For the love of God.

Я знаю таких, как вы. Вы все одинаковы — извращенные души, которые наслаждаются тёмной магией и человеческими страданиями. Такие, как вы, убили моего отца, так что простите меня, если я не чувствую себя особенно милосердным сегодня вечером. Какое совпадение, люди убили мою мать. Почему я должен чувствовать себя милосердным? Кромешный мрак, луна скрыта за облаками. Лёгкие горят, дыхание сбито, округа наполненна запахом кукурузы. Останавливаешься, переводя дыхание и оглядываясь. Там слышно сверчков, там копошение полевой мыши, там уханье филина. Где-то в трёх метрах мелькает свет масляного фонаря, и снова приходится трогаться с места. Бежать меж зарослей, делать резкие повороты в сторону, лишь бы сбить со следа, затеряться. Настырная рыжая бестия, один из лучших, чёрт бы его побрал, охотников, не догоняющий, но и не отстающий. Если бы не звук тяжелого дыхания, он мог бы подумать, что тот двигается совершенно бесшумно, словно призрак. С мёртвыми договориться проще, чем с орденом. Щелчок курка, свист пули, острая боль в скуле, Альбедо едва успел дернуть головой в сторону, избегая выстрела револьвера. Царапину жжёт, краем глаза можно поймать блеск серебряной пули в барабане, параноидальный чудак. По щеке стекает голубая кровь, поле заканчивается, впереди тринадцать шагов открытого пространства, а дальше начинается лес. Мешкаться нет времени, пыль гладко струится из рукава, вспыхивая и растворяясь едким дымом. От резкого звука кашля уголок губ дёргает в насмешке, зацепить его теперь сложнее. Тарталья дважды стреляет наугад, не прекращая движения. У него осталось несколько секунд, если не успеет, охота будет бессмысленной, а он не привык проигрывать. Ведьмак ныряет в чащу, дом радушно приветствует своего защитника. Камень на шее становится легче, родная земля укрывает лучше любого заклинания. Закутывает в теплое одеяло, обещает уберечь от любых монстров, затаившихся в темноте. Вода срывается вниз, лицо охватывает прохладный бриз. Рэйн чувствует слабость в ногах, разворачиваясь спиной к обрыву, уставшие глаза замечают свет огня, тот, который он презирает, сколько себя помнит. Серебро застревает в левом плече, охотник промахнулся, какая глупость, сердце находится правее. Ненавистный взгляд встречается с глумливым, тело добровольно срывается вниз. Чайлд останавливается в отдышке, слышен всплеск воды, добыча теряется в ледяной реке. Он надеется, что ублюдок сломал себе кости о камни, что отродье захлебнётся в своей гордости и подохнет во власти природы, но орден знает, что стихия только убережёт от ранений того, кто так яростно её оберегает. Это далеко не конец, meine liebe. Двери церкви всегда были открыты всем нуждающимся. Для всех, кто потерял свет, ищущих успокоение в вере. Всевышний видит всё, каждый постыдный поступок, каждый совершённый грех, грызущий душу подкожными паразитами, вытравливаемые святыми речами самовнушения, покаянием у ног посредника Божьего. Ветхие пальцы ласкают стыдливо опущенную голову, пока сознаёшься в самом тёмном, в самом утаённом. Нарушенные заповеди срываются с языка, заученные ещё с далёкого детства, зверски отнятого нелюдью, смелая клятва убить каждого, кто обладает тем, что невозможно контролировать, не под силу обуздать и понять его истинную природу, которая несёт лишь разрушения. Орден обязан очистить святые земли от липкой грязи, которая её отравляет. Пусть всё горит. Пусть горят ярким пламенем все, кто усомнился в благодати Господа, кто посмел себе забыться в мужеложстве, кто позволил дурным силам вскружить голову, проливая кровь ближнего своего. Твою мать убили люди? Хм... Как жаль. Но это не оправдывает озёра крови, созданные твоими руками. Я вырву из тебя душу, слепорожденный жрец.

Autodafé.

