О бывших

***

Предвкушение от предстоящего романтического ужина крутит Чану живот с самого утра. Он не знает, какими кулинарными изысками его собрался удивлять Сынмин, но тот обещал что-то стоящее и вкусное. Чан не умаляет его кулинарных способностей, но если говорить честно, то ждёт он скорее не самого ужина, а того, что за ним последует. Со свиданиями у них как-то с самого начала не задалось. Чан машет головой, чтобы прогнать непрошеные воспоминания, и надеется, что сегодняшний вечер будет наградой за все их лишения в прошлом. Выйдя с работы, Чан отписывается Сынмину и садится в машину. Лишь бы по пути не возникли пробки и никто из сотрудников не додумался нарушить его приказ: «Не беспокоить до двенадцати часов завтрашнего дня», иначе голов не сносить никому в радиусе двух километров. Звонок нагоняет его посреди пути. Чан раздражённо скрипит зубами, в красках представляя, как со вкусом наорёт на того убогого, кто посмел ему набрать, но на экране высвечивается имя Сынмина, и раздражение уходит так же быстро, как и появилось. Он смахивает зелёную кнопку и прикладывает телефон к уху, ожидая услышать полюбившиеся ему тягуче-низкие нотки. Вот только в голосе у Сынмина злость, то самое раздражение, которым ещё недавно был охвачен сам Чан, и капля растерянности. — Какого хрена под твоей дверью забыл твой бывший?! — опустив приветствие, рычит Сынмин. Обескураженный напором и сутью вопроса Чан обмирает, пропуская нужный ему поворот. Чертыхнувшись, он зажимает телефон между ухом и плечом и крепко цепляется за руль. — Который? — не став тратить время на извинения и пустые фразы, которые делу явно не помогут и, скорее всего, лишь сильнее разозлят Сынмина, уточняет Чан. Надежда на безоблачный романтический вечер тает полоской розового заката на горизонте. Лучше бы позвонили сотрудники. — Я без понятия! Тот, у кого есть ребёнок. — Ребёнок? — вновь чертыхается Чан, но вовремя сворачивает, правда, в процессе чуть не путает педали местами, из-за чего машина дёргается в сторону. — У меня нет бывших с детьми. — Значит, теперь есть! — рявкает Сынмин, замолкает, делает глубокий вдох и говорит в сторону от динамика: — Эй, увечный, как твоё имя? — среди потрескивающей от связи тишины раздаётся чей-то голос, но он звучит настолько приглушённо, что не разобрать ни сказанного, ни его владельца. — Его зовут Хан Джисон. Сказал, что вы встречались в университете. Ты там весь универ перетрахал?! — Хан Джисон?! — опустив последнюю ремарку (сильно его смутившую), громко переспрашивает Чан. — В последний раз, когда мы виделись, у него точно не было детей, да и иметь он их не может. И не только потому, что гей. — Ну теперь есть! Сам родил, нашёл или украл. Я не знаю! — сдержанно восклицает Сынмин, и Чан как наяву видит, как тот всплёскивает своими длинными руками. Они знакомы не так долго, но Чан, чья профессия связана с высоким уровнем наблюдательности, уже выучил его повадки, поведение и жесты наизусть. — Девочка. Три месяца. И я её едва успокоил. Будь добр, приезжай скорее. Я сейчас скину тебе список того, что нужно купить. — Для ужина? — тупо переспрашивает Чан, останавливаясь на светофоре. Что-то он не уверен, что, раз сама ходячая катастрофа по имени Хан Джисон заявилась к нему домой, они смогут добраться до ужина. — Для ребёнка! У тебя здесь ни еды, ни пелёнок, ни сменной одежды, ни памперсов. Прикажешь её пеленать в скатерть для стола, а кормить свежеприготовленным сашими?! — издевательски тянет Сынмин. — Понял. Кидай, я заеду в супермаркет рядом с нами, — послушно отвечает Чан, делая правильный вывод, что лучше не накалять и без того высокий уровень напряжения. На ближайшем светофоре Чан с чувством хлопает руками по рулю и откидывает голову назад. Блядь, ну надо же было так наследить в молодости, а потом в порыве верности ностальгическим мотивам не переехать со старой квартиры и остаться там жить. Сынмин имеет полное право на него злиться. И, если честно, Чан сильно удивлён, что тот с ним до сих пор общается и они даже пытаются построить что-то вроде отношений, что получается совсем скверно. Особенно когда у тебя толпа бывших, которая внезапно решила о себе напомнить в те самые четыре месяца, когда ты встретил мужчину своей мечты. То, что Сынмин тот, кто ему нужен, он понял с первого взгляда, как увидел на тот момент незнакомого ему доктора, холодно отчитывающего их потерпевшего за отказ использовать костыль. — Лучше сейчас с костылём, чем потом без ноги! Кажется, именно эта фраза произвела впечатление на прожжённого жизнью коллектора, ставшего жертвой бандитского нападения. Чан пришёл его допросить и в итоге допрос переложил на сотрудников, а сам остался в коридоре с доктором, чтобы расспросить о состоянии потерпевшего. Как только официальная часть была закончена, Чан с нескрываемым любопытством в глазах поинтересовался: — Он правда может лишиться ноги? — Нет, конечно, — озорно улыбнулся представившийся в начале разговора Ким Сынмином доктор. — Но ему это знать не обязательно. Тем более, если вдруг опять нападут, сможет хотя бы парочку треснуть костылём. Чан влюбился мгновенно. Ошеломляюще быстро. До прытко бьющегося сердца и слабости в коленях. Влюбился в озорную улыбку, в коварство в раскосых глазах, в высокую стать и широкие плечи, в умение достойно себя преподнести, в таящуюся в движениях невидимую силу, в таинственную утончённость и способность понимать без слов. Потому что когда Чан попросил номер телефона, то Сынмин не спросил, зачем, а, смерив его оценивающим взглядом, просто написал нужную череду цифр на стикере и вложил в его руку. Чан, уверовавший в свою непригодность к длительным отношениям, коими была насыщена его бурная молодость, сейчас достаточно чётко понимал, что вот эти — будут последними и до конца жизни. Если, конечно, предыдущие его отношения не заруинят ему всю любовь и мечты на совместное счастливое будущее с Ким Сынмином.

