Лжец.

Неделей раньше. Заброшенный храм в Снежной. Сквозь треснувшие каменные своды пробивался лишь слабый свет луны. Воздух был тяжёлым, как будто стены веками впитывали в себя мольбы, крики и кровь. Паутина свисала с колонн, а в глубине подвала, за деревянной дверью с выжженным на ней символом руки, он стоял. Тарталья. На полу — круг, нарисованный пеплом и жиром. В центре — алтарь из чёрного камня, неровного, будто из плоти. На нём — кости. Птичьи. Лисьи. Человеческие. Внутри этого круга лежала Книга. Её переплёт — морщинистый, как старая кожа. Потому что это и была кожа. От неё пахло гниющим мясом и гарью. Когда Тарталья коснулся обложки, по пальцам пробежала дрожь — и он улыбнулся. — Nih’Zurel, дарующий связь через кровь. — прочёл он вслух, голосом, уже чужим, глубоким, как эхо в пустом колодце. Он открыл страницу. Бумага шевельнулась, как живая. Буквы пульсировали. Имя Люмин — он написал его заранее, дрожащей рукой, кровью. Теперь началось. Он раздел грудь до пояса. Без колебаний. Его ногти вонзились в плоть, и он царапал — по коже, по мышцам. Кровь хлестала, заливая алтарь, но он не остановился, пока имя не было выгравировано на его теле. "Люмин". Буквы дрожали на коже, как клеймо. Затем — её фотография. Он достал её из внутреннего кармана. Улыбающаяся. Невинная. Он поднёс к огню, зажжённому в чаше из черепа. Пламя было неестественно чёрным. Оно не освещало — оно поглощало свет. Фотография вспыхнула, и с ней — запах. Запах волос, кожи, боли. Он вдохнул дым, глубоко, как благовоние. И произнёс: — Я предлагаю свою плоть и свой разум, свою кровь и своё имя. Возьми меня, Nih’Zurel. Прими мой дар. Позволь мне связать её душу со мной. Через страх. Через сон. Через кровь. Тишина разрезалась визгом. Где-то наверху завыла собака, и звук оборвался. Воздух в подвале сгустился, заалел — как будто внутри храма разлилась невидимая кровь. Свечи вспыхнули багровым, их пламя изгибалось, как будто подчинялось чужой воле. Тарталья упал на колени, изо рта пошла пена, но он продолжал шептать: — Смешай мою плоть с её сном. Пусть она чувствует меня в каждом дыхании. В каждом ужасе. Книга открылась сама, страницы шуршали, пока не остановились. Там был символ — древний, искривлённый, будто нарисованный умирающим. Он впился Тарталье в глаза. Внутри его черепа что-то зашевелилось. И тогда — голос. Он не звучал в подвале. Он звучал внутри него. Как будто тысяча гнилых языков зашептали разом. — Принято. Заклятие началось. Заставь её бояться. И ты получишь её. Целиком. На полу круг вспыхнул, и из алтаря вырвалась рука, состоящая из тени и костей. Она провела пальцем по ране на его груди — и кровь втекла обратно, но уже иначе. Темнее. Живой. — Первый этап пройден. Остались сон. И кровь. Тарталья выдохнул с хрипом. В глазах — безумие. Он упал на холодный камень, сжимая в кулаке амулет из зуба, обмотанный волосом Люмин, который он украл с её расчёски. Он улыбался. С губ текла кровь, но в ней отражалось блаженство. — Скоро, Люмин… очень скоро. Если хочешь, можно продолжить с тем, как во время следующего сна Люмин уже чувствует, как нечто входит в её разум — и она не одна в своём теле. Или, наоборот, как Nih’Zurel начинает испытывать интерес к ней… отдельный от Тартальи. Когда Тарталья падал на камни, его улыбка стала более изогнутой, а взгляд — невыносимо пустым. Всё вокруг замерло. Воздух в подвале стал жгучим, потаённым. Тень, исходящая от алтаря, как нечто живое, начала плавиться в его тело. Это не было обычное слияние с тенью. Это было поглощение — неотвратимое, неминуемое. Из его груди вырвалась боль, та, что была знакома ему долго. Но теперь она не была его. Она начала расширяться, как шершавое облако, охватывая его руки, его лицо, его внутренности. Он ощущал, как его тело начинает кривиться, как будто его душа и плоть теряли единство. И вот, в момент, когда его сознание едва не порвалось от боли, он почувствовал, как его веки зажмурились. И в этот момент Nih’Zurel окончательно охватил его. Как червь, расползающийся по его костям, как искра, проникающая в самое сердце. Всё тело Тартальи начало дрожать под тяжестью чуждого присутствия. Пламя черных свечей, казавшееся бессмысленным, теперь отразилось в его глазах, становясь багровым огнём. Кровь, что текла по его груди, начала пульсировать. Она больше не была его. Она становилась частью демонической субстанции, проникая в его клетки. Сквозь туман, пробивающийся в его разум, он услышал голос, теперь уже не шепот, а нечто величественное, повелевающее. — Ты стал моим. Ты теперь полностью мой, Тарталья. Плоть твоя, кровь твоя... и теперь я вобрал твою душу. Ты — ничто, если не частица меня. Тарталья встал, его движения стали неестественно плавными, как если бы его кости больше не принадлежали ему. Его кожа была охвачена темной тенью, становясь всё более чуждой. Она начинала изменяться, словно вытягивая из него самую суть, его самость. Глаза, которые раньше были живыми, теперь стали глубокими пропастями, наполненными огнём и тенями. "Ты не Тарталья", — подумал он. Но ответ пришёл слишком поздно. Он уже не был собой. Он был не просто человеком. Он был частью чего-то другого, того, кто не имел ни начала, ни конца. Голос внутри его разума заговорил снова, смешанный с темной энергией: — Ты готов. Теперь тебе осталось лишь завершить свой ритуал. Ты будешь моими глазами, моими руками. Твоя душа теперь принадлежит мне, а её душа — будет в твоих руках. Разрывай её. Позволь мне войти. Тарталья обнял себя за плечи, его руки, которые ещё мгновение назад были смертны, теперь поворачивались в чудовищные изгибы, как тени, подчинённые тёмной сущности. Он белееет — как если бы вся его жизнь выдавала последние лучи, перед тем, как поглотит тьма. Он больше не был человеком... И совсем скоро он увидит свою Люмин.