VENI. VIDI. AMAVI

«Насилье родит насилье,

и ложь умножает ложь;

когда нас берут за горло,

естественно взяться за нож.

Но нож объявлять святыней

и, вглядываясь в лезвие,

начать находить отныне

лишь в нем отраженье свое...»

Николай Асеев «Надежда». 1943 год

***

Цепной пёс на службе у отца пугал. Юнги, как только увидел его, тихо муркнул себе под нос — дикий. Чон Хосок и вправду был не из спокойных. Или лучше сказать из беспокойных? Да, он был как одна из тех самых беспокойных и страшных ночей. Он — сон, который терзал бедного омегу. Объяснения своему поведению Юнги не искал — берег нервы и время. Ведь, смотря на Хосока сквозь толпу незнакомцев он одновременно чувствовал всё и ничего. На альфе скучного чёрного оттенка костюм, и рубашка. Чёртов чёрнорубашечник, чья фигура на мероприятии, посвященном Юнги, портит вид и привлекает слишком много внимания. Есть люди, которые даже в чьем-то служении ведут тебя так, будто они главные. Альфа был из таких. Дикий, необузданный пёс, который посмел прийти на помолвку сына своего хозяина. Отец Юнги был известным человеком в военной сфере, его влияние распространилось на всю Азию. Даже Китай, который являлся врагом Республики Корея, уважал его как политика и военачальника. Появление Хосока подле генерала Мина вызвало вопросы у приближенных. Чон Хосока пригласили из Италии в качестве советника, но все знали, что это лишь на бумаге. На самом деле Юнги ночами не мог уснуть из-за громких людских криков доносящихся откуда-то совсем близ окон особняка. Сомнений не было — там Хосок истязает очередных дезертиров и предателей. Вопрос стоял лишь в том: почему это происходит под окнами омеги? Юнги сжимал в кулаки свое шелковое покрывало, кроваво-красного оттенка и пытался молиться, чтобы мертвецы не снились ему вместе с Чон Хосоком — тем, что стоял позади истерзанных душ весь облитый кровью. Улыбку на лице альфы поймать так же трудно, как и любую другую эмоцию — словно в нём атрофировались все мышцы и притупилась нервная система. Юнги изредка успокаивал себя мыслью, что Хосок — всего лишь человек, такой же, как и все. В его жилах течёт кровь, в груди бьётся сердце, и когда-то он был ребёнком со своими страхами и мечтами. Эти мысли немного позволяли расслабить спину и отогнать тревогу. К отцу омега не обращался с жалобами лишь по одной причине: его грех настолько велик, что становится тошно от самого себя. Никто не должен знать, на что он был готов пойти в ту ночь, когда Хосок лежал рядом с ним в постели обнаженный по пояс. Альфа запускал свою руку под резинку пижамных шорт с довольным видом, победоносно улыбаясь. Он не был нежен, и Юнги никогда об этом не просил. Нежность — это про любовь, а омега совсем не любит этого мужчину. В страшном сне не пожелаешь никому влюбиться в это существо, ведь чувства к нему — договор с дьяволом. В то утро, после всего случившегося, омега с ужасом в глазах смотрел на свои руки и увидел, что пальцы слегка испачканы чернилами. Самовнушение. Сам того не понимая он подписал этот договор. Отрицание длилось по сей день, и страх, что отец узнает обо всем был напоминанием, что ему нужно молчать, и не жаловаться. Вопли под окном омеги Хосок позже назвал своей «романтической серенадой». Юнги предпочел не комментировать это, скрываясь в коридорах дома, который более не был его крепостью. Хосок оккупировал всё пространство. У Юнги ещё был папа. Или же его не было? Омега редко видел его, хотя тот всегда находился дома. Родитель часто закрывался в своей комнате. Сначала Юнги думал, что он тоже боится альфу, что тенью бродил по территории, но старший омега просто утонул в ядерном снежке из своего полиэтиленового зип-пакетика. Печальная судьба, но Юнги не жалел своего папу. С возрастом совсем перестав испытывать к нему чувства. Сегодня на помолвку своего сына он явился в дорогом брендовом костюме. Выглядел он свежо и изысканно, будто вчера не он пролежал под детокс-капельницей, и напугал всех помощников по дому своим мертвецки пустым взглядом в потолок. Отец такое не одобрял, но и не запрещал. Юнги готов был разбиться на части, когда осознал, что это Хосок привозит папе очередную дозу, передавая порошок омеге в руки прямо при отце. Альфа не подсаживал папу Юнги, тот ещё до приезда Чона подсел на порошок. Мужчина просто не давал зависимости погаснуть. Этот чёрнорубашечник не был пешкой. Он искусно управлял всей семьёй Мин. — Хороший у тебя жених, — Папа с бокалом просекко подходит сбоку к сыну. Он своей дрожащей рукой (последствия длительного употребления веществ) поправляет на плечах Юнги рюши, часть помолвочного одеяния. — Тебе он нравится? — Да, он умеет ухаживать и добр ко мне, — честно ответил омега папе. Юнги на самом деле был рад, что скоро выйдет замуж и покинет этот дом. Намджун — его жених, хорош собой, приятно пахнет, и имеет собственный золотой прииск на севере страны. Альфа появился в жизни Юнги около года назад и сразу начал ухаживать, тогда же встречи с Хосоком ночью прекратились, и крики под окнами стихли. Юнги ошибочно поверил, что тот не выдержал конкуренции и отступил, а возможно, и Намджун говорил с ним, ведь омега стабильно раз в месяц выглядел удрученным, разглядывая фигуру Хосока с лоджии дома. Намджун мог заметить, узнать у слуг какова причина, но никто не мог догадаться, даже сам Юнги себе не мог признаться в том, что он скучает по дикому псу отца. А тот больше не смотрел на него даже. Но это в прошлом, теперь Юнги другой. Совсем не похож на себя прежнего. Он скоро изменит фамилию. Скоро уедет. — Я рад, что ты доволен, — произносит папа, вскользь осматривая толпу, а потом будто вспомнив что-то, отнимает бокал от губ и поворачивается к Юнги. Прямо сейчас он произнес самую пугающую и разрушающую вещь на свете, — кстати, его порекомендовал твоему отцу Хосок. Представляешь? Этот альфа разбирается в людях. Сердце Юнги упало в пятки, а после вовсе покинуло его тело, разбившись на кучу маленьких осколков. Призрачная вера в свободу своих решений исчезла, дымка пропала с глаз, и мираж, навеянный радостным моментом освобождения, испарился. Вся личность и существо Юнги растаяли в воздухе. Он растерянно смотрел на папу, который помахал кому-то в толпе, а потом он взглянул на Намджуна, что стоял около отца, смеясь с чего-то своего. В конце концов очередь дошла и до Хосока. Альфа стоял на том же месте, что и раньше, заломив руки за спину в позе чуть ли не властелина всего мира. На самом же деле, его интересовала лишь маленькая вселенная под названием «Мин Юнги». Он собирается завоевать ее полностью — до кусочка. Все преграды перед Юнги исчезли, он ринулся с места вперед, прорываясь сквозь толпу, расталкивая гостей, которые оборачивались на омегу с возмущением, но тут же замолкали, замечая сына генерала. Хосок ожидал на месте, допуская на своих губах короткую улыбку при виде приближающегося омеги к своей персоне. Все присутствующие замерли. Встрепенулись от звонкого звука пощечины, которую омега оставил на гладком лице альфы. На горле чувствуется удушье из-за обиды на весь белый свет. Юнги выставили дураком. Наверняка, Хосок наслаждался тем, что все это время омега верил, будто Намджуна он выбрал самостоятельно. Радовался, что очередной его план идет так, как нужно ему. Хосок, приложив руку к щеке, резко повернулся к омеге. Одна прядь выпала из его укладки, спав на лицо ровно посередине глаза. — Покинь это мероприятие, — у Юнги дрожит голос, и он понимает, насколько жалко выглядит в этот момент, но ему все равно. — Пошел вон! Я сказал, прочь! Тебя никто не приглашал! — Омега замахивается, заметив, что ладонь Хосока сползла со щеки на губы. Он пытался скрыть улыбку. Это разозлило еще сильнее. — Юнги, это я пригласил Хосока, — Намджун появляется вовремя, не дав Юнги усугубить сложившуюся ситуацию, ведь сейчас все гости наблюдали лишь за развернувшейся драмой между сыном генерала и итальянским псом (так его звали за глаза). — Ты позоришь, меня, — Ким говорит это шепотом, схватившись за руку Юнги и сжав ее сильнее, чем было необходимо. Омега тихо прошипел, вдохнув воздух через нос. — Приди в себя и иди принимать подарки от моих близких. Хосок выровнял спину и снова встал ровно, неожиданно его взгляд стал жестче. Но смотрел он не на Юнги, а на руку Намджуна, что сжимала запястье омеги. Альфе бы отрубить ее прямо здесь, при всех. Но Хосок сам себе дал слово, что не превратит эту помолвку в кровавое торжество, позволив идти всему своим чередом. В конце концов, каждого будет ждать уготованный заранее конец. Фигуры на доске сместились, осталось пара партий. Терпеть. Терпеть. Терпишь? Взглянув Юнги в глаза напоследок, Хосок окончательно успокоился, коснувшись языком внутренней части щеки. — Зачем? — Спросил омега тихо-тихо, когда его будущий муж отошёл и приказал музыкантам играть громче. — Зачем ты делаешь это? — Хосок, конечно же, проигнорировал омегу, коротко осмотрев его с ног до головы. Чёрнорубашечник удалился, дожидаясь следующего хода, пока Юнги медленно погибал внутри от того, каким безвольным и пустым он ощущает себя прямо сейчас. Для отца эта сцена ничего не значила, более того, он осудил Юнги своим строгим взглядом, а папе, как всегда, все равно, Омега спрятался за шторой между коридорами. Зажав ноздрю, втянул порошок. Оказывается, то объемное кольцо на его пальце было неспроста таким огромным. — Прошу, семья господина Кима уже ожидает вас для вручения подарка, — ведущий придерживался программы помолвки. Это была его работа. — Осталось совсем немного, господин Мин, — тише добавил он, — потерпите. Немного? Юнги не уверен, что все закончится сегодня. У его боли срока годности нет.