***

Первым лучиком в череде этого разрушительного солнечного облучения стал Ли Феликс. Чан не видел его достаточно долго, но узнал мгновенно, когда тот запрыгнул в его машину и попросил быстро уехать с парковки. Чан с Сынмином тогда только приехали, чтобы провести приятный вечер в обществе друг друга и вкусной еды в ресторане на верхних этажах торгового центра. Это было их первое свидание, и Чан волновался, как в первый раз, в то время как Сынмин проявлял чудеса выдержки и спокойствия. Потом эта черта будет казаться Чану очень сексуальной. Они были готовы выйти из машины, как задняя дверь распахнулась и на сиденье влетел перепуганный Феликс, стукнул Чана по плечу и заорал что есть мочи: «Гони!». Неподдельного страха в басовитом голосе Чану вполне хватило, чтобы без выяснения причин завести машину, надавить на газ и скрыться в потоке машин — сбросить хвост в виде ярко-салатового автомобиля, будто сошедшего с гоночной трассы. — Какого чёрта, Феликс?! — позволил себе воскликнуть Чан, когда салатовое безобразие исчезло из поля зрения, а скорость была сброшена до средней. — Прости, хён, — зарокотал тот с искренним извинением в голосе. — Просто этот придурок мне прохода не даёт. Вечно таскается и подкатывает. И здесь поймал! Я думал сбежать с парковки на лифте, но потом увидел твою машину — я до сих пор помню номера, — тебя на водительском и решил, что ты мой шанс сбежать быстрее! Извини, если я тебе сорвал что-то. Вот уж точно. Сорвал. Чан бросил быстрый взгляд на Сынмина, отметив его напряжённую позу и неестественно равнодушное лицо, и почти заплакал внутри себя. Сложно будет объяснить, что случилось. — Я Ли Феликс, кстати, — протянул Феликс руку Сынмину и ярко улыбнулся. — Бывший Чана. Если до этого Чан ещё думал наплести что-то про брата, то взметнувшиеся вверх брови Сынмина дали ему понять: из этой ямы ему не выбраться, не сломав рук и не присыпав себя землёй. Сынмин аккуратно пожал протянутую ладонь, подчёркнуто вежливо представился и отвернулся к окну. Феликса они высадили в пяти кварталах от торгового центра. Тот пылко поблагодарил Чана, послал ему воздушный поцелуй и был таков. С его уходом в салоне возникла неудобно громкая тишина. Чану безумно хотелось коснуться ладонью бедра Сынмина, чтобы извиниться, успокоить, сделать хоть что-то, чтобы тот не выглядел так, словно проглотил палку. Свидание уже было не вернуть, бронь на столик отменилась. Да и в принципе весь романтический трепетный флёр был уничтожен хлопком двери, когда в машину влетел Феликс. Чан был уверен, что его сейчас пошлют — настолько воинственно выглядело лицо Сынмина, когда тот к нему обернулся. — Получается, — начал он и замолчал, давя на Чана этим молчанием похлеще, чем они давят в допросных на подозреваемых. Тряхнув головой, Сынмин улыбнулся, наклонив голову, и продолжил: — Получается, ты должен мне ещё одно свидание. Такого облегчения Чан не чувствовал даже на приёме у венеролога, когда после бурной ночки в одном клубе вдруг испугался за здоровье и помчался сдавать все анализы разом. Он оказался чист, и в момент, когда врач ему об этом сказал, чуть не вознёсся на небеса. Сейчас же он на эти небеса таки вознёсся. Застенчиво улыбнулся Сынмину, извиняясь разом и за порушенное свидание, и за безотказность в отношении бывшего. Сынмин не задавал лишних вопросов, и Чан был ему благодарен.