На главной площади собрался почти весь город, священники пригласили всех горожан на церемонию ещё за месяц до её проведения. Босых осуждённых сопровождали длинные свечи, несмирившиеся еретеки мычали в тканевые кляпы, растирали запястья до крови в верёвочных оковах, но всё равно оказывались на трибуне, словно безмозглый скот. Приговоры зачитывались от лёгких к более тяжёлым, у грешников есть шанс покаяться, но никто не готов падать ниже, чем он уже был. Упрямая уверенность в убеждениях нередко становится гибелью. Альбедо приходится силой удерживать, закрывать ладонью не менее грязный рот, иначе бы тот был ссожён вместе с виновниками торжества. Он бился в истеричном припадке, оскорбляя церковь и несправедливость Бога, плеваясь ядовитыми угрозами отомстить, если те сейчас же не прекратят церемонию. В голубых глазах была животная дикость, слёзы отчаяния без остановки струились по щекам, взгляд был прикован к единственному родному человеку, которого через несколько минут должны были предать огню. Рэйна трусило от переполняющей боли, он едва не задыхался в чужих руках, которые бы пожелал сломать, а кости раздробить в прах. Свернуть шею каждому опьянённому своей властью церковному служителю, который позволил себе вершить суд над невиновными, проливать кровь и обрывать жизнь десяткам душ, прикрываясь волей Господа. Лицемеры, стая волков в овечьей шкуре. Он стоял за сотню метров от костра, но духовно был там, вместе с ней, сгорая изнутри, пока всё его существо напитывалось запахом сожжённой плоти и предсмертными мучительными криками. Наши ситуации могут иметь общие нити, но не думай, что это даёт тебе право отказаться от морального пути. Цель не может оправдывать средства. Не прикрывайся моралью, когда сам идёшь по головам мёртвых. Защищая себя и свой народ, я не испытываю угрызения совести. От вонизмы в трущобах Аяксу приходится натянуть шарф до самого носа, иначе бы его просто вырвало желчью. И это называется элитный район? Сверху дела обстоят гораздо лучше. Под капюшоном скрываются растрепаные рыжие волосы, слишком примечательная черта, его визитная карточка, распугивающая потенциальных магов. Репутация опережает его на несколько шагов вперёд, порождая уйму слухов. Он бы посмеялся с большинства, но гадкое чувство удовлетворения шипит змеёй около уха. Его бояться, его уважают. Поделом этому сброду, гниющему в низинах. — Ну и ну... Смотрите, кто решил зайти без предупреждения. Не могли бы Вы объяснить свой внезапный интерес к моему скромному жилищу? – Сказитель не пускает его на порог, достаточно прелестного вида перед глазами, охотник, снизошедший до исчадий гиены огненной. — Я ищу помощь. Информация о местонахождении некоего ведьмака. Твой знакомый, Альбедо, настоящий дикарь, – у Тартальи по спине проходит холод из гусиной кожи, он смаргивает разбитую о скалу розовую пену, прогоняет образ мёртвого на снегу ворона. — Ну, боюсь, он сейчас нездоров. Может, подождешь? – Его слова были полны неискренности, намёк был ясен: ни при каких обстоятельствах он добровольно не раскроет местонахождение... — Моя сестра больна. Пожалуйста. Тебя в детстве мать не учила, что одному в лес ходить опасно? А твоя? Ведьмак возится с лечебными травами, пока ходячее недоразумение путается под ногами. Он давно не был в городе, а точнее, в нормальном доме, но это не мешает ему придираться к мелочам, к наличию огромного количества вещей, которые можно смело назвать бесполезным хламом, без которого можно спокойно обойтись. Но говорят ведь, у верхушки свои причуды. В большинстве случаев нездоровые. — Я все целебные травы знаю наизусть, если хоть один волос упадёт с её головы... — Если такой умный, ты бы сам отвар сварил, разве нет? Не мямли под руку, отвлекаешь. Кто бы мог подумать, что орден не имеет при себе достойного лекаря. Да что уж там целитель, само представление о прошении у Бога выздоровления родного вызывает у него смех. Надо же уметь переложить ответственность на высшие силы и ожидать чуда за счёт одной лишь веры. — Свои угрозы зачитывай иконам, они тебя точно воспримут всерьёз, – Альбедо приостанавливает свои действия, когда тонкий серебряный нож, с украшенной рубином рукояткой, пронзает дерево стола между его средним и безымянным пальцем. — Отрезаный язык не помешает твоей работе, верно? – Чайлд на взводе, его нервы дают заднюю последние несколько дней, и он не будет терпеть язвительности, не когда от результата зависит жизнь его близкого. Если бы не достоверный факт в чистой работе ведьмака, тот бы лишился головы ещё до того, как переступил порог дома. — Лучше откуси, грязи будет гораздо меньше, – Рэйн показательно высовывает язык, прежде чем вернуться к делу. Вот почему я не хотел с ним связываться, он хамит.

Vendetta.