***

Торжество было красивым, а гости на нем фальшиво улыбались. Юнги посмотрел на своего будущего мужа ради приличия, когда он надевал на его палец кольцо, и говорил, что будет беречь омегу. Теперь он окольцован Намджуном. Глаза находят среди сотни пустых те самые. Хосок одним видом высмеивал слова другого альфы, будто знал намного больше положенного. Взгляд приходится спрятать, ответить Намджуну, что он принимает его предложение. Финиш. Отец довольно смеётся, а папы и след простыл. Всё-таки помолвка сына для него оказалась не так важна. Джун целует Юнги почти целомудренно и нежно, будто не от его рук на запястьях цветут синяки. Омега думал, что влюблен в него, верил всем сердцем, но это было обманом. Жестокая правда гложет до сих пор. У Мина не было права на выбор. — Я отойду ненадолго, — предупреждает омега, коротко улыбнувшись своему жениху. Тот отпускает его, но через миг он снова сжимает руку Юнги, приближает его к себе, ныряет в черные волосы, к уху с тихим урчанием. — Не задерживайся, сейчас попрощаемся с гостями, и пойдем в спальню. Я весь вечер хочу снять с тебя этот чёртов костюм, и бросить обнаженного на кровать, — альфа ясно дал понять, что произойдет сегодня ночью. Юнги мысленно проклинал существование Кима, что больше не скрывался за маской хорошего парня. Или глаза омеги открылись на сущность наследника золотого прииска? — Хорошо, — выдавил сквозь зубы омега, слишком резко вырвав свою руку из хватки альфы. Касание жжется. Юнги поздравляют люди, которых он впервые видит, и он даже не старается быть вежливым. Омега игнорирует всех, и скрывается за шторой, где недавно стоял папа, а после он оказывается в коридоре. Оглядевшись по сторонам, он коротким шагом ступает вдоль стены. Здесь было слишком тихо, даже музыка с голосами из зала затихли. — Папа? — Зовет родителя омега, собираясь подняться на второй этаж. — Где ты? — Гробовая тишина. За спиной остается больше половины лестницы. — Он заснул у себя в комнате, — голос, что Юнги узнал бы из тысячи раздается прямо над его головой. Хосок стоит на последней ступени, спрятав руки в карманы. Как всегда спокоен. Как обычно тих. И как только у него получается подкрадываться так незаметно? Юнги испуганно смотрит снизу вверх. Секунда. Две. Омега разворачивается и собирается сбежать, но ему не позволяют. Цепкие лапы с когтями вцепились в дрожащие плечи. Спина изнывает от боли, и короткий удушливый полукрик рвется изо рта, когда сопротивляющегося омегу прижимают к стене. Прическа растрепалась, и волосы неприятно прилипают к блеску на губах. Юнги смотрит на дикого пса перед собой, который держит его, замерев на миг. Его рука медленно, аккуратнее обычного, тянется к лицу омеги. Пальцы невесомо цепляют волосы, убирая их в сторону. Тело встрепенулось и вновь попыталось вырваться, но альфа не дал бы сбежать Юнги в любом случае. Чёрнорубашечник резко врезался в чужие губы, спровоцировав целую катастрофу, потому что ему не собирались отвечать. Сцепив губы в одну полосу Юнги вертел головой по сторонам, понимая, насколько это бесполезно, ведь губы альфы следовали за ним. Былые воспоминания всплывали одно за другим. Ночи, и дни. Почти год полного отрешения от удовольствия, что до сих пор кажется таким притягательным из-за своей запретности. Как вдруг, Юнги чувствует было тепло, он согревается, и поддается искушению. Ненависть в нем творит свои темные дела. На пересечении параллельных рождается нечто необузданное, заставляющее открыть рот шире, и схватится за плечи альфы. Сжать его так сильно, чтобы ему стало больно, но эта звериная шкура была непробиваема, как бы омега ни старался. Хосок все равно им наслаждается. В спальне Юнги царит темнота, ничего не видно, поэтому они двигаются на ощупь. Оба одновременно выдыхают в губы друг друга, когда их тела касаются холодного шелка. Омега покрывается мурашками — тепла ему неоткуда взять. Хосок холодный, как мрамор, словно неживой, но его поцелуи... На эти поцелуи была единственная надежда, потому что только от них омега покрывается мурашками — тепла ему неоткуда взять. Хосок холодный, как мрамор, словно неживой, но его поцелуи тянувшийся от шеи до солнечного сплетения оставляют ожоги. Юнги втянул живот, игриво избегая губ альфы. Хосок хватает его руками с обеих сторон, и притягивает к себе, заставляет сильнее выгнуться в спине. Между пальцев сочатся чужие черные пряди, Юнги сжимает в кулак волосы альфы, и тащит вверх, к себе. — Я помолвлен, — без возможности отдышаться напоминает омега, — помолвлен на том, кого ты привел в дом, и предложил мне, — с легкой обидой прилетает вслед за коротким поцелуем. — Я знаю, — отвечает Хосок как ни в чем небывало разрывая рубашку прямо на теле омеги. — Это ничего не значит, ведь я все равно заберу тебя себе. Останемся лишь, мы, Юнги, — альфа развязывает пояс на брюках Мина, и раздевает его до самого конца. Несколько секунд любуется телом под собой, и, кажется, теряет голову. — Никто не отдал бы принцессу за своего дикого пса у которого руки от крови не высыхают. Твой отец не исключение. Но за Намджуна он был готов выдать тебя, — Юнги слушает его широко открыв глаза боясь даже пошевелиться. Хосок быстро снимает с себя одежду, пристраиваясь обратно между разведенных ног омеги. — Мне в целом все равно, кто будет твоим мужем, я все равно сниму с него кожу, когда придет время, — альфа обхватывает рукой подбородок Юнги, и поворачивает к окну. К тому самому, откуда часто он слышал вопли, и крики о помощи, — последняя романтическая серенада прозвучит как только наш малыш окрепнет внутри тебя. Юнги успевает лишь слегка приоткрыть губы, чтобы взбунтоваться, но вместо слов из него вылетает стон, смешанный со вздохом. Альфа вошёл в него резко и глубоко, шепча протяжно: «Чи-и-и». Тихо не получается, ведь Юнги рвет горло от чувств, запуская свои руки за спину альфы. Сжав кулаки он бьет итальянского чёрнорубашечника по лопаткам и ребрам, пока тот врывается в его тело остервенело. Громко шлепает по омежьей коже своими бедрами. Юнги ладонью сползает ниже по рельефному телу Хосока, хватая его за ягодицу, молча умоляет быть глубже, а после сам же воет от ощущений, распирающих нутро. Альфа замедляется, начав плавно погружаться в омегу. Он чувствует вибрацию его тела, когда оказывается в нем до упора, и слегка надавливает на низ живота. У Юнги после этого случается сильнейший выброс нейромедиаторов в кровь. Хосок берет руку омеги и тоже прижимает к нежной коже ниже пупка. Юнги уносит окончательно, ведь он чувствует каждое движение альфы внутри себя. Все чувства взахлёб и обострены настолько, что Юнги ощущает себя оголённым нервом на куске плоти. С Намджуном за прошедший год Юнги спал бесчисленное количество раз, и после каждого раза он вспоминал Хосока. Все было не так — и теперь это становится яснее, потому ещё никто не удовлетворял потребности омеги так умело. Альфа знал его тело больше, чем грамм в тонне. Сильнее, чем сталь. Горючее, чем бензин. В этом моменте все было идеально. Хосок даже помнил, что под самый пик Юнги предпочитает медленные и ласковые движения. А ещё поцелуи, и поглаживания на дрожащих бедрах. Альфа, как тот змей, исполняет любой каприз сексуальной фантазии. Расслабиться в его руках более не грех, а томительная необходимость. Юнги проваливается в мягкий матрас, трогательно приоткрывая губы, и, вытянув руки, царапает трицепсы чёрнорубашечника, все ещё ерзая вверх и вниз под ним. Хосок тихо зашипев, входит в омегу глубоко, прижимаясь близко-близко. Его крупный корпус нависает прямо над лицом Юнги, и он может ощутить полосующий холод золотой цепочки свисающей с шеи Хосока. Мин ловит ее двумя пальцами, и тянет альфу к себе. Сейчас он ещё сильнее похож на пса — но не дикого и не злого, а послушного и ласкового. Они соединяют свои губы в страстном поцелуе, пока омегу наполняет новая будущая жизнь. Это сложно передать словами, но от этого чувства становится очень тепло, и трепет пробегает мурашками по коже. Может быть, Юнги путает это с чувством страха? Ведь, возможно, прямо сейчас они зачали маленького антихриста, который разрушит жизнь своего папы. Когда все заканчивается, Юнги прячется под одеяло, наблюдая, как Хосок надевает брюки на голое тело. Оказывается, он был весь вечер без белья. Юнги со стыдом осознает, что этот альфа самый бесстыдный из всех кого он знал. Хосок подкуривает сигарету, выпускает дым и направляется к открытому балкону, замирая там. Юнги уже приготовился слушать, ожидая объяснений. — Никому не говори об этом. С Намджуном даже не думай спать, пока не узнаешь, что мой ребенок в тебе, — предупреждает альфа. Он обернулся через плечо, услышав, как Юнги коротко рассмеялся в ответ. Чон вопросительно поднял бровь. — Когда мой будущий муж войдёт сюда, первое, что он сделает — попытается взять меня. Он уже сказал мне об этом, — прозвучало слегка расстроенно. — От меня вообще мало, что зависит. Ты мне это не перестаёшь доказывать. Хосок смотрит на омегу на постели, и оправдывать себя не спешит. Делает несколько затяжек сигаретой, прежде чем заговорить. — Я тебе как-то навредил? Хочешь замуж за этого золотого магната — пожалуйста, но не плачь, когда я уничтожу ваш дом, и убью твоего мужа на твоих глазах и глазах ваших детей. Может, мне и стоит так сделать? Оставить тебя и позволить жить так, как по-твоему кажется правильным? Чтобы ты извинялся и умолял меня вернуться, потому что в конце концов ты поймёшь, что принадлежать мне — это единственный верный и нужный тебе путь, — Хосок сжимает остаток тлеющей сигареты в кулаке поворачиваясь всем телом к омеге. — Хочешь этого? Это то, что тебе нужно? Не думаю. Я существенно сокращаю твое время, Юнги. Да, я решаю за двоих потому что ты почему-то все ещё не способен мыслить здраво в свои двадцать пять. Всё, что остаётся — это лишь дрожать от звучания чужого голоса и слов, которыми были им сказаны. Альфа резок, но он реалист, который, опять же, слишком хорошо знает Юнги. Теперь ясно, что эти знания не только сексуального характера, но и морального. Омега не удивился, если бы Хосок купил ему бельё, идеально подходящее по размеру и цвету, и Юнги был бы в восторге от нового кружева. — Доверься мне и не переживай ни о чем, — Хосок осторожно садится на край кровати, пальцами прикасаясь к щеке омеги. — Мир очень страшный, но рядом с таким, как я, тебе не нужно будет бояться. Юнги не понимает, почему начинает плакать, как только он позволяет взглянуть себе в глаза напротив. Через миг все его тело вздрагивает от звука резко открывшейся двери. Хосок не двинулся ни на миллиметр. В комнату входят двое альф с третьим — без сознания — между ними. Намджуна держали под руки, а его ноги волочились по полу. — Тяжелый, как и золото, что он перерабатывает, — смеётся один из альф. — Что произошло? — Спрашивает Юнги, резко стирая слезу со щеки. Он отвернулся от Хосока и взглянул на вошедших, прикрывая грудь одеялом. — Выпил бокал там, потом сям, а после взял виски из моих рук — и свет потух. Намджуна бросают на кровать совсем небрежно, начав снимать с него дорогие туфли. — Можете идти, — Хосок подобрал свою черную рубашку с пола, и, даже не посмотрев на мужчин, приказал им выметаться. В спальне снова стало тихо. — Что ты сделал с ним? — Не унимался омега, взглянув на альфу злобно. — Завтра он очнется, успокойся. А сейчас раздень его и утром сделай счастливый вид, как после отличного секса с супругом, — мужчина застегнул пуговицы на рубашке, оставив лишь две сверху расстегнутыми. Его тон казался насмешливым. Хосок снова медленно приблизился к омеге, игнорируя раздражающий храп другого альфы. — Ублюдок, — сквозь зубы шипит Юнги, приподнимая голову, чтобы видеть альфу над собой. Хосок наклоняется к нему низко, приобняв за плечо. — Отец твоего ребенка и любимый, а не ублюдок, Юнги, — поцелуй на ночь отпечатывается на омежих губах вместе с улыбкой мужчины. Когда Хосок покидал комнату, Юнги бросил ему вслед маленькую подушку, задышав в разы чаще, и тяжелее. Этот день был ужасен. Поэтому, умываясь слезами под тихие всхлипы, омега раздел пьяного альфу рядом с собой и переместился на самый край постели, чтобы даже его стопы не касались Ким Намджуна.

***

После помолвки дни летели стремительно - все теперь были заняты подготовкой к свадьбе. Даже папа принимал активное участие: объездил все местные люксовые свадебные салоны, подобрал самые роскошные цветы и украшения для зала. Персонал уже занимался самим обустройством заднего двора, и шатра, где пройдет торжество. В доме витали предвкушение и радость, и только Юнги, наблюдавший за всем со второго этажа, ощущал подкатывающую тошноту. Всё складывалось слишком гладко и правильно — подозрительно правильно. В то утро Намджун проснулся абсолютно голый рядом с омегой, и не помнил даже того, как вошёл в эту комнату, не то, что секс. Юнги лгал убедительно, с улыбкой поблагодарив его за «прекрасную ночь». Мужчина повелся, довольный покидая особняк Минов после холодного душа, и завтрака. У него нашлись дела — к счастью, растянувшиеся на пять дней. Ким писал Юнги, звонил, присылал цветы и сладости, но омега всё передавал своим помощникам. Сладкое он ненавидит. Хосок точно знает об этом, а Намджун почему-то нет. Поэтому на пятый день Юнги принесли коробку с роллами. Он был счастлив. Шестой день. По ощущениям - ничего не изменилось, но омега всё равно заходит в ванную и запирается, прислушиваясь, не следует ли кто-то за ним. Тишина. До этого, пару дней назад, Юнги уже использовал заранее купленный тест, который не показал ничего. Поэтому теперь, без особого энтузиазма, он берёт второй, опускает его в баночку на раковине и ждёт. В отражении зеркала на него смотрел абсолютно бесстрастный, и безразличный взгляд, что поменялся, как только глаза упали ниже. Тест наливается краснотой, вторая полоска проявляется под первой. Бледная, едва заметная, словно мираж. Юнги не может поверить, что это произошло с ним, поэтому повторяет свои манипуляции ещё несколько раз. Сложнее всего в этой ситуации разобраться свои чувства. Одна часть его готова броситься на поиски Хосока, рассказать всё, увидеть улыбку альфы и убедиться, что всё хорошо. Услышать, что тот рад. Но другая сторона сильнее. Она шепчет: "Молчи. Скрывай. Избавься от этой ноши. Ни в коем случае не поддавайся этому итальянскому чёрнорубашечнику". От стука в дверь сердце пропускает один сильный удар, и будто останавливается на какое-то время. — Господин Мин, привезли наряды для примерки. Ваш папа ожидает вас, — это был всего лишь помощник. Юнги выдыхает, потому что будь за дверью Хосок он снёс бы преграду и ворвался сюда без лишних просьб. — Сейчас, можешь идти, — довольно грубо ответил омега, хотя он никогда не позволял себе подобного тона с персоналом. Сейчас ему не до этого. Прислушавшись к шагам, которые размеренно уносились все дальше, и дальше, Юнги ловко вынырнул с ванной комнаты захватив с собой положительный тест. Никто не узнает об этом, пока омега сам не захочет. Бросив полоску в маленькую лаковую сумку, предварительно завернув улики в салфетку, Юнги начал собираться. Куда? Развлекаться, конечно. Так получилось, что его законный мужчина снова отлучился по делам в свою фирму, а любовник вовсе не отчитывается куда едет. Мин подводит глаза, и ухмыляется собственным мыслями. Хосок — его любовник? — Чёртов любовничек, — Юнги любуется собой, ни о чем думать не хотелось. Поэтому он уверенно набирает номер Тэхена, слыша его сонный голос в трубке. — Ты либо собираешься сейчас, и встречаешь меня в «Харлей», либо я повешусь. — Собираюсь, — друг слишком резко оживился, и по звуку резко встал с кровати. — Что-то серьезное? — Хочу сбежать с этого дурдома. Омеги еще недолго разговаривают друг с другом, а после Юнги складывает все необходимое в сумку. Он одевается в кожаные узкие брюки с фиолетовой рубашкой, на ногах у него челси. Даже не пытаясь скрыться, Юнги спускается в гараж, и садится в серебристый Порш. Омегу увидели несколько слуг, но остановить его они не могли, поэтому, скорее всего, они побежали докладывать папе, что его сын покинул особняк.