***

Затем случился Ян Чонин, по совместительству работающий одним из детективов полицейского участка, начальником которого являлся Чан. Тот вечер они решили провести у Сынмина дома. Сынмин предложил посмотреть фильм, который они бросили на, кажется, десятой минуте, потому что невыносимо было сидеть рядом и не касаться друг друга ладонями. А потом искра, один поцелуй, второй, и вот уже Сынмин выгибался в его руках, запрокидывал голову. Чан покрывал его шею жаркими поцелуями. А потом всё было как в тумане до звонка грёбаного Ян Чонина, который настиг их на одновременно самом трепетном и жарком моменте — разгорячённый вкусной прелюдией Чан как раз подступался поцелуями к пока что спрятанному в боксерах члену Сынмина. Чонин звонил долго и упорно. Сынмин в итоге не выдержал, подтянулся на кровати до тумбочки, схватил телефон и заставил ответить. Звонок был не голосовым. Чан выскочил из комнаты — весь взбудораженный, злой как чёрт, и желающий проломить череп одному конкретному детективу, попёршемуся без его ведома в дом жертвы. — Хён, хён, глянь! Я нашёл в полу шкатулку, тут фотографии, — Чонину же было абсолютно похер, что Чан на него чуть ли не матом орал. Он тряс камерой, показывая найденные улики. — Я думаю, этого будет достаточно для того, чтобы засадить этого мудака до конца жизни. Тут вообще много такой мерзости. У него фетиш, что ли, на родинки? Хён, твоя на заднице в виде морды волка ему бы точно понравилась! — и громко расхохотался, довольный своей шуткой. От всей души наорав на Чонина и вынудив того убраться из дома, Чан сбросил звонок и мысленно застонал, обещая себе в следующий раз поставить на телефоне режим полёта. — Откуда твой сотрудник знает про родинку в виде волка на твоей заднице? — мягко поинтересовались сзади. У Чана в голове пролетели сотни вариантов от «читал моё личное дело» до «пьяные танцы на долбаных корпоративах», но под прямым бесхитростным взглядом было сложно врать. Поэтому он сказал правду, обречённо вздохнув и опустив плечи. — Мы с ним пару раз переспали. — Ну конечно, — пропел Сынмин настолько равнодушным голосом, насколько мог. Он стоял в расстёгнутой белой рубашке, из-под пол которой торчали его чертовски привлекательные длинные ноги, и был весь такой притягательно изящный, манкий, сотканный из греха. Но Чану уже было стыдно к нему прикасаться и продолжать прерванное. — Если тебя успокоит, то мы спали до того, как стали вместе работать. — Меня успокоит бутылка вина и фильм, который мы не досмотрели. Чан не стал настаивать. В тот вечер они вместе заснули на диване.

