которого красовалась старенькая табличка с огромной надписью: «ТУАЛЕТ НЕ РАБОТАЕТ». Из крана с гулом текла вода, брызги кропили старый кафель, а Сторми всё ещё не могла понять, в какой момент её жизнь начала разваливаться окончательно.       Она феминистка? Или нет? Почему от её действий постоянно страдают женщины? Почему она разрушает всё, к чему прикасается?       Сторми вцепилась руками в раковину так сильно, что ногти проскребли по керамике. За последние полгода наперекосяк пошло всё, что только могло пойти: пришлось бросить родной Техас, уехать из Америки чёрт знает куда, расстаться с матерью, оставить подруг и даже её принципы, как оказалось, не выдерживают проверки жизнью. Она бы написала об этом Айси и Дарси, но с каждым письмом, ответ на которые приходил всё реже, Сторми чувствовала, как расстояние между ними становится больше и больше. Она будто наконец поняла, как далеко находится Техас от Британии. Сторми исчезла из их жизни, и постепенно время вытеснит её и из их памяти.       Судорожно вдохнув, она села на корточки и уткнулась лицом в колени. Может, и не было у неё никакой дружбы? Может, она только думала, что дружит с ними, а на самом деле всегда была третьей лишней? Может, всё, во что она верила, на самом деле было ложью и ничем больше?       – Ещё одна пла-а-акса, – раздался за спиной писклявый девичий голосок.       Сторми обернулась и не увидела никого. Вскочив на ноги, она с настороженностью огляделась, пока не заметила полупрозрачный силуэт девочки в очках, зависший над кабинками туалетов. «Призрак», – тут же поняла Сторми. Девочка внимательно, почти хищно наблюдала за ней, жадно улавливая каждое её движение.       – Ах, так ты не плачешь? Какая жа-алость! – протянуло привидение. – Значит, ты пришла сюда надо мной смеяться! Значит, ты считаешь, что я очкастая пла-а-акса!       Сторми выдохнула, прикрыла глаза. Она и забыла, что в этом туалете обитает призрак девочки.       – Миртл, верно? – спросила она.       – Да, я Миртл! Но чаще меня зовут пла-аксой Миртл! И ты тоже пришла насмеха-аться надо мной?! – Её голос подпрыгнул так, будто она собралась разрыдаться через секунду, но Сторми закачала головой.       – Я не насмехаюсь над женщинами, – сказала она и тут же поджала губы. – Хотя, честно тебе сказать, я совсем запуталась. Я правильно поступаю? Или неправильно? Почему то, во что я верила всю жизнь, не работает? Почему от моих действий всем становится только хуже?.. – Сторми упёрлась руками в бортики раковины и снова посмотрела на себя в зеркало. Лицо покрылось красными пятнами, под глазами – синяки, губы искусаны, пальцы тоже. Прелесть. – Слушай, Миртл, над тобой же смеялись, когда ты была жива?       – Смеялись! – резво закивала головой та. – Они называли меня пла- а-аксой!       Сторми замолчала на мгновение, но потом выпалила:       – А если бы другая девочка, над которой тоже издевались твои обидчики, пыталась с ними подружиться, то что бы ты сделала?       На миг Миртл зависла в воздухе, а потом безапелляционно припечатала:       – Я бы жутко взбесилась! Она ведёт себя как подлиза! Это… Это нечестно!       Сторми прикусила язык, плотно сомкнула зубы, чувствуя укалывающую прямо в нервные окончания боль. Ну конечно. Что ещё она ожидала? Это же так логично и понятно – злиться на ту, что пытается подружиться с твоей обидчицей. Неужели ты думала, что после такого тебя в самом деле будут чествовать как героиню? И чем ты в таком случае отличаешься от чёртового Блюбоннета?       Прислонившись лбом к зеркалу, Сторми выдохнула. Шероховатая поверхность стекла студила холодом кожу, но ей казалось, что внутри неё всё вымораживается гораздо сильнее, будто осколок, угодивший в сердце Кая, уничтожает все принципы и устои, которые казались раньше незыблемыми, сначала превращая их в хрупкий лёд, а затем раскрашивая в мелкую пыль.       – Всё, во что я верила, рушится, – сказала Сторми своему отражению.       