***

Хосок устало разминает плечи, и мечтает о сигарете. Опираясь о деревянный стол, альфа смотрит на карту перед собой, там детальные координаты каждого важного участка в Сеуле. Администрация. Голубой Дом с его самой уязвимой частью. Воинские части с самым большим количеством запаса. Человек, который все это отмечал, и передавал врагам — мёртв. Тело сидит на стуле, под ним расстелена черная пленка куда медленно стекает кровь. Хосок с другими парнями выжали с того мужчины много, но не все. У бедолаги остановилось сердце от ужаса, боли, и травм, что ему наносили почти четыре часа подряд. — Сказать генералу все? — Чонгук стоял за спиной Хосока, и разряжает свое оружие, патроны нужно будет сдать, раз они не были использованы. — Нет, если до него дойдет, что столице угрожает вторжение, то начнется паника во всей верхушке, — мужчина трет переносицу, пытаясь думать трезво, и взвесить все тщательно. — Тогда что он должен знать? — Чонгук был настойчив, потому что этим же вечером с него спросят как прошла операция. — Что это был террорист, который планировал напасть на гражданские объекты. Эти карты заберите с собой, и спрячьте, — Хосок стреляет глазами в другого альфу, они одновременно улыбаются. — Лучшая ложь — это преуменьшеная правда? — Чонгук подходит ближе. — Нам ты тоже лжешь по этому принципу, когда говоришь, что с Мином у тебя ничего? — У него есть муж, — самодовольно отвечает мужчина, — как я смею… — Не забывай зачем мы вернулись из Италии на родину, Хосок. Корея будет полностью освобождена. С тобой или без тебя. Предатель дважды. Звание, которое носят немногие, потому что выжить получается у единиц. Хосоку все равно. У него был свой план, который пока движется отлично. На его стороне уже большая часть совета, и есть огромный шанс взять Сеул без лишнего кровопролития. Чонгук же стремился залить каждую улицу кровью за то, что когда-то его родителей жестоко расстреляли на границе между севером и югом Кореи. Хосок тоже потерял семью, и также пылал ненавистью ко всему южному берегу, поэтому он примкнул к группировке, что раскинулась на отдаленном острове в Италии. Но все изменилось, когда ему выбили место при южнокорейском генерале. Мин Джекью доверял ему настолько, что позволил жить в собственном доме. Единственное, что ему было запрещено — это трахать генерального сына. Запрет вызвал смех, потому что спустя месяц в новом доме перед ним открыли все двери, и раздвинули ноги. Альфа знал о слабостях всех членов семьи Мин. Генерал был падок на новые игрушки в военном арсенале, которые Хосок через Чонгука доставлял из Италии. Папочка зависел от порошка, и вина, что тоже не было проблемой. А Юнги… Юнги таял от внимания, и ласки, которую он молча выпрашивал своими хитрыми кошачьим глазами. Хосок не устоял. Но при всем этом, ему не светило родство с Минами, Джекью не отдал бы сына за своего кровавого советника, поэтому появился Намджун. Хосок собирался убрать его, как только все будет готово, и никто больше не помешает ему быть с омегой. Юнги будет его рано или поздно. Действовать Хосок начнет, как только Юнги обрадует его новостью о беременности. Альфа ждёт этого сильнее всего, потому что после этого его будет не остановить, и он сделает все, чтобы в Сеуле настал мир любой ценой. Ради его дитя и ради Юнги. Полюбить этого омегу было легко, а разлюбить, оказалось, уже невозможно. Для черствого сердца альфы, которого практически никогда не касалась любовь после смерти родителей, — эти чувства стали, как стол полный еды для голодающего. До этого Хосок не задумывался, что любить для живого существа — это больше, чем просто необходимость. Мотор чёрного Доджа не шепчет, а ревет, как дикий зверь выезжая на трассу. Руки Хосока все еще были в чужой крови, которую он смоет, как только доедет до особняка. Другие ребята остались разбираться с трупом. Альфа дал распоряжение дождаться полной темноты, и отправиться на Конный Завод в крематорий. Печи для сжигания плоти там огромные, выдерживают около трехсот килограмм, и лишних вопросов парни не задают. Цена у вопроса имелась, никто за «спасибо» не работает. У ворот хозяйского особняка Чона уже ожидали, и он заранее понял, что что-то случилось. Омега, которому он поручил присмотреть за Юнги, пока мужчины не будет ходил со стороны в сторону, замирая на месте, когда свет от фар по асфальту подкатил к его ногам. — Хос… Господин Чон, — омега взволнован, путается в словах, и Хосок медленно начинает закипать, хлопая дверцей Доджа. — Не мямли, — агрессивно, и строго, помощник испугался сильнее, отклонившись от альфы. — Говори. — Я ничего не смог сделать. Господин Мин снова перебрал с дорожками, и уснул на тахте с костюмами для свадьбы, — омега глотает ком. — Младший господин покинул особняк ещё в час дня, — Хосок смотрит на наручные часы. Стрелка плавно переползла к девяти вечера. Альфа сорвался с места к своей машине, и помощник зачем-то последовал за ним. — Я слышал как он говорил со своим другом, Господином Кимом. Они договорились встретиться в клубе «Харлей» и… — Хосок резко поворачивается, и хватает омегу за горло. Объема ладони практически хватило, чтоб пальцы альфы сомкнулись на чужом затылке. Парень покраснел от нехватки воздуха, хватаясь за покрытую венами от напряжения руку мужчины. — До этого Господин Юнги долго пробыл в ванной комнате, — прерывисто, и будто не своим голосом дополняет омега, надеясь спастись, — я вошел туда после, и нашел тесты… В упаковке не было четыре штуки. Мужчина разжимает руку, и отпускает омегу, тот дал достаточно информации. — Всё-всё, — успокаивающе зашептал Хосок, протягивая руки к омеге, — ты молодец, — тот кашляет, и истерично хватает воздух. Ему страшно, но бежать от монстра перед собой еще страшнее. Альфа неожиданно обнимает его, снова протягивая шепотом расслабляющие звуки. — На, возьми мои часы. Продав их ты сможешь оплатить свой долг. Бери, — и омега берет, все еще находясь в объятиях сильного мужчины. Свобода, кажется, ещё не была так близка, как сейчас. Если бы всё не было предрешено еще тогда, когда Хосок из десятка слуг выбрал самого жалкого, и одинокого. Альфа без сожаления сворачивает тонкую шею омеги, не отпуская его до того, пока из-за угла дома не появляется его человек. Тот подхватывает тело, и уносит его подальше от чужих глаз. Часы вновь оказываются на руке Чона, и тот смотрит на кровавые разводы на ладонях, что он так и не успел смыть. Нужно было ехать в «Харлей», забирать своего беременного омегу домой. Мотор зарычал, Хосок резко вывернул руль.