***

Третьим в череде этого безумия стал Минхо со своими котами. После свидания в кинотеатре Чан планировал, что Сынмин останется у него на ночь. Они открыли бутылку вина, неторопливо болтали, искушая друг друга игривыми улыбками, кокетливыми взглядами и откровенным флиртом на грани фола. Чану нравилось, как Сынмин искусно балансировал между интеллигентностью и грязным красноречием, заставляющим уши пылать. Они дошли до кровати и даже легли на неё. Сынмин уселся на его бёдра и стал медленно расстёгивать рубашку, ухмыляясь всякий раз, когда Чан неконтролируемо громко сглатывал. Сразу после того, как последняя пуговица покинула петлю, в квартире раздалась оглушающая трель дверного звонка. Сынмин моментально слетел с его бедёр, а Чан, злой и взмыленный, пошёл открывать дверь, чтобы выместить всю агрессию от прерванного удовольствия на пришедшего. За дверью стоял Ли Минхо с тремя кошачьими переносками, две из которых он сразу вручил растерянному Чану и без приглашения протопал внутрь. В ноздри забился запах дыма. — В доме произошёл пожар. Мою квартиру тоже подпалило. Мы с неделю поживём у тебя, — коротко отрапортовал Минхо обалдевшему Чану. Он никогда не спрашивал разрешения, просто ставил перед фактом. — Надеюсь, ты не выкинул лежанку Дуни. Он скучал по ней. Вино?! Оно-то мне и нужно! Отвратный вечерок. Чан был с ним полностью согласен — вечерок отвратный. Переноски со спящими внутри котами нашли своё место на диване, а из спальни вышел застёгнутый на все пуговицы Сынмин. Сердце сладко заныло, губы защипало от неслучившихся поцелуев. — О, привет, — заметив Сынмина, помахал ему Минхо, наливая в бокал вино. — Я Ли Минхо — его бывший, — он указал на растерянно застывшего посреди гостиной Чана. — Но у нас с ним ничего нет уже больше восьми лет, не переживай. Мы скорее друзья. — Да, Чан очень дружелюбный, — глухо произнёс Сынмин, и Чана ошпарило виной и сожалением. — Я пойду. Чан очень хотел бы, чтобы Сынмин не уходил. Но и продолжить они не могли, потому что Минхо разместился с бокалом вина на диване и покидать это место явно не планировал. — Сынмин, я… — смущённо пробормотал Чан, почёсывая затылок. Его изводило бессилие. Он стоял и смотрел, как Сынмин сначала обулся, затем накинул своё бежевое пальто, обмотал вокруг шеи шарф и взялся за ручку двери, и ничего не мог поделать. Не мог остановить этого мужчину, не мог выгнать Минхо и котов. — Всё нормально, — улыбнулся ему Сынмин. Разочарование в его глазах больно резануло по сердцу. — Напиши, как будешь свободен.