Миртл громко фыркнула и нырнула в воронку сифона, видимо, заскучав смотреть на маленький апокалипсис, происходящий в душе Сторми. Она проводила привидение опустошённым взглядом и вновь повернулась к зеркалу. Возле корней волос фиолетовая краска отступала, и скучный каштановый цвет, совершенно обыкновенный, но родной и правдивый, пробивался на свет. Сторми запустила руку в волосы, пропустила буйные кудри сквозь пальцы и выдохнула. Даже цвет её волос в какой-то степени был ложью.       Неужели в самом деле вся её жизнь – ложь?       Неужели она точно такая же, как мужик, на которого она буквально пару дней назад разозлилась так сильно, что скрипели зубы?       Молодец, Сторми, за что боролась, на то и напоролась!       – Ты должна была бороться со злом, а не примкнуть к нему, – прошипела Сторми, прожигая своё отражение ненавистным взглядом, и со всей силы врезала кулаком в зеркальную поверхность. Хиленькое стекло, не выдержав, лопнуло, осыпалось, осколки впились в кожу, и Сторми зашипела от боли, процедила: – Проклятье.       Стряхнув с руки осколки, она замерла на мгновение, окинула взглядом рассыпанные по полу и раковине куски зеркала и, прикрыв глаза, вытащила из кобуры волшебную палочку.       – Репаро, – промямлила она.       Осколки, зашевелившись, вернулись на прежние места. Правда, магия не склеила старые трещины и не очистила засохшие солевые пятна от воды. Сторми провела пальцами вниз по стеклянной поверхности, прочерчивая линию от уровня глаз к отражающейся в зеркале груди, и отпечатки смазанными полосами проползли вслед за её рукой. Здесь, прямо в самом сердце, всё умирало. Сторми снова провела пальцами по зеркалу, в этот раз по горизонтали, рисуя крест.       – Смешно, – сказала она. – Не удивлюсь, если прямо сейчас ядерная бомба падает на дом Долли Партон.       Она посмотрела на себя поверх начерченного креста и скривилась. Глаза на мокром месте – подёрнулись блестящей плёночкой, застекленели. Сторми со злостью растёрла глаза. Сколько можно ныть? Такое чувство, что она только и делает, что ревёт, наматывая сопли на кулак и утопая в жалости к самой себе.       Резко выдохнув воздух сквозь сомкнутые зубы, Сторми толкнула дверь вперёд, да так и замерла, стоило только увидеть, что ждало её в коридоре. Вернее, не что, а кто.       – Да ты издеваешься, – прошипела Сторми.       Ремус Люпин. Чёртов Ремус Люпин. Он стоял прямо перед ней и всем видом выражал волнение. Она хотела было развернуться и со всей силы хлопнуть дверью прямо у него перед носом – показательно, демонстративно и, вне всяких сомнений, по-подростковому глупо, – но прежде, чем она успела осуществить эту драматическую сцену, Рем с облегчением выдохнул и выдал:       – Слава Богу, я уже переживал, что ты утопилась.       Сторми молча уставилась на него.       – Ты что, больной? – наконец спросила она.       Рем неловко замялся, его взгляд зацепился за разбитый кулак Сторми, но он ничего не сказал, только нахмурился, сжав губы.       – Перед тем, как ты снова выйдешь из себя, – начал он, – я скажу, что вообще не хотел за тобой идти. Тебе же не нравится, что мне не всё равно. – Последние слова прозвучали с обидой, и Сторми, не выдержав, закатила глаза. – Но как староста я всё равно обязан был удостовериться, что с тобой всё в порядке, а ты выглядела так, будто вот-вот расплачешься, и…       – Я не плакала! – перебила Сторми.       Её голос эхом ударился о стены, разлетелся по пустому коридору, и Сторми прикусила язык. Рем засунул руки в карманы мантии, отвёл взгляд.       – В любом случае, – он прочистил горло, – я подумал, что ссора ссорой, но… Господи, мне дико неловко! И я пытаюсь сказать, что всё ещё могу помочь, если тебе это нужно, и что я делаю это не потому, чтобы ты меня простила, я просто не могу вот так вот всё оставить, и…       – Да поняла я, – снова перебила Сторми.       