***

Музыка била по ушам, но это нравилось Юнги насколько, что он готов был разорваться на части прямо на красном ковролине вип-зоны. Тэхен выпил уже бог знает какой шот по счету, забираясь на длинный стеклянный стол. Он плавно подползал, как дикая кошка, к танцующему Юнги у другого края. Тот не видел крадущегося к нему омегу, поэтому развернувшись к нему лицом, Мин вскрикивает, и резко закрывает рот обеими руками. Омеги начинаются смеяться одновременно, совсем забыв о том, что с ними был еще третий человек, мирно сидящий на диванчике рядом. Чимин — альфа, который сам не понял, как его занесло в компанию к этим двум сумасшедшим у которых никак не закончатся силы. Они пьют, потом танцуют, потом снова пьют. Пару раз убегали на общий танцпол, и каждый раз Чимин возвращал их в вип-зону, потому что в условиях его УДО категорически запрещено устраивать драки, а реагировать на других альф, которые нагло зажимали Тэхена с Юнги, он спокойно мог. Чимин ощущал себя с детским садом на выгуле, не иначе. Он допивал свой бурбон, как вдруг музыка сменилась, и омеги всё-таки, наконец-то, присели на диван, продолжая смеяться непонятно с чего. — Вы не устали? — Спрашивает Чимин, раскинув руки по спинке дивана. — Нет, ты что, мы только разгорелись, — следом отвечает Тэхен, пересаживаясь ближе к альфе, и опираясь о его бок, — а теперь заткнись, Юнги хочет сказать кое-что важное. Чимин закатил глаза, но тоже приготовился слушать Юнги, который чуть качаясь из стороны в сторону искал свою сумку, а когда нашел громко вскрикнул «о!», возвращаясь к друзьям. Омега долго возился с замком, но наконец-то у него получается достать небольшой сверток из салфетки, ненужное он откидывает в сторону оставляя в руках зажатый между пальцами тест. — О, Боже! — Тэхен понимает не сразу, что это, а когда до него доходит он кричит удивлённо прямо на ухо не менее ошарашенного Чимина. — Боже! На Юнги налетает целый вихрь. Обнимает, радуясь искренне. Тэхен так счастлив, будто ждал этого больше всего. Именно такая реакция приводит Мина в чувство, и заставляет улыбнуться, в сердце тут же возникает чувство, что он зря утром собирался плакать из-за своего положения. В конце концов, в этом нет ничего страшного. — Давай сюда! — Ким выхватывает тест, и опускается на пол перед столом, расставляя три стопки в ряд, и наполняет их до края. — Эй! — Вскрикивает Чимин, когда Тэхен опускает тест в стопку, и начинает мешать им содержимое. — Ты хоть знаешь, где он был до этого? — Просто выпей, это на счастье, — омега протягивает стопку альфе, и строит глазки. Тому приходится принять ее, и дождаться, когда Юнги с Тэхеном возьмут свои стопки, и будет произнесен короткий тост. — За новое поколение! — Тест остается в стопке Кима, после того, как он помешал им два других шота. Тэхен верил в приметы, и делая нечто подобное он рассчитывает не отставать от Юнги, и тоже вскоре заиметь малыша. Чимин странно смотрит на него, приподняв бровь. — Что? Я тоже хочу удачно выйти замуж, и порадовать вас однажды новостью о моем ребёнке. — Это не так работает, — обрезает Кима Чимин, всё-таки выпивая шот текилы. — От тебя мы вообще никогда детей не дождемся, — Тэхен подмигивает, зыркнув на Чимина. Омега не задел альфу, Пак не стеснялся своих сексуальных предпочтений с тягой к своему полу. Сам он не раз говорил, что детей у него точно не будет. — Юнги, мы поздравляем тебя, Намджун будет отличным отцом, и мужем, — переводит тему Чимин, улыбаясь искренне. Юнги все это время молча слушал друзей, как-то грустно опустив глаза на стопку в своих руках. Тэхен с Чимином громко опускают пустые шоты на стол, одновременно взглянув на Мина. — Юнги, ты чего? — Именно после этого вопроса омега чувствует как к горлу подкатывает ком. — Я сказал что-то лишнее? — Альфа хмуриться, начиная вспоминать, что мог сказать обидного. — Нет-нет, вы совсем не при чем, — будто задыхаясь после каждого слова, оправдывается Юнги. Тэхен резко протрезвел, и пересел ближе к другому омеге, обняв его за плечи. Юнги просто стало ужасно стыдно признаваться, что его будущий ребенок совсем не от Намджуна — законного мужа. Только его бы никто, и никогда не осудил на нечто подобное. Тэ и Чимин приложили бы все силы, чтобы понять Юнги. Так что, если, и был какой-то конфликт, то только внутри самого омеги с своими существом. Или, всё-таки, не только со своим? Ещё был один монстр от которого бежали мурашки. И эти мурашки провоцировал то страх, то нечто теплое, и приятное. До невозможного скверное состояние, будто сам себя теряешь в битве между любовью, и ненавистью. Кошмар наяву является к Юнги, когда дверь вип-зоны открывается, и входит никто иной как Хосок. У мужчины закатаны рукава рубашки, и растрепанные волосы на голове. Сильнее всего выделялись его руки покрытые выцветшими пятнами от крови. Юнги коротко усмехнулся, пока двое друзей замерли, и наблюдали за альфой. С Хосоком ни Тэхен, ни Чимин знакомы не были, поэтому подумали, что к ним он зашёл по ошибке. Но реакция Мина полностью развеяла их догадки, потому что омега быстро успокоился, стерев со щек дорожки слез. Он с вызовом взглянул на альфу в дверях, и потянулся за пачкой сигарет. — За тобой? — Шепотом спросил Тэхен, получив короткий кивок от Юнги, что уже зажал сигарету между двух пальцев, и притянул ее к пухлым губам собираясь поджечь табак зажигалкой. Мужчина медленно начал проходить в комнату осматривая стол полный алкоголя, закусок, выкуренных сигарет. Ещё стоял высокий стеклянный кальян. Наркотиков не было, так как в этой компании подобное даже в какой-то степени осуждалось. Никто из ребят не употреблял. И все равно видеть свою омегу в этом гадюшнике Хосоку было мерзко. Что им двигало, когда он узнав о своей беременности решил поехать сюда? В положении омеги альфа был уверен, потому что среди всего этого балагана он увидел тонкую полоску на столе. Юнги заметив куда смотрит Хосок, насколько мог быстро схватил свой тест, и сжал в кулаке, параллельно выпуская дым из губ. Ребята тут же почувствовали нарастающее напряжение. — Выброси, и поехали домой, — Хосок старался говорить спокойно настолько, насколько позволило его раздражение. Юнги. Конечно, слушаться его не собирался показательно затянувшись еще раз от фильтра. Ну, а мужчина не собирался повторять дважды, резко, и грубо выхватывая сигарету из пальцев омеги. Тот испуганно отшатнулся назад, расширив глаза. — Полегче, — предупредил Тэхен, взглянув на незнакомого альфу из-под лба так, будто мог набросится на него сейчас, и расцарапать ему лицо. Хосок на это только насмешливо улыбнулся, отходя к балкону откуда было видно всю площадь клуба. Альфа медленно докуривал сигарету, что забрал у омеги, пытаясь успокоиться, и не сделать ничего плохого. — Налей мне, — потребовал Юнги так громко, чтоб Хосок точно услышал. Он специально выводил из себя мужчину, и у него это получалось судя по перекатывающимся мышцам на спине Хосока. Тот удрученно опустил голову, опираясь об железные поручни, пока курил. — Давайте выпьем за мою свадьбу с Намджуном, и нашего с ним будущего сына! Звон от соприкасающихся стопок убивает в альфе все терпение, потому что уже через секунду он поворачивается, и направляется прямо к Юнги. Чимин также вскакивает с места готовый остановить мужчину, боясь, что он хочет навредить омеге. Ничего не происходит из того, чего боялся Чимин, Хосок просто наливает себе, и садится рядом с Мином со свободной стороны. — Ну, чего замерли? — Спрашивает альфа, прижимаясь к Юнги грудью сзади, и обнимая его вокруг живота. — Пейте за мужа, и сына Юнги. Я с вами. Юнги ощутил резкий аромат смерти от мужчины, а ещё его рука пропитанная кровью сейчас лежала на омежьей животе. Он так напоминал, чьего сына Мин носит. Больше было не до веселья. Хосок без сопротивления забирает у Юнги тест с руки, и рассматривает его, не отпуская омегу из своего захвата. Прижавшись губами сначала к плечу, а потом поднявшись к шее, Хосок тяжело вздохнул чужой запах, бросая стакан с алкоголем на пол, чтобы удобнее обхватить Юнги вокруг его тела. В глазах Тэхена, и Чимина читался вопрос на который ответ они не могли получить. Музыка стала громче, и лучи с танцпола доставали стола в комнате, Юнги старался не смотреть на своих друзей, опуская взгляд на чужие руки, что обвили его. Хосок вел кончиком носа прямо по артерии поднимаясь выше, к виску. Омега коротко вздохнул, почувствовав горячее дыхание на ушной раковине. — Ты стал таким смелым. Не потому ли так себя ведешь, потому что моя сперма принялась в тебе, и пустила корни, — так отвратительно от чужих слов Юнги ещё не было. Его туманный от алкоголя мозг не до конца, кажется, осознает, что несмотря на расположение этого альфы к нему, он мог быть груб, и навредить. Юнги стоило перестать выводить мужчину из себя. — Хорошо, Юнги. Очень хорошо, а теперь скажи друзьям, что тебе пора домой. — Я не хочу с тобой никуда ехать, — вертит головой омега, прикусывая нижнюю губу, чтобы та не дрожала. — А что ты хочешь? — Хосок издевается, потому что именно он лишал Юнги свободы выбора. — Давай скажи, чего действительно ты хочешь больше всего? И омега замер. Задумался. Начал рыскать по своим мыслям в поисках хотя бы чего-то стоящего, но там не было ничего. Ни одного желания, которое не касалось бы альфы, что сейчас крепко держит его. Или всё-таки обнимает? — Так я и думал, — большой палец альфы гладит живот омеги. Он смотрит через плечо Юнги на его притихших друзей, которые переговаривались между собой, и, тем не менее, в любой момент они были готовы броситься защищать Мина. Хосок чувствовал ритм сердца каждого, но ритм омеги особенно. — Что случилось перед тем, как ты решил приехать сюда? Расскажи мне. — Мне было скучно, — врёт омега, тлея от осторожных поцелуев альфы на своей шее. — Меня тошнило от бегающих туда-сюда слуг, и белого цвета в моем доме. Я не хочу видеть свадебные украшения, и слышать гребанную классическую музыку со двора, — тихий стон рвется из губ, вынуждая сделать паузу, — пока ты исчезаешь непонятно куда рано утром. — Так это я виноват? — Ухмыляется Хосок, выдохнув горячий воздух прямо на нежную шею. — Только ты, — не выдержав Юнги поворачивает голову вбок, и упирается носом в волосы мужчины. Тот недолго думая отрывается от чужой шеи, и стремиться к притягательным желанным губам. Чимин сбоку щурится, и чуть ли не давится алкоголем заметив, как Юнги тонет в жадном поцелуе с альфой. Омега не выглядит так, будто его принуждают, наоборот, это он держит мужчину за горло сейчас, и тянет к себе. Спина выгибается дугой под прикосновениями рук, Мин удобно укладывает голову на спинку дивана отдаваясь моменту целиком. Хосок целуется, как Бог, и сжимает плоть, как Дьявол. Музыка текла по венам, а сердце давно подстроилось под бит из колонок. — Так ребенок не от Намджуна. Неожиданно, — озвучивает собственные мысли, и Чимин, и тут же получает лёгкий пинок от Тэхена по колену. Омега шикнул на него, и заставил выпить с ним. Если всё и вправду так, как допустил Пак, Тэхен теперь понимает почему Юнги неожиданно заплакал после поздравления. И вообще почему сегодня они собрались в клубе. Мин запутался, и ему страшно, но вместе с тем омегу влечет в этому недоброму альфе. — Тэхен, — Юнги ласково кладет руку на плечо друга, у него покраснели щеки, и плывет взгляд, будто он стал еще пьянее, — я поеду домой. — Мин кусает губы, и улыбается, — поеду с Хосоком, хорошо? Мужчина уже встал с дивана, и держит руку Юнги в своей. Хосок терпеливо ждет, когда пройдет прощание между друзьями, и не тащит омегу в спешке. Это ни к чему. — Если с ним что-то… Тэхен все еще не доверяет этому человеку. — Завтра утром можете приехать в особняк, и провести время. Убедитесь, что он в порядке, — предлагал Хосок, ожидая, пока Юнги найдет свою, сумочку, которую позже он передаст альфе, и сам повиснет на нем, ведь ноги от чего-то совсем перестали держать его. — Простите, за мою резкость. Пара уходит. Но Чимин с Тэхеном не спешат прощать альфу. Они остаются в комнате вдвоем. — Что думаешь? — Невзначай спрашивает Чимин у Тэхена. — Думаю, что он опасный человек, но Юнги, и вправду влюблен в него, хоть, и отрицает это даже для себя, — омега собирается закурить, а после напиться, и найти кого-то с кем он проведет эту неспокойную одинокую ночь. Чимин тоже засмотрелся на альфу диджея, который еще в начале вечера спросил какая любимая песня Пака. Утром был план навестить Юнги, и убедиться, что все, и вправду хорошо.

***

Каждая поверхность в Додже была пропитана запахом ее владельца, и Юнги наслаждался поездкой, сжимая под собой кожаные чехлы на сиденьях. Он впервые в этом черном звере, что так сексуально рычит на дорогах столицы. Особняк был близко, и омега был готов капризничать, как дитя, лишь бы дольше оставаться в салоне, но Хосок тепло посмотрев, открывает пассажирскую дверь, и протянув свои руки вперёд. Юнги сдается быстро. Все уже спали, когда они добрались до дома, телефон омеги в сумке разрывает от уведомлений уже давно. Наверное, Намджун. Но это мало беспокоило, ведь тот так и не вернулся. Комната пуста, и полностью в распоряжении Юнги. Он, думал, что Хосок возьмёт его прямо на полу, но тот, и не думал даже об этом. Мужчина охотно отвечал на поцелуи, и поддавался омежей ласки доводя Юнги до кровати. — Снова без белья? — Мин провел рукой по паху альфу вдоль, четко нащупывая очертания его достоинства. — Какой у меня дерзкий наложник. — Наложник? — Шепчет Хосок, приподнимая бровь. Хосок даже позволяет себе посмеяться со словов омеги, но это лишь на миг. Потом он снова становится серьезным, укладываясь набок, и укладывая Юнги напротив себя. Этот омега был очень красивым. Самым красивым в мире. Наверное, это и стало его проклятием, раз такой монстр обратил на него внимание присвоив себе. Мужчина проводит по волнующим его сердце чертам лица, опускаясь ладонью ниже к животу омеги. — Ты не обрадовался ему? — Спрашивает мужчина, продолжая гладить нежную кожу, намекая на ребенка. Юнги сонно вертится, и издает короткие звуки, чмокая губами. Омега моментально согрелся рядом с альфой, и трогательно сложил ладони подложив его их под свое лицо. Хосок продолжал водить большим пальцам по его животу, понимая, что ему сегодня не ответят ни на один вопрос, но Юнги неожиданно открывает глаза, и смотрит на него в упор. — Почему я? — Омега хотел понять. — Потому что сын генерала, а ты хочешь любимыми способами добраться до власти? Тогда почему ты не попросил отца сразу выдать меня за тебя? Зачем ты привел Намджуна в мой дом? — Слишком много вопросов. — Я должен знать. Я имею на это право, — строже настраивает Юнги. И он прав. Их связь больше не на том уровне, когда они обоюдно спят друг с другом в тайне от всех. Теперь они внутри омеги растет маленькая жизнь, и вскоре придется объяснять всем почему у сына не Намджуна глаза, его законного мужа, а черты цепного пса отца. Если сейчас все оставить так, то будущее кажется очень мрачным. Взгляд Хосока тускнеет, он лежит лицом к свету из окна, и Юнги может видеть его каждый дрогнувший мускул. Для альфы тоже не все просто, но это он заварил эту кашу. Ему её и расхлебывать. — Просто знай, если этот ребенок родится в браке с Намджуном, я позабочусь, чтобы ты не увидел его никогда, — слова сыпятся градом, и Юнги сам боится того, что произносит прямо сейчас. Мужчине сказать нечего, омега разочарованно закрывает глаза, собираясь уснуть. Хосок ещё долго будет смотреть на его спящее лицо не представляя, как же удивится Юнги, когда узнает обо всем что его ждёт. Переживет ли он вообще те события оставаясь при своем здравом уме? Альфа колеблется именно поэтому, стараясь найти пути мирного решения с минимальными потерями. Кажется, только для него минимальными. Потому что вселенная Юнги разрушится уже следующим утром, когда вместо белого его облачат в черное. А вместо улыбки, по щекам вновь покататься слезы. Его папу найдут мертвым около пяти утра. С пеной у рта, и широко открытыми красными глазными яблоками с разорванными капиллярами.