***

Чан оказался свободен через две недели. Сынмин предложил сходить в художественную галерею на выставку. Чану бы ещё тогда, сразу, как только заметил название галереи, отменить эту встречу, или перенести, или ещё что-нибудь сделать, но он посчитал, что они и так в последнее время почти не виделись: огромное количество работы, несовпадающие графики, Минхо, съехавший только два дня назад. А Чан сильно скучал по присутствию Сынмина рядом. Ему поцелуев не надо — просто постоять бы рядом, подержать за руку, поговорить об ерунде, напитаться его улыбками. Хёнджин нашёл их через полчаса после начала мероприятия. Подлетел так же испуганно, как когда-то влетел в их машину Феликс, оттеснил Сынмина в сторону и обхватил Чана за талию, прижав к себе. — Чан, как хорошо, что ты здесь! Будь хорошим бывшим, подыграй мне! — жалостливо заломив брови, протараторил Хёнджин и тут же опустил голову Чану на плечо, прижавшись всем телом. — Мне нужно вызвать ревность у одного твердолобого придурка! Отмерев от первоначального шока, Чан скользнул взглядом по не менее шокированному Сынмину, который пытался сохранить самообладание, но даже его легендарная выдержка давала трещины: нерв на скуле дёргался, уголки губ подрагивали, пальцы крепко сжали ножку бокала. — Хёнджин, я не один! — прошипел Чан и попытался отцепить цепкие ручонки Хёнджина от себя. Тот лишь прижался ближе. — Да я сейчас уйду! Чмокни пару раз в щёку, по жопе хлопни, и ладушки. Думаю, этого хватит! — Давайте это сделаю я, — вдруг произнёс Сынмин. Хёнджин заинтересованно обернулся, а Чан застыл на месте, врастая каменным идолом в пол. Сынмин недвусмысленно близко прижался к Хёнджину, тем самым зажав его между их телами, наклонился к его лицу, чтобы оставить пару мокрых поцелуев, глядя Чану прямо в глаза. Дыхание сбилось, горло перехватило незнакомым горячим ощущением. Сынмин меж тем, смачно ударив взвизгнувшего Хёнджина по заднице, оставил там свою ладонь и с силой сжал ягодицу. Всё ещё. Глядя. Чану. В. Глаза. Чан не запомнил, как Хёнджин выскользнул между ними, горячо поблагодарив обоих за содействие, но зато остро помнил свои ощущения и обнажившуюся до предела чувствительность. Сынмин же просто встал рядом с ним как ни в чём не бывало и продолжил разглядывать пятно краски на огромном полотне, пока Чана трясло, как несчастный флаг при урагане. Если можно было влюбиться сильнее в мужчину рядом с ним, то Чан влюбился. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда.

***

Пятым стал Чанбин. И конкретно эту связь Чан бы предпочёл не вспоминать. Он бы и предыдущие предпочёл не вспоминать тоже, но уж как получилось. Чан только-только подарил Сынмину ключи от своей квартиры, тем самым показывая свой уровень доверия и желание продолжить эти отношения. Они сидели за столом, ели заказанную из ресторана еду, сплетничали про работу, ноги Сынмина лежали на коленях Чана, упираясь пятками в пах, а сам он выглядел до безобразия хорошо и правильно в этой квартире, будто жил в ней всегда. Всё разрушил звонок в дверь. — Я бы удивился, если бы никто не пришёл, — ухмыльнулся Сынмин, когда Чан с извиняющейся улыбкой обхватил его лодыжки ладонью, чтобы аккуратно с себя снять. За дверью оказался Со Чанбин с огнестрельным ранением в бок. — Это тоже твой бывший? — сдержанно поинтересовался Сынмин, чьи руки уже были по локоть в крови. Чанбину очень повезло, что у его бывшего в квартире оказался доктор, который смог оказать ему необходимую медицинскую помощь. — Да, — прохрипел Чан. Ему ещё никогда не было так стыдно за свою влюбчивость. С Чанбином их связывали один университет и лёгкая интрижка на выпускном курсе, закончившаяся обоюдным желанием расстаться. Потом Чанбин устроился в другой участок копом и, насколько Чан был осведомлён, часто работал под прикрытием. — Прекрасно, — выдавил Сынмин, обтирая живот едва дышащего Чанбина от крови. — Ему надо в больницу. Я сделал всё, что мог, но дальше без нормальной помощи он не выкарабкается. — Чан! Мне… я… Мне! — грузно дышал Чанбин, испуганно дёрнувшись на словах о больнице. — Ему нельзя в больницу, — хмуро ответил Чан. — Потому что… — Сынмин вопросительно глянул на него в ожидании продолжения. — Потому что он в розыске, — выдохнул сморщившийся Чан и тяжело вздохнул, заметив, как удивлённо взметнулись чужие брови. — Я не хотел бы погружать тебя в это дело. Там много грязи. — Как видишь, я уже почти по уши здесь, — Сынмин показал свои испачканные кровью руки. Его бежевая футболка была сплошь в кровавых пятнах. — Но я не настаиваю. Хотелось бы спокойно спать по ночам. Чану бы тоже хотелось, но при его работе это было почти невозможно. Все те разы за последние года три, когда он хорошо спал, высыпался и чувствовал себя бодрым наутро, были связаны с Сынмином. Как человеку, который привык надеяться только на себя и не ждать помощи извне, ему было сложно доверять даже самым близким людям. Но меж тем только засыпая рядом с Сынмином, Чан мог настолько сильно отпустить себя и мысли из головы, что забывался спокойным сном моментально. Сынмин ушёл, переодевшись в одежду Чана. — Тебя потянуло на интеллигентных? — насмешливо прохрипел с дивана Чанбин, как только закрылась входная дверь. Чан хмыкнул. Знал бы Чанбин, насколько грязные слова могут вылетать из этого интеллигентного рта и насколько развязным может быть этот воспитанный на первый взгляд человек, то никогда бы не задал этот вопрос. А уж как сочно Сынмин матерился… Чан заводился лишь от одного неаккуратно брошенного «блядь». Чанбин ушёл через несколько дней, горячо отблагодарив за убежище.