Она устало растёрла рукой лоб и зажмурилась. Пнуть бы его хорошенько, этого Люпина. Чтоб знал. Чтоб не лез, куда не просят. Но вместо этого она вздохнула, шагнула назад, упираясь лопатками в дверь туалета.       – Да толку с того, что я тебе расскажу? Ты же всё равно не поймёшь ничего.       Фыркнув, Рем уселся на подоконник и скрестил руки.       – Ну, знаешь ли… Из того, что я услышал, мне уже понятно, что у тебя кризис веры, – сказал он, и Сторми подавилась смешком.       – Кризис веры? Ты это сейчас серьёзно?       Рем пожал плечами.       – Не веры в Бога, а… Я не знаю, есть ли похожая фразочка для описания переоценки ценностей или чего-то в этом роде, просто… Ну, у меня такое было с верой. – Он натянул нить крестика, и распятие робко блеснуло позолотой. – Когда всё, во что ты верил, трескается и разваливается по частям. Сегодня ты уверен, что нет ничего правильнее твоих принципов, а на следующий день всё это горит синим пламенем, а ты пытаешься понять, что тебе теперь делать, как жить и во что верить.       Сторми слушала его, буравила взглядом шнурки кроссовок и то и дело постукивая пальцем по губе. Подняв на Рема глаза, она выдохнула, качнулась, двинувшись вперёд, приблизилась к подоконнику и, подтянувшись, уселась рядом с Ремом.       – Так ты подслушивал мой разговор с Миртл? – полушутливо спросила она, и Рем тут же вспыхнул.       – Я не подслушивал, у меня просто слух хороший, а я…       – Наворачивал круги возле женского туалета, ага, – хихикнула Сторми, чуть подтолкнув Рема в плечо. – Я там минут двадцать убивалась, неужели всё это время ты тут вертелся?       – Ну не мог же я взять и войти в туалет! – не глядя на Сторми, непередаваемым тоном ответил Рем. – Он же женский!       – Так он не работает. Там всё раздолбанное и грязное. – Она взглянула на табличку на двери, и улыбка медленно сползла с лица. Сторми вытянула вперёд руку. На костяшках размазались кровяные подтёки. – Я пыталась поговорить с Честер. Лили предложила. Но я и подумать не могла, что её заденут мои попытки подружиться с Рехемой – той, которая изводила и её, и меня, и кучу других женщин…       Рем поймал её руку, взмахнул палочкой, пробубнив себе под нос какое-то заклинание, и ранки медленно затянулись, после чего он тут же разжал пальцы, выпуская её кисть.       – Честно говоря, ты права, я понятия не имею, что в таком случае делать. – сказал он. – Но, как мне кажется, практически всё можно исправить, пока ты жива. Кости срастутся, взгляды изменятся, на обломках старых принципов взойдут новые, а кризис приведёт к тому, что ты станешь мудрее. Да даже с неизлечимой болезнью выучиваешься жить. – Он криво усмехнулся. – В любом случае, если тебе жаль Честер и ты чувствуешь вину, всегда можно попросить прощения.       Сторми откинулась назад, прижалась головой к обмёрзлому оконному стеклу.       – Знаешь, мне кажется, у нас входит в традицию сидеть на подоконниках, изображая приёмы у психолога, – хмыкнула она и скользнула взглядом по профилю Рема. – Спасибо, что ли.       – Обращайся, всегда рад поизображать старика Фрейда.       – Но я тебя всё ещё не простила, учти.       – Я так и понял.       Он улыбнулся, и кривая полоса шрама изогнулась дугой, следуя за движением его щеки. Сторми прикрыла глаза, стараясь не думать о том, что скучала по этим дурацким разговорам с ним, по разглядыванию его шрамов и родинок и по совершенно не феминистскому желанию прикоснуться к нему. Может, виною тому дурацкий нервный срыв, а может – гормоны, но ей хотелось сидеть вот так рядом с Блюбоннетом, выкинув из головы все-все-все мысли, раздиравшие её уже несколько недель.       Хотелось надеяться, что он прав.       Хотелось верить, что рано или поздно маятник выровняется, Инь соединится с Ян, квадрат совьётся с кругом, порождая мандалу, и феминистская часть Сторми примирится с той, что была выращена патриархальным миром.       Хотелось, чтобы всё наконец стало хорошо.