***

Передозировка. Такой вердикт вынес врач, заполнив карту прямо на дому, потому что знать о произошедшем не должен никто. Отец боялся позора, что возложит на его плечи пресса. Любви между родителями не было давно, поэтому папа начал употреблять, а генерал просто смирился с этим. Предпочитая чтоб его темной ночью встречали не криками, а молчанием и опьянённой улыбкой со слегка съехавшей челюстью. Людей вокруг снова слишком много, все пришли попрощаться. Но Юнги не плачет, он смотрит на своего отца с другой стороны могилы, и начинает его ненавидеть. Это он не остановил папу. Он не сделал ничего, чтоб его супруг прожил счастливую жизнь. Юнги вздрагивает от ветра и его черная вуаль на шляпке колышется за которой не разобрать его эмоций. Омега медленно переводит глаза от отца к Хосоку, что стоял за спиной генерала, как тень. Альфа будто не живой, но и не мертвый, у него на лице сплошное безразличие. Хотя именно он был тем, кто крепко обнимал Юнги этой ночью и успокаивал утром, действительно переживая. Намджун явился к полудню, и Хосоку пришлось отступить. Мин сейчас смотрит на другого мужчину в упор, пока его будущий муж сжимает его ладонь, опустив голову. Юнги помнит, что Хосок доставлял папе порошок, но ненавидеть его почему-то не получается. Больше нет. Найдется куча оправданий и аргументов лишь бы не поверить в то, что это событие было в планах альфы. Было ведь? Гроб начали медленно опускать в яму. Сверху лежали красные гвоздики, целая гора. Каждый из знакомых клал по цветку, выражая свои соболезнования. Юнги держался до последнего, и когда посыпалась земля он увидел, что Хосок переместился ближе. Потом ещё и ещё, пока их с Юнги не разделил лишь один человек. Почему-то его присутствие рядом спровоцировало омегу впасть в сильнейшее отчаяние из-за потери с которой он не смог справиться. Он вырывает свою руку из руки Намджуна, и падает в объятия Хосока хватаясь за его плечи. Если и искать утешение, то только в этих сильных руках. На лице Намджуна промелькнуло удивление, смешанное с тонкой тенью ревности, — но он не позволит себе устроить скандал. Не сейчас, когда тело отца его будущего мужа ещё не остыло. Однако выносить самодовольную мину другого альфы было выше его сил. Хотелось проломить тому череп, устроив вторые похороны в тот же день. Правда, едва ли бы Намджун справился — физически соперник мог быть ему ровней, но морально с этим итальянским чернорубашечником тягаться было невозможно. Особенно, когда в его руках покоится причина существования и смысл всей борьбы, — тёплая, ласковая, как дыхание на рассвете. Такие, как Хосок, однолюбы. Если они отдают сердце, то один раз. И навсегда. Юнги чувствовал, как в груди щемит странная, сдавливающая пустота — не только от горя, но и от чего-то глубже, древнее и болезненнее. Пальцы Хосока тёпло лежали на его спине, а тело — такое живое, родное — прижималось к нему, будто защищало от того холода, который полз со всех сторон. Он знал, что позади стоит Намджун. Чувствовал его взгляд — тяжёлый, прожигающий спину, как пепел сигареты, упавший на голую кожу. Там, за его плечами, клокотала злоба, едва сдерживаемая приличием. Юнги не поворачивался. Не мог. Не хотел. Он просто вжимался в Хосока, как тонущий в спасательный круг, и молча просил: «Будь рядом. Не оставляй меня». А внутри всё гудело: вина, страх, нежность, усталость, — коктейль чувств, где нет места правильному или удобному. Только боль. И любовь. Пускай даже под взглядом, который мог бы сжечь до костей. Хосок смотрел на Намджуна открыто, дерзко, с тем самым выражением, в котором был и вызов, и презрение, и капля издевки. Он не прятал взгляд, не отводил глаз, наоборот — удерживал его намеренно, как будто сам приглашал в драку. А Юнги стоял рядом, хрупкий и потерянный, и от этого в Хосоке расцветало самодовольство. Он знал: омега сделал выбор. Не по расчету, не из страха, не по привычке — а сердцем. И этот выбор был не в пользу мужа, а в пользу того, кого все здесь называли «итальянской мразью». Ему было плевать. В груди колотилось нечто дикое, первобытное. Хосок не просто был готов к схватке — он жаждал её. Карты раскрыты. Проходящие мимо люди косились с нескрываемым презрением на пару — омеги и альфы, стоявших слишком близко, дышавших одним воздухом, будто мир вокруг больше не имел значения. В глазах прохожих читались воспоминания — о той самой сцене на помолвке, когда взгляды этих двоих пересеклись так, будто мир дрогнул. Уже тогда всё стало ясно: между ними — не просто мимолётная слабость. Что-то куда глубже. Темнее. Запретнее. Два изменника. Два предателя. Для остальных — пятно на семейной чести. Для себя — единственная правда в жизни, которую нельзя было вслух произнести. Среди этих глаз были и глаза отца Юнги. Он тоже видел. Он тоже знал. Но тогда он не сказал ни слова. Не остановил. Не осудил. И, может быть, именно это было страшнее всего.

***

Намджун зло провёл языком по внутренней стороне щеки. Ночь легла на столицу, укрыв высотки лёгким туманом. Он сидел на шезлонге посреди двора, окружённый остатками так и несостоявшегося счастья — свадебными лентами, декоративными гирляндами, коробками с белыми тканями и розами, уже чуть подвявшими. Всё это теперь вызывало не трепет, не предвкушение — только раздражение. Свадьба отложена. Он снова видел это перед глазами — как Хосок приобнимает Юнги, как тот, с потухшим взглядом, опирается на него, будто только этот человек способен удержать его от падения. Ни слово, ни взгляд, ни даже попытка отстраниться. Только тишина и доверие, которому не было права на существование. Намджун сжал зубы так, что скулы заныли. Он был мужем омеги. Был тем, кого выбрали. Тем, кто всё делал правильно. Но почему, когда он смотрел на Юнги, тот всегда был где-то там — в чужих руках, в чужом мире, где не было места для него? Ветер колыхал лёгкие ткани на арке, под которой ещё недавно Намджун планировал стоять с Юнги, держа нежные руки омеги. Теперь всё это казалось фарсом. Он разозлился снова — на Юнги, на Хосока, на себя. Особенно на себя. Сначала за спиной мелькнула тень, силуэт, едва уловимое движение. Намджун почувствовал это почти на уровне инстинкта: как будто что-то чужое и опасное вошло в зону его охоты. Он не сразу повернулся — затянулся сигаретой, давая себе секунду на то, чтобы не взорваться. — Он уснул, — раздался голос Хосока за спиной, спокойный, с той самой интонацией, от которой хотелось разорвать на куски альфу. — Я рядом был. Успокоил. Пригрел. Намджун медленно выдохнул дым, не глядя на него Ким усмехнулся. Но воздух между ними уже звенел от напряжения, как перед грозой. Двое альф. Одна война. И одна причина. Хосок подошёл ближе, его шаги были неторопливыми, почти ленивыми — как у того, кто уже победил, но всё ещё получает удовольствие от зрелища. Он сел на край другого шезлонга, чуть наклонился вперёд и произнёс, как бы невзначай: — Это я посоветовал генералу Мину твою кандидатуру. Решил, ты справишься с ролью. Надёжный, верный, безопасный. Такой, каким должен быть идеальный муж. Он усмехнулся, глядя на Намджуна со скрытой угрозой хищника, дразнящего свою добычу. — Только вот… Юнги — не про безопасность. Он про жар. Про дерзость. Про то, как задыхаешься от желания. Помнишь день вашей помолвки? Ты тогда перепил, рано отключился. А мы… Мы с ним были в его комнате. Долго. Медленно. Жадно. Он говорил это почти шёпотом, но каждое слово вонзалось в Намджуна, как нож. Намджун резко обернулся, сигарета дотлела до самого фильтра, пальцы заныли от злости. В его взгляде была ненависть — чистая, необузданная, горькая. Та, которая не проходит. — Ты просто паразит, — процедил он сквозь зубы. — Всё, что ты умеешь — разрушать чужое. — Может быть, — пожал плечами Хосок. — Но то, что ты называешь чужим, никогда твоим не было. Молчание. Глухое, насыщенное, как небо перед бурей. Они оба знали: конец ещё не наступил. Но и возвращения к началу уже не будет. Крик вырвался из глотки Намджуна, как рёв раненого зверя — первобытный, сорванный с души. Он метнулся вперёд, с яростью набрасываясь на Хосока. Их тела с глухим ударом столкнулись, и в следующее мгновение они уже катались по газону, цепляясь друг за друга, вгрызаясь в плоть, раздавая удары кулаками и локтями. Звери. Бешеные, без остатка поглощённые ненавистью. Хриплое дыхание, грязь, вырванные клочья травы — и вот, перекатываясь в хаосе схватки, они с грохотом падают в бассейн. Всплеск разрывает тишину заднего двора особняка. Первым выныривает Хосок — тяжело дыша, мокрые волосы липнут ко лбу, а чёрная водолазка облепляет его тело, подчёркивая каждую мышцу, каждую линию ярости и воли. Он тянет Намджуна за ворот, вытаскивая его из воды. — Мразь, — выдыхает Намджун, но в голосе нет ни усталости, ни жалости. Только смиринение. Проиграл. Рука тянется к поясу. Щелчок. Металл. Нож. Одно движение — и он бьёт. Прямо в бок, прицельно в печень. Раз. Ещё. И ещё. Сердце Намджуна пытается сопротивляться, но тело уже не слушается. Он открывает рот, беззвучно, будто хочет выдохнуть имя — своё или чужое, уже неважно. В правом боку пульсирует адская боль, тянущая вниз, в холод. Кровь растекается по воде, медленно окрашивая голубизну в густую, почти чёрную темноту. Как чернила по бумаге. Как конец истории без такого красивого и обнадеживающего — «хэппи-энд». Хосок смотрит на него с ледяным спокойствием, отталкивая тело, которое уже не сопротивляется. Оно всплывает. Безвольно. Лицом к небу. Небо — больше не просто безвольный свидетель. Оно дрожит вместе с землёй, замирает, как будто на долю секунды затаило дыхание. Хосок, ещё не отошедший от схватки, с хриплым дыханием и пульсом в ушах, вдруг чувствует, как в груди что-то ломается. Взрыв. Звук раскалывает ночь. Грохочет так, будто кто-то в небе разрывает саму ткань мира. Хосок резко поднимает глаза на свет, ослепительный, как тысяча солнц. Там, вдалеке, где должен был быть Голубой дом — теперь пламя. Облако дыма вздымается вверх над спящим Сеулом. Хосок прикрывает глаза, но свет прожигает даже сквозь веки. Бьёт прямо в череп, в разум, в сердце. Это не было частью плана. Это не было согласовано. Чонгук сделал это сам. Без приказа. Без совета. Без предупреждения. Хосок кипел. Внутри него бушевал ураган — злость, дикая, неподконтрольная, первобытная. Она сжигала всё: остатки разума, сожаления, тормоза. Адреналин хлестал по сосудам, сердце грохотало, как боевой барабан. Он стоял у бассейна, всё ещё сжимая нож, с запекшейся кровью на лезвии, и смотрел в багровую воду, где медленно, почти торжественно, покачивалось мёртвое тело Намджуна. Внезапно всё стихло. Воздух будто замёрз как после выстрела. Как перед бурей. И в этой тишине, точно на границе реальности и кошмара, на лоджии показалась дрожащая фигура. Юнги. Бледный, в одной лёгкой ночной рубашке, с неестественно распахнутыми глазами. Он стоял, будто привидение, будто его вынесло из сна прямо в этот ад. Хосок встретился с ним взглядом. Без извинений. Без оправданий. Только холодная решимость. Он даже не отводил глаз, когда медленно вытер нож о ткань брюк — будто давал понять: он знал, что делает. И сделал бы это снова. Омега не закричал. Не двинулся. Только дышал прерывисто, будто воздух стал слишком острым. Он смотрел на Намджуна. На бассейн, превратившийся в могилу. Юнги сделал полшага назад, не замечая, как рука его плавно, почти машинально, легла на живот. Он дрожал — не только от ужаса. От осознания. Ребёнок. Жизнь, что должна была родиться в мире любви, теперь обречена увидеть только пепел и огонь. Он чувствовал, как внутри всё рушится. Его прошлое умерло. Его настоящее — полыхает. А будущее? Будущее теперь в руках убийцы, революции и крови. А он — всего лишь омега, в эпицентре бури с сердцем полным любви, и телом, в котором шевелится надежда. Надежда… или приговор. Юнги сжимался от боли, от страха, от звуков войны, что врывались в окна, не спрашивая разрешения. В его груди разрывалась немая пустота, а в голове пульсировала мысль: хватит, я больше не могу. Каждый новый взрыв за пределами особняка словно отрывал от него ещё один кусок — и вот уже не осталось ни сил, ни веры, ни будущего. Он сгорбился, уткнувшись в колени, сдерживая крик, но тот всё равно вырвался наружу — слабый, высокий. Хосок врывается в комнату. Злой, мокрый и выжженный. Ботинки гулко отстукивали по полу, как похоронный марш. — Отец ведь… после похорон поехал в Голубой Дом? — Выдавливает Юнги, не поднимая глаз. Он уже знал. Он просто хотел это услышать. Подтвердить. Добить себя. — Да, — бросает Хосок. Ни капли смягчения. Ни тени сожаления. Юнги медленно поднимает взгляд, в котором уже не боль — в нём пустота, глубокая и черная, как бездна. — Ты… ты забрал у меня всё. — Да, — твёрдо отвечает Хосок, подходя ближе. — Но взамен я дал тебе намного больше. Омега вскакивает, на секунду обретая силу, которой в нём никогда не было. Его руки ударяют по груди альфы — раз, другой. Слёзы уже текут ручьём, голос срывается в крик: — Уходи! Я не хочу тебя видеть! Ублюдок! Думаешь война решит хоть что-то? Кому-то поможет?! Он дёргается, как зверёк в капкане, но Хосок не отпускает. Не решаясь произнести то, что этот взрыв не его вина. — Всё. Хватит, — голос Хосока ровный, но жёсткий. Он перехватывает омегу за талию, прижимает к себе, а потом — резко, но бережно — швыряет его на кровать. Он прижимает Юнги к матрасу, опираясь на локти, его лицо в сантиметре. — Хватит визжать, как жертва. Ты не ребёнок. Ты знаешь, в каком мире мы живём. — Ты — чудовище, — Юнги извивается, но слабо. Хосок замирает над ним, в его пальцах дрожь — от злости, от напряжения, от слишком многих чувств. — Я не собирался. Я не хотел, чтобы это дошло до такого. Но если придётся сжечь весь этот мир, чтобы защитить тебя и ребёнка — я это сделаю. Он смотрит в глаза Юнги, как будто в последний раз. Хосок кладёт руку на живот омеги. — До того, как родится наш ребёнок, я покончу с этим. С войной. С собой, если надо. Я не позволю этому миру разрушить нас троих. Понял? Юнги молчит. Только смотрит. Хосок впервые позволяет себе дрожать. Не от страха — от чувства, слишком большого, чтобы носить в себе. — Я люблю тебя, — говорит альфа тихо, почти с одержимостью. — Проклято и необратимо. Юнги дышит часто и рвано, будто воздух в комнате стал ядовитым, и каждое слово Хосока въедается в лёгкие вместе с пеплом разрушенного мира. Его пальцы сжимают простыни, и он смотрит на альфу так, будто тот — яд, медленно разъедающий его изнутри. — Я схожу с ума, Хосок, понимаешь? — голос его ломается, становится тише, надтреснутее. — Я слишком слабый, чтобы пережить этот ужас и остаться целым, — он отворачивается, взгляд в пустоту, где осталась его семья, его детство, его вера. — Во мне всё погибло с твоим появлением. Ты — чума. Болезнь, которая высекла всю мою семью, — Юнги сжимает кулаки, будто хочет удержать остатки себя, но те все равно ускользают. — О какой жизни втроём ты говоришь, если я просто… Взрыв. Резкий, глухой, слишком близкий. Дом вздрагивает, стёкла дрожат. Юнги замолкает, задыхаясь, а Хосок сжимает челюсть. Всё. Хватит слов. Он резко встаёт, отступая от кровати, будто контакт с омегой обжёг его сильнее пламени. — Не выходи на улицу. И даже не вздумай ехать куда-то самостоятельно, — бросает мужчина со строгостью в голосе, будто это поможет омеге быстрее прийти в себя. Хосок стоит над кроватью, глядя на Юнги, сжавшегося комком среди мятой простыни. Его дыхание сбивается, но не от усталости — от злости, тревоги, внутреннего гнева, который он еле сдерживает. Он не может позволить себе слабость. Ни здесь. Ни сейчас. Он опускает взгляд, разжимает пальцы, и медленно отступает. Без слов. Без утешений. Кажется, в этой комнате не осталось воздуха — только тяжелое молчание, в котором захлебывается любовь. Хосок выходит, не хлопая дверью — лишь глухо, почти болезненно тянет за собой тяжёлую створку, как будто отрезает эту сцену от реальности. Он идёт по коридору, его шаги отдаются пустым эхом в стенах особняка. Шторы колышутся от ветра, но свет больше не кажется живым — он мертвенно-серый, как лицо человека, потерявшего всё, кроме воли. На первом этаже он не сразу замечает, что держит кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Только когда дыхание начинает сбиваться, он резко выдыхает и выходит на улицу. В небе рвутся огни. Где-то вдали горит Сеул. Хосок вглядывается в горизонт с пепельным небом, и в груди у него гудит от чувств. Он закуривает, но не чувствует вкуса. Никотин не успокаивает — только подчеркивает, как остро он ощущает время. Война уже не просто стратегия. Не просто завоевание.Теперь это борьба за Юнги. За ребёнка. За последнюю каплю будущего. Сигарета догорела, он бросает её в траву, разворачивается и уходит в ночь. Более не как любимый и влюбленный. А как командующий. Как смерть, которая пришла навести порядок.