***

И вот сейчас, когда Чан был уверен, что вереница его бывших закончилась, появился Хан Джисон. Парень, с которым он провстречался весь второй курс, пока тот не отчислился ввиду смены жизненных ориентиров — он хотел писать музыку, а не защищать людей от преступников. В последний раз они виделись лет пять назад во время одного из дел, связанного с крупной кражей в лейбле, где работал Джисон. Нагруженный пакетами Чан поднимается на свой этаж и стучит в дверь. Сынмин открывает через пару минут, и по его бесстрастному лицу не понять эмоций. Чан украдкой целует его в затылок, чтобы хоть как-то извиниться. Дома вкусно пахнет едой — желудок отзывается на аромат голодным урчанием. В гостиной на диване действительно сидит Хан Джисон — сильно повзрослевший за пять лет, нарастивший на свои тощие кости мышечную массу, с небритой щетиной, сильно подавленный и с пустотой в глазах. — Малышку уложил пока на твоей постели, — оповещает Сынмин, забирая из рук Чана пакеты. — Спасибо, что купил. — Спасибо, что… — Чан осекается, не сообразив, как продолжить, но Сынмину этого и не требуется. Он только кивает и уходит в комнату разбирать покупки, оставляя их одних. Джисон отмирает после крепких объятий и рассказывает свою историю, где его лучшая подруга покончила жизнь самоубийством, потому что отец малышки не захотел брать на себя отцовские обязательства и создавать семью. Повесилась в собственной квартире, оставив под дверью квартиры Джисона колыбельку со спящей внутри дочкой. — Я не знаю… подумал сразу о тебе почему-то… хотя мы и не виделись сто лет, — отстранённо бормочет Джисон. Его лицо будто застыло в одном положении, двигаются только губы. — Но у меня нет друзей, кроме… — он всхлипывает, в уголке левого глаза собирается слеза. — И она меня покинула… я не знаю, хён. Не знаю, как дальше… и что мне делать с малышкой? Я же не умею обращаться с детьми! Родственников у неё нет, но, получается, её сразу заберут в детский дом?! Это ужасно! Она не заслуживает этого! Чан не прерывает его, давая высказаться, и смотрит всё это время поверх его головы — там, напротив, подпирает плечом косяк Сынмин и тоже внимательно слушает. Иногда Чану хочется не быть таким хорошим другом, готовый помочь в любую секунду своего времени. Иногда ему хочется послать всех нахер и наслаждаться своей жизнью. Иногда ему хочется, чтобы про него забыли все, кроме Сынмина, сейчас с тоской на него взирающего. — Мы что-нибудь придумаем, — шепчет Чан, прижимая к себе заревевшего Джисона. Он гладит его по голове, пока в своей нет ни единой мысли, как разрешить ситуацию. Джисона они укладывают в гостевой комнате. Сынмин ещё раз проверяет девочку в комнате Чана, затем шёпотом рассказывает тому об элементарном уходе и питании. Они заходят на кухню, где красиво сервированный стол больно режет глаза и напоминает о неудавшемся свидании. — Я пойду, — выдыхает Сынмин и быстро идёт в прихожую. Его шаг пружинит, плечи ходят ходуном. Испытывая огромную вину перед ним, Чан ловит его у дверей. — Извини. Правда, извини. Я… — Не извиняйся за то, что у тебя доброе сердце, и все твои… — Сынмин запинается, — все твои друзья идут к тебе за помощью. Значит, ты надежён, они тебе доверяют и нуждаются в тебе. — А ты? — выдыхает Чан. В сердце будто воткнули стрелу и стали медленно прокручивать. — А я… — Сынмин моргает, словно не ожидал этого вопроса, горько усмехается и поднимает глаза к потолку — в их в уголках блестят слёзы. — Знаешь, наверное, нам лучше прекратить всё сейчас, пока всё не зашло слишком далеко. У тебя так много бывших… — Я был влюбчивым! — зачем-то запальчиво поясняет Чан, прекрасно понимая, что оправдание так себе. Он чувствует себя не мужчиной, которому скоро должно стукнуть тридцать восемь, а робким подростком, которого отчитывает учитель. — Ага, — растерянно реагирует Сынмин. — И ты им всем помогаешь. Молодец. Это похвально. Сохранить хорошие отношения со всеми бывшими — это заслуживает уважения. Ты замечательный человек. Но… — Сынмин глубоко вздыхает, поднимая на него взгляд. У Чана внутри происходит землетрясение. — Но я тут понял, что не хочу однажды тоже оказаться на твоём пороге как бывший, который нуждается в помощи. — Ты меня бросаешь? — проглотив острое лезвие в горле, сипит Чан. Сынмин отвечает не сразу. — Пока что я ухожу, потому что для меня здесь нет спального места. Но, — новое «но», заставляющее внутренности поджаться в ожидании вердикта. — Не знаю, Чан. В твоей жизни происходит так много всего. Не уверен, что я тебе нужен. Чан хочет крикнуть, что очень нужен. Что без него Чан не сможет дальше жить. Что Сынмин — его воздух, без которого он задохнётся и умрёт, распластавшись на сером асфальте бесформенной лужей. Но он молчит: нельзя кричать, потому что малышка спит, да и… Чан вдруг думает о том, что это не Сынмин ему не нужен, а он такой — сердобольный и всеотдающий себя другим — не нужен Сынмину. Что Сынмин заслуживает лучшего. Что Чан не может обещать спокойной жизни. Что Чан может только глубоко и сильно любить, но его всегда будут окружать те, кто нуждается в его помощи. У Чана профессия такая — помогать людям. У Сынмина, кстати, тоже, но эта философия не распространяется на его личную жизнь. Сынмин уходит, на прощание одарив его поддерживающей улыбкой. Вместе с хлопком двери Чан чувствует, как на его шее затягивается удавка — все его мечты о счастливом совместном будущем разбиваются о чёрствую реальность.

***

Чан, сколько себя помнит, всегда был тем, кто работал на благо других. Он ненавидел конфликты, дрязги, ссоры, недомолвки, всегда был искренен в общении с близким кругом, чем сильно подкупал их доверие, и действительно был влюбчивым — оттуда и такое количество бывших за его недолгую жизнь. А ещё Чан не любил принимать. Не любил принимать помощь, заботу, поддержку, ласку — это всё он готов был дать сам и рычал, когда ему пытались отплатить тем же. Большинство его отношений распались именно по причине его неумения получать. Хороший слушатель, хороший друг, хороший секс, но нигде нет ни слова о любви. Даже Хёнджин, пропитанный любовью так сильно