Церковь не справлялась, убийств становилось гораздо больше. Тела были изуродованы, смерть никогда не была быстрой. Они измывались, мучили, возмещая всю боль, перенесённую за несколько десятилетий. Устали быть в тени, скрываться, обнажили голодные по страданиям пасти, так долго скрытые во тьме трущоб. Святые никогда не изменят своего взгляда, не прекратят охоту за приспешниками дьявола. Бессмысленно пытаться договориться, эта опухоль продолжит распространяться, пускать свои корни глубже, извращая понятие чистоты, оскверняя всё, чего только коснётся. Остаётся только истребление. This is a giving, an offering in your favour, a sacrifice in your name. But I know you've got a taste, so just take a bite of me, turn the page once again, oh. Аякс бьётся корпусом о тяжёлую дверь, ручка не поддавалась, эта нечисть заблокировала вход изнутри. Он кричит имя отца, бросается ругательствами, лишается дыхания, когда слышит своё имя, мольбы о помощи, но не может ничего сделать. Слабак. Вставай, твою мать. Его переполняет страх, руки трясутся, в пальцы вонзаются занозы, его опутывают терновые ветки, венок мученика пронзает своими шипами. Перед глазами только красный, в ушах предсмертный хрип, на устах замерли просьбы пощадить. Из его груди рвётся только вопль обезумевшего от горя дикого зверя, сдирающего с себя кожу до самого мяса. Глаза горят от едкого дыма, следы слёз выжигают клеймо на его щеках. Детский блеск уносят золотые ветра, теряют в небесах, отдают на попечение звёздам. Они заплатят.

Doomsday.

Насилие порождает еще больше насилия, но священники в вашей гребаной церкви настолько ослеплены верой, что нарушили одну из любимых заповедей Бога: «Не убий», и во имя чего? Рая, которого никогда не достичь? Как ты смеешь читать мне лекции о морали?! Ваш род принёс неисчислимые страдания бесчисленным невинным людям! Мир не делится на чёрное и белое, Аякс. « Скажи мне, охотник, что же в этом ведьмаке тебя так зацепило? » Как... Как ты меня назвал? Тарталья замер, его дыхание перехватило, когда поток противоречивых эмоций хлынул наружу. Имя, используемое только самыми близкими ему людьми, вызвало вихрь давно похороненных воспоминаний — мгновения искреннего смеха, шёпот признаний в темноте, нежные объятия, которыми он обменивался в мимолётные минуты передышки. Но этого не могло быть... Альбедо не мог знать его истинную личность. Или мог? Сомнение коварно закралось в сердце Чайлда, подрывая убежденность, которая так долго им руководила. Страх стать одним из одержимых монстров, которых он поклялся уничтожить. Mama, I'm chasing a ghost. Do I look like him? Как только Тоне стало лучше, Рэйн был взят под стражу. Его увели, как мусор, которым он и является. Святому никогда не будет достаточно добрых дел, не когда душа расколота на части, разбита вдребезги, сломана до такой степени, что не подлежит искуплению. От неё осталось одно название, потому что она была давно похоронена в проклятую землю. Но семена, посаженные змеем-искусителем успели пустить корни, заставить сомневаться в своей цели, в желании добиться жизни без тех, кто стоял на ступень выше, был аномалией, которая не смогла найти себе места, и не осталось ничего, кроме как адаптироваться к устоявшему порядку.

Oh, it's you.

Его пробирает дрожь до самых костей, грязная тряпка забирает голос, он отказался раскаиваться. Никто никогда не заставит его преклонить голову, встать на колени и просить прощения у того, кого в помине не существует. Слепые фанатики, навязывающие свои взгляды с ранних лет. Альбедо гордо вздирает подбородок, без остановки дёргаясь, не оставляя попыток освободиться, вернуть отобранные крылья и раскрасить картину алым, покончить с лишившейся здравого рассудка сектой раз и навсегда. Огонь близок, обжигает босые ступы, цепляясь выше, неумолимо отбирая жизнь. Взгляд ведьмака цепляется за рыжее пятно в толпе, находящееся в ближних рядах, на почётном месте одного из служителей ордена. Конечно, кого так старательно расхваливать, как не его? Это то, чего ты хочешь? Он сдирает плечом повязку, его тело в агонии, и он ненавидит каждую секунду, потраченную впустую, когда можно было превратить лицо ублюдка в кровавую кашу. Каждое запретное чувство, которое удерживало от полного уничтожения заблудшей души, зеркального отражения. Я проклинаю тебя, Аякс. Ты никогда не найдёшь покоя, не после греха, который взял на свою душу. Предательство. Ненависть во взгляде отличается от всего, что когда-либо знал охотник. Мы сосчитаем венки на столбах. Мы говорим: до свидания, встретимся во снах.