***

В округе гремели выстрелы, в воздухе путались крики, обрывистые и пронзительные, словно сама столица захлебывалась в агонии. Хосок сидел в бронированной машине, прорезая путь сквозь пепел и руины — город лежал изломанный, изувеченный взрывной волной от уничтожения Голубого Дома. По обе стороны его окружали люди — преданные, проверенные, в одинаковой чёрной форме, с автоматами, крепко прижатыми к груди. За ними двигалась ещё пара броневиков, шины которых скрипели по обломкам. Хосок не мог избавиться от чувства, что их застали врасплох. То, что они — революционная военная структура — оказались не в курсе нападения, было почти оскорбительно. Хосок стиснул челюсть. Это означало только одно: Чонгук действовал давно. Молча, умело, вкрадчиво. Он не просто сидел в министерских креслах, как ему полагалось — он плёл интриги, собирал сторонников, перекраивал будущее под себя, опираясь на грязные соглашения с нужными людьми в нужных кабинетах. У обломков администрации Хосок резко дал команду остановиться. Металл визгом замер, и альфа вылез наружу. Жар охватил его лицо — где-то впереди пылал огонь, раскатываясь клубами дыма. Он смотрел в него, не мигая. Как будто в пламени прятались ответы. — Осмотреть всё. Живо, — приказал он, даже не оборачиваясь. Солдаты моментально растеклись по периметру, как вода, обтекая развалины. И в этот момент за спиной Хосока вспыхнул свет от огромного экран — тот, что венчал здание торгового центра через дорогу. Экран прорезал сигнал — новостная лента ожила, гулко зазвучали слова диктора. Хосок медленно поднял взгляд на экран, где вспыхнула прямая трансляция. На фоне серого студийного интерьера, будто из другого, ещё мирного времени, стоял молодой омега — слишком юный для таких слов, слишком хрупкий для таких новостей. Его руки сжимали белые листы, но пальцы предательски подрагивали, и бумага дрожала вместе с ним. Плечи опущены, подбородок дрожит, голос сперва не выходит вовсе — лишь судорожный вдох. Страх был в каждом движении, в каждом взгляде, и, казалось, он с трудом удерживался, чтобы не сбежать из кадра. — Граждане Республики Корея… — наконец заговорил он, голос хрупкий, почти детский. Пауза. Слово застыло у него на губах, прежде чем рухнуть в пропасть. — Наш президент мертв, — выдохнул он, и последние буквы сломались всхлипом. Голос дрогнул, а лицо омеги исказилось от сдерживаемых рыданий. Он больше не мог говорить — камера запечатлела, как он опустил голову, будто извиняясь перед всей страной за весть, которую ему пришлось передать. Хосок медленно размял плечи, словно скидывая с себя остатки оцепенения. Автомат скользнул в его руки, заняв привычное, обнадеживающе тяжёлое положение. Пальцы сомкнулись на рукояти крепко, будто оружие могло заякорить его в этом рушащемся мире. Экран, ещё недавно светящийся отчаянием, мигнул, потух — и через секунду с глухим треском сорвался вниз. Огромная панель с грохотом рухнула на асфальт, разлетаясь на десятки острых осколков. Ударная волна ударила в ноги, и альфа едва удержался на месте, прикрыв лицо предплечьем. Он выпрямился, словно не было этой волны, не было ужаса — только ярость, только холодная решимость. Позади послышался голос солдата: — Мы нашли тело президента, — солдат выждал немного, продолжив через секунду, — он не погиб из-за взрыва. Его расстреляли, сэр. Молчание. Хосок стоял, как из камня высеченный. Лишь мышцы на его спине напряглись, будто от боли — или ярости, с каждой секундой всё глубже прорезавшей его черты. — А генерал Мин? — Альфе было необходимо убедиться. — Не нашли, сэр, — Хосок лишь кивнул на это. Надеяться было глупо, если Джекью был там в момент взрыва его могло разорвать на куски и ничего не осталось бы. Солдат замялся, но всё же продолжил: — И ещё кое-что. Мы нашли Чонгука. Он сидит в ресторане «Панам», всего в одном квартале отсюда. Ветер донёс запах гари и крови, а на лице Хосока уже не осталось ни тени сомнений. Альфа не шел один — за его спиной, как тень, двигались несколько бойцов в чёрной форме. Хосок был на взводе, но внешне казался спокойным. Двигался уверенно, но осторожно, при каждом шаге сканируя улицу. Перед глазами — горящая вывеска ресторана, пылающая словно указатель в ад. «Как он может сидеть там спокойно?» — с яростью подумал Хосок, сжав рукоятку автомата. Вокруг — пустота. Ни одного из людей Чонгука. Ни шороха, ни шагов. Подозрительно тихо. Хосок на мгновение приостановился, затем обернулся к своим: — Остаётесь здесь. Держать периметр. Солдаты кивнули. Он шагнул внутрь. Воздух ресторана был затхлым, пахнул гарью и железом. В дальнем углу сидел Чонгук. Один. За столом, покрытым белоснежной скатертью, которая теперь была испачкана алыми пятнами. Чонгук с трудом поднял голову, громко закашлявшись. Его плечи вздрогнули, он согнулся пополам, сцепив руки на столешнице. Хосок остановился. Его взгляд был прицельным, автомат — наготове. Он хотел было нажать на спусковой крючок, стереть Чонгука с лица земли, вычеркнуть всё, что связывало с ним. Но замер, когда в воздухе прозвучал голос — хриплый, ослабевший, искренний. — Я… приходил сюда с воспитателем из приюта, — Чонгук тяжело дышал, не поднимая головы. — Когда мои родители уже были убиты. Я сидел за этим самым столом и думал, как было бы хорошо, будь они рядом. Маленький, глупый мальчишка. Он снова закашлялся, на губах блеснула кровь. — Вечером того же дня меня усыновила пара из Италии. Я тогда думал — началась новая жизнь. Семья. Счастье. А вышло… что я попал в эту проклятую организацию. Познакомился с тобой. Альфа медленно поднял глаза, усталые, покрасневшие, но ясные. — Стреляй, Хосок. Если это принесёт тебе мир. Но знай одно: я не стою за этим нападением. Какие бы слова я не бросал, какие бы игры не вел… без тебя я бы не решился на такое. Хосок остался на месте, в напряжённой тишине, где каждый вдох будто царапал горло. Всё внутри сжималось: злость, сомнение, память. Он молчал. Чонгук был еле жив. Кровь густыми пятнами запеклась на рубашке, слиплась в волосах, стекала по подбородку. Он дрожал — не от страха, от холода, от боли, от бессилия. — Я всего на минуту вышел, — прохрипел он. — Один звонок. Один чёртов звонок. Мужчина закашлялся так, будто лёгкие пытались вырваться наружу. Скатерть под ним быстро начала темнеть от свежей крови. — В Голубом Доме было экстренное совещание… по безопасности. Собрали всех, даже генерала, что только-только похоронил мужа. Я должен был провести брифинг. Как вдруг я услышал выстрелы стоя на террасе, и отвечая на звонок. Потом — грохот. Такой, что будто бы мир разлетелся на части. Меня отбросило на асфальт ударной волной. Я не мог дышать, чёрт, я думал — мои лёгкие взорвались, — он мотнул головой, моргая, словно прогоняя ужас, — я выжил. Встал. Побрёл. Думал, что это ты. Что ты за этим стоишь… но теперь смотрю на тебя, и понимаю — ты бы не сделал это так. Не так… Хосок молча смотрел на него, будто не узнавал. Потом опустил оружие. Без резких движений, как будто боялся, что мир вокруг — зыбкое стекло, и если пошевелится не так, всё рассыплется окончательно. Альфа подошёл и медленно сел напротив. Скрипнул деревянный стул. Оба склонили головы, не глядя друг на друга — не от стыда, от усталости. — Если не ты, — выдавил Хосок, — тогда кто? В ресторане повисла зловещая тишина. Сквозь разбитые окна доносился запах пепла и далёких сирен. Догадок не было совершенно. Чонгук медленно поднял взгляд, его веки дрожали от напряжения, а из горла вырвался сдавленный, сиплый стон. Он зашипел от боли, когда попытался опереться на руку — ту самую, что свисала почти безвольно. Хосок бросил на неё взгляд — кость, скорее всего, сломана или раздроблена. Может, и вовсе держится лишь на лоскутке кожи, скрытая под тканью пиджака. Но крови не видно. Только неестественный угол и судорожные вздохи выдают масштаб травмы. — Само это совещание… — прохрипел Чонгук, едва удерживая себя в сознании. — Оно с самого начала казалось странным. Поспешное, незапланированное. Понимаешь, если бы на границе действительно что-то произошло, хоть малейшее волнение, мы бы знали. Мы всегда знали. А тут — тишина. И вдруг срочное собрание, поздно вечером. Без объяснений. Без повестки. Хосок сжал челюсть, вглядываясь в друга, как будто слова складывались в головоломку, части которой он не замечал. — Кто инициировал встречу? — спросил он, тихо, но с напряжением в голосе. — Не знаю, — выдохнул Чонгук, чуть скривившись от боли. — Я пришёл, как обычно. Зашёл в кабинет, поздоровался и собирался ждать начала. Вышел на минуту, чтобы ответить на звонок — и всё. Всё произошло в тот миг… Взрыв, крики… смерть. Он сглотнул и прикрыл глаза, словно хотел спрятаться в темноту, в тепло. Хосок размял шею, чувствуя, как тяжесть догадок наваливается всё плотнее. В теле всё звенело от напряжения, но разум уже работал чётко, холодно. — Генерал Мин? Он уже был в кабинете? — спросил он, чуть наклонившись вперёд. Чонгук нахмурился, будто пытаясь вытащить из глубин памяти нужный образ. И вдруг на его лице мелькнула слабая, зловещая тень улыбки. — Генерала не было, Хосок. Мы как раз его и ждали. Он — единственный, кто не пришёл до взрыва. Хосок застыл. Что-то внутри оборвалось и тут же завилось узлом. Он откинулся на спинку стула, позволяя осознанию впитаться в кости. Самое главное всё это время было прямо под носом. И теперь это знание жгло, как холодное железо, прижатое к сердцу.

***

Юнги проснулся, будто вынырнув из кошмара — с криком, резким вдохом и диким стуком сердца. Он застыл, лежа на боку, не в силах понять, где сон, а где реальность. Всё ещё дрожа, он машинально прижал руку к животу, словно проверяя — здесь ли ещё то крошечное чудо, что растёт внутри. Тепло, будто оставленное чьей-то ладонью, всё ещё ощущалось на коже, фантомно напоминая о том, кто совсем недавно лежал рядом… и исчез. Омега резко поднялся с постели, ноги запутались в простынях, но он вырвался, почти споткнувшись, и бросился к окну. Рывком отдёрнул шторы, распахнул дверь на террасу и, босыми ногами ступив на холодный камень, подбежал к ограде. Его взгляд метнулся вниз — туда, где должен был быть бассейн, наполненный багровой водой, качающей на поверхности тело Намджуна… Но воды не было. Точнее, не той. И Намджун тоже исчез. Бассейн был кристально чистым, подсвеченным изнутри мягким синим светом. Ни капли крови, ни следа кошмара. Вдоль кромки — вооружённые альфы. Они двигались тихо, слаженно, патрулируя территорию, охраняя нечто хрупкое — может быть, именно его. Юнги перевёл взгляд дальше, за границы уюта и иллюзии. И только там — на горизонте — всё оставалось по-прежнему. Столица горела. Пламя вырывалось из центра, поднимаясь к небу, чёрный дым заслонял звёзды. Крики, выстрелы, паника — всё это ощущалось даже отсюда, будто его сердце было связано с теми улицами, что теперь истекали кровью. И в груди снова зазвенел страх — за себя, за ребёнка, за того, кто не обещал вернуться, но обещал вернуть мир. А нужен ли этот мир Юнги, если в нем он останется совсем один? Со стороны ворот донёсся тяжёлый гул, будто чья-то сила, огромная и неостановимая, приближалась к дому. Солдаты, как по команде, мгновенно оживились — кто-то метнулся за колонну, кто-то занял позицию за кустами, у бассейна, кто-то поднял рацию к губам. Всё напряжение мира, казалось, собралось в этой тишине, что нависла над особняком. Юнги инстинктивно прикрыл уши, сжав плечи, готовый к выстрелам. Но выстрелов не было. Ничего, кроме тишины — такой плотной, что она звенела в голове. Омега затаил дыхание. В груди что-то щёлкнуло, как надежда, пробившаяся сквозь толщу страха. Он выдохнул почти беззвучно, с дрожащей улыбкой: — Хосок… Он вернулся. Конечно, он вернулся. С этой мыслью Юнги бросился вниз по лестнице, сердце стучало где-то в горле. Он хотел забыть всё — обиды, боль, страшные слова, сказанные в слепой ярости. Сейчас они ничего не значили. Сейчас он только хотел одного — снова почувствовать его объятия, услышать дыхание у виска, спрятаться в этом родном запахе и прошептать: «не уходи больше, пожалуйста». Его пальцы скользнули по перилам, и он с лёгкостью преодолел последнюю ступень, глаза горели — ищущие, радостные. Он всматривался в темноту прихожей, пока массивная дверь не дрогнула… и медленно открылась. На пороге стояла фигура. Сгорбленная. Почти траурная. Это был не Хосок. Это был Мин Джекью. Живой. Целый. В реальном, а не фантомном теле. Юнги застыл. Радость вмиг обратилась в ледяной шок, словно кто-то вырвал из его груди пылающее сердце. Он не мог двинуться. Губы чуть разомкнулись, но голос застрял в горле. Юнги застыл, как вкопанный, не в силах поверить в происходящее. Он смотрел на фигуру в дверном проёме, и сердце колотилось, будто вырываясь из груди. Это был не сон, не фантом. Мин Джекью стоял перед ним — живой, целый, с ровной осанкой и холодным взглядом. Ни царапины, ни следа от пережитого ужаса, даже одежда была почти безупречной. — Отец? — Выдохнул омега, несмело приближаясь. Он поднял руку, будто боялся, что прикосновение разом развеет иллюзию. Но пальцы легли на плечо мужчины, и под ними была плоть, тепло, жизнь. Юнги слабо улыбнулся, с облегчением обняв отца. Он снова ребёнок, потерянный, испуганный, жаждущий защиты. Радость тихо вспыхнула в груди — он жив. Всё будет хорошо. Но в следующую секунду воздух взорвался резкой пощёчиной. Юнги вскрикнул, отпрянул, едва не потеряв равновесие. Боль вспыхнула жаром по всей правой щеке, отдав в висок и челюсть. Он ослеп от слёз — больше от непонимания, чем от боли. — За что? — Прошептал он, но ответа не потребовалось. — Что ты устроил на похоронах? — загремел голос Джекью, от которого Юнги невольно сжался. — Стоял, прижимаясь к другому альфе, пока твой муж — твой законный альфа — смотрел на всё это! Руки Джекью сжали его запястье с такой яростью, будто хотели вырвать из тела. Он дёрнул Юнги вперёд, словно безвольную куклу. — Позор. Ты — позор семьи, Юнги. Шлюха, неблагодарная выскочка, которой дали всё, но и этого оказалось мало. Тебе захотелось раздвинуть ноги перед этим ублюдком. Будто других альф тебе было мало. Слова били сильнее, чем пощёчина. Юнги захлебнулся рыданиями, не веря, что слышит всё это от родного человека. Только сейчас он понял — лучше бы Мин Джекью действительно погиб в Голубом Доме. Этот мужчина перед ним не его отец. Он чужой и жестокий. Джекью занёс руку для новой пощёчины, но Юнги, испуганно пискнув, попятился назад, пока не упёрся спиной в край дивана. Грудь омеги судорожно вздымалась, сердце билось где-то в горле. — Я узнал, — процедил генерал сквозь зубы, — что Хосок подкупает советников одного за другим. Мягко, незаметно. Чтобы никто не помешал ему объединить Север и Юг. Одну страну захотел вместе со своей фашисткой итальянской партией! — Он глухо хохотнул. — Влажные мечты реунификациста. Прекрасная сказка для наивных. Но я наведу порядок. В стране. В этой семье. Словно в подтверждение своих слов, он медленно потянулся к ремню, вытянул его из петли брюк с сухим шорохом кожи и сжал в руке, скрутив в петлю. Юнги застыл, как парализованный. Он знал отца строгим, требовательным, но… никто и никогда не поднимал на него руку. Даже голос не повышали. А теперь перед ним стоял не отец, а чужой. Жестокий, холодный, с манией контроля. Альфа поднял руку — и пряжка звякнула, словно отсчитывая последний момент. — Пожалуйста, — сорвалось с губ Юнги, — не бей меня… Я ношу ребенка. Слова срывались шепотом, полные паники и беззащитности. Он сжал живот, словно пытаясь заслонить невидимую угрозу. Генерал замер. Рука осталась в воздухе, ремень слегка дрожал в его пальцах, как змея, готовая ужалить. Лицо Джекью на миг исказилось — не то болью, не то сомнением. Взгляд метнулся к животу сына. И всё замерло. Юнги воспользовался короткой паузой. Его пальцы нащупали на туалетном столике лампу — холодное основание скользнуло под ладонью. Он попытался крепче ухватить её, сердце колотилось так, что гул отдавался в ушах. Джекью не остановится. Он больше не отец — он зверь, обезумевший от власти и ярости. — Чей он? — голос Джекью звучал обманчиво спокойно. Глухо, сдержанно… как перед выстрелом. Он надеялся. Он ещё надеялся, что услышит имя Намджуна. Но Юнги вдруг выпрямился, глядя прямо в глаза своему мучителю. И страх куда-то исчез. Его голос дрожал, но в нём звучала ярость. — Хосока, — выдохнул он с надрывом, почти зарычал. — Мы зачали его прямо напомолвке, трахаясь в моей кровати. Слова ударили сильнее, чем пощёчина. Лицо Джекью исказилось, на виске пульсировала вена. Он шагнул вперёд — и в этот момент Юнги замахнулся. Лампа сверкнула в воздухе и с хрустом ударила по голове мужчины. Лампочка взорвалась, обдав комнату искрами и темнотой. Свет погас. Юнги резко отскочил в сторону, едва не споткнувшись, и замер, вглядываясь в очертания. Джекью медленно осел на пол, тело глухо ударилось о ковёр. Но это не было концом. Юнги не позволил себе расслабиться — каждый нерв натянут до предела, грудь сотрясает истеричный вдох, в горле поднимается тугой ком. Ноги подкашиваются. Он издаёт резкий вскрик, выбрасывая из дрожащих пальцев лампу, которая с грохотом падает на пол. Тело отца лежит неподвижно… но ненадолго. Джекью шевелится. — Жалкое создание, — хрипит он, поднимаясь, кровь струится по виску, заливая лицо, — ты… позор моей крови. Юнги отшатнулся, ужас пронзил тело с новой силой. Омега бросился прочь, прорываясь вглубь дома, почти не чувствуя ног под собой. Кухня. Только бы добежать. Слёзы застилают глаза, сердце гремит в ушах. Он мечется взглядом по столешницам — нож… Где нож? Сзади — рваное дыхание и шаги. Прежде чем он успел понять, тяжелая рука вцепилась в его волосы, дёргая назад. Юнги вскрикнул, но инстинкт вырвался вперёд. Рука схватила нож — он лежал у разделочной доски, рядом с недорезанными овощами. Развернулся резко, почти вслепую, вжимаясь спиной в холодную тумбу. Его пальцы сжали рукоять изо всех сил. Джекью бросился на него. Всё произошло за секунду: он налетел, и лезвие вошло в его живот, чуть выше пупка. Плоть раздалась под натиском. Удивление вспыхнуло на лице генерала — полное, болезненное осознание. Кровь брызнула из его рта, заливая Юнги. Пижама омеги стала алой в районе живота, словно чужая смерть отпечаталась на зарождающейся жизни. Тело Джекью медленно осело, увлекая нож с собой. Он рухнул на пол, тяжело, с глухим стуком. Кровь растекалась по плитке, впитываясь в трещины мрамора. С пугающим спокойствием Юнги опускается на колени рядом с телом отца. Его пальцы едва касаются волос мужчины, когда-то казавшегося ему всемогущим. Мягкое, почти нежное движение — как прощание, как точка. Затем омега медленно поднимается, переступает через распростёртого альфу, с которого уже почти ушла жизнь, и выходит в коридор. Тьма. Тишина. Пол усеян осколками лампы, на ковре алым пятном тянется прошлое. Входная дверь открыта настежь, будто сама ночь впустила в дом всё, чего они пытались избежать. Юнги выходит на улицу. Прохлада касается кожи. Воздух удивительно чист — никакого запаха войны, только ночь, как будто всё, что было — просто страшный сон. Он поднимает взгляд к небу. Пустое, чёрное, без звёзд. Затем медленно опускает глаза — и видит Хосока. Мужчина стоит на садовой дорожке, грудь вздымается неровно. Пыль, гарь, кровь — всё на нём. Но он жив. За его спиной глухо шумит двигатель броневика, но сам он, кажется, будто прибежал на своих двоих. Будто сам преодолел всё расстояние, только бы успеть. Юнги делает шаг, затем ещё. Слёзы текут по щекам, и он жалобно, по-детски тянет руки к нему. — Не моя, — шепчет он сквозь слёзы, цепляясь за пыльный, обожжённый черный камуфляж. — Это не моя кровь. Хосок будто выдыхает впервые за весь день. Он не спрашивает, не говорит. Просто обнимает. Крепко, с замиранием, с отчаянием. Его ладонь скользит по спине Юнги, будто проверяя, цел ли он, настоящий ли, не исчезнет ли. А потом Хосок опускается на колени прямо перед ним. Лоб — к животу омеги. Руки — вокруг его талии. Слишком крепко, слишком жадно. Он зарывается в ткань, в тепло, в запах. — Вы в порядке, — шепчет он, не совсем Юнги, скорее себе. Чтобы поверить.

***

Чонгука доставили в больницу по личному приказу Хосока. Солдат, доложивший об этом, не упустил детали: несмотря на полную переполненность, альфу приняли — не без угроз и давления, разумеется. В приёмном отделении медперсонал пришлось буквально заставить найти место, освободить палату, поставить капельницу. Это уже не имело значения. Чонгук был жив. Страна тем временем погружалась в хаос. Без опор, без столбов власти, без голосов, которым верили. Хосоку понадобилось время, чтобы собрать выживших — тех, кто остался в столице из числа чиновников, советников, военных. Большинство поспешили покинуть страну и оборвали связи, как крысы, бегущие с тонущего корабля. И лишь позже стало ясно: на юг никто не нападал извне. Всё, что произошло — была революция. Тихая, чудовищная. И её начал генерал Мин. Человек, которого Хосок когда-то уважал. Муж, отец, офицер. Альфа, чьё имя когда-то олицетворяло порядок и разум. Что именно сломало его, навсегда останется загадкой: гибель мужа? Предательство сына? Политическое давление, боль, усталость? А, может, всё вместе, спрессованное в один момент, в одну точку, в один безумный взрыв. Хосок не пытался анализировать. Он знал лишь одно: в ту самую первую встречу, когда он ступил на корейскую землю и был представлен генералу, он увидел человека редкого достоинства. Мин Джекью не прибегал к пыткам, не пользовался грязными методами, не считал жестокость действенным рычагом управления. Он был тем, кто держал страну на честном слове. Именно это и казалось невозможным — что он, именно он, мог спланировать такое. Хосок тяжело выдохнул. В его голове всё ещё не укладывалась эта правда. Хосок считал дни. Сегодня исполнилось ровно 150 дней с того момента, как временный совет погрузился в нескончаемую грызню за власть. Генерал Мин перечеркнул судьбы многих, убив президента. Он же разрушил и планы самого Хосока: границы теперь закрыты, пробиться через них стало почти невозможным. Объединение Юга и Севера — когда-то почти реальная мечта — обратилось в утопию. Да и не в нём сейчас суть. Не для Хосока. Он сидел в кабинете особняка, погружённый в тишину, словно сам стал её частью. За пустым, почти стерильным столом, в мягком кожаном кресле — и в полной внутренней опустошённости. Всё, на что он сейчас был способен, — это посылать сигналы от усталого мозга к мышцам, заставляя руку поднимать и опускать сигарету. Очередную, сам не знал какую по счёту. Другой рукой он поддерживал голову, словно та стала слишком тяжёлой от мыслей. Иногда Хосок ловил себя на желании бросить всё к чертям. Забрать Юнги, вырвать его из этого полураспавшегося мира, увезти в Италию — туда, где тихо. Где свежий воздух и никто не стреляет. Но Юнги… Омега стал ещё упрямее. Отказывался покидать особняк, не желал подчиняться ни просьбам, ни приказам. А Хосок… он разучился приказывать. Точнее — больше не хотел. Дверь отворилась без стука. Вошёл Юнги. Его живот уже ясно вырисовывался под тонкой чёрной блузой, и при виде этой формы жизни, растущей в любимом человеке, взгляд Хосока потеплел. Он чуть отодвинулся от стола и жестом пригласил омегу к себе — прямо на колени. Юнги приближается медленно, почти плавно, словно сквозь воду. Его шаги беззвучны, но сердце Хосока замирает от каждого из них. Мужчина в последний раз затягивается, тяжело выдыхает дым и с нажимом тушит сигарету в мраморной пепельнице. Всё. Больше ни одной мысли о совете, войне и развалинах страны. Сейчас есть только Юнги. Он протягивает к нему руки, и омега, не говоря ни слова, устраивается к нему на колени, осторожно, но доверчиво. Хосок тут же обнимает его крепко, жадно, вжимает в себя, словно боится, что тот исчезнет. Его ладони охватывают Юнги за бёдра, затем скользят по спине, через ткань блузы, которая почти ничего не скрывает. Он чувствует каждый позвонок, каждую дрожь, каждый вдох. Тепло от тела омеги будто бы впитывается в него. Живот Юнги прижимается к Хосоку, и тот отстраняется всего на миг, чтобы провести рукой по округлившемуся силуэту. Медленно, почти благоговейно. Его пальцы будто трепещут — сдерживают силу, которой внутри него так много, но он не смел бы причинить боль. Он гладит, будто успокаивает, сам не осознавая, кого — ребёнка или себя. — Ты такой красивый, — выдыхает Хосок, наклоняя голову, чтобы поцеловать Юнги в висок. Его губы скользят от виска к щеке, затем чуть ниже, по линии подбородка. Поцелуи лёгкие, бережные, как молитва. Он почти не дышит, чтобы не нарушить этот хрупкий момент. Юнги слегка улыбается, проводит пальцами по щетине на его щеке и закрывает глаза, давая себе раствориться в этом прикосновении, в этом человеке, который держит его, как самое ценное, что есть в мире. Хосок знал — он размяк. Превратился из безжалостного, расчетливого стратега в мужчину, который готов бросить мир в тартарары ради одного поцелуя. Но как иначе, когда рядом Юнги — хрупкий, упрямый, невыносимый. Тот, кто спит, свернувшись калачиком, как дикий зверёныш, и даже во сне держит ладонь на животе, будто защищает то, что стало их общим сердцем. У Юнги больше нет никого. Хосок же потерял своё ещё раньше — в боях, предательствах, приказах, от которых кровь уходила с рук не водой, а годами. Он уже давно жил не собой, а долгом. Но теперь долг — это Юнги. Теперь они вместе. И отказаться друг от друга означало умереть. Может, не сразу. Но медленно, мучительно. Как без воздуха. Как без солнца. Хосок гладит Юнги по спине — медленно, задумчиво, будто проверяя: здесь ли он, дышит ли, не исчез ли. Омега почти не шевелится, прислушиваясь к каждому движению альфы. Мужчина с нежностью обнял его за талию, ладонью обхватил округлый живот, как если бы мог защитить обоих — Юнги и их крошечную вселенную внутри. Омега дышал ровно, опираясь виском в его плечо, и кожа под тонкой блузой будто пела от каждого движения альфы. Тишина между ними не была глухой. Она была уютной, как плед, в который укутываются двое переживших бурю. — Он начал проявлять характер, — прошептал Юнги, чуть поднимая голову и заглядывая Хосоку в глаза. Альфа улыбнулся, мягко коснувшись губами его щеки. — Да? И каким образом? — Почти шёпотом, будто боится спугнуть чудо. — Требовал, чтоб я съел всю корзину с пончиками. А я ненавижу сладкое, ты же знаешь, — у Хосока блестят глаза, когда он смотрит и слушает омегу. — Я прям вслух сказал ему, что не буду есть это. Разозлился, и почти выбросил пончики в мусорку, а потом что-то щелкнуло в голове, и вот я уже беру и надкусываю пончик. Он заставил меня! Юнги прикрыл глаза, услышав как альфа тихо смеётся. Омега не выдержал, и тоже улыбнулся. — Твой сын тот ещё контроллер. Хуже тебя. Хосок замирает. Что-то внутри него щёлкает, ломается, меняется. Юнги так просто, так тихо впервые признал: их ребёнок. Не чей-то, не случайность. Их. — Мне поговорить с ним, чтобы он не терроризировал своего папочку? — Сдавленно выдохнул Хосок, обхватив его крепче. — И, главное, не заставлял больше есть сладкое. Он чувствует, как омега слегка вздрагивает — то ли от эмоций, то ли от очередного протеста ребенка внутри себя. И он целует Юнги в висок, потом в щеку, и в уголок губ, где застыла улыбка. — Вряд ли, он послушается, — сомнительно предполагает Юнги, обняв своего альфу обеими руками за шею, решив вернуть момент тишины между ними. Кажется, они уже смирились с тем, что всё вокруг рушится. Мир трещит по швам, страны падают и восстают вновь, но здесь, в этих стенах, в этой комнате и в объятиях друг друга — всё иначе. Здесь можно не бояться. Здесь нужно лишь беречь. Любить. Без остатка, без срока. Пусть страна разрушится хоть сотню раз — её рано или поздно восстановят. Камень за камнем, голос за голосом, шаг за шагом. Хосок не отказывается от своей клятвы: он по-прежнему верит в мир и будет бороться за него, даже если останется последним, кто всё ещё держит эту веру внутри. Чонгук вскоре окрепнет. Его разум — острый, чистый, способный — поможет Хосоку установить порядок на юге, восстановить тонкую, но все же связь с севером. Они больше не позволят повториться тому, что произошло с ними и с их родителями. Потому что жизнь — единственное, что двигает всё вперёд. Смерть — это конец. А им туда нельзя. Им — жить. Любить. Улыбаться. Именно это Хосок и собирается делать, глядя на своего омегу столько, сколько будет им отведено. Люди привыкают ко всему. Они умеют начинать заново. Учатся быть другими, смиреннее, мудрее. Тэхён и Чимин — живое тому доказательство. Они часто навещают Юнги, наполняя дом смехом, теплом и нетерпеливым ожиданием. Их любовь к ребёнку, что скоро появится на свет, ничуть не меньше, чем у самого Юнги. Юнги, который теперь улыбается чаще. Тише, светлее, искреннее. А Хосок — действительно хороший муж. И, без сомнений, он станет тем самым отцом, который сможет защитить. Научить. Показать мир, в котором всё ещё возможно быть счастливым. В будущем. И в настоящем. Ошибок было допущено немало, но разве не это ли определяет, насколько мы человечны и готовы меняться в лучшую сторону ради любимых и самих себя? В этом и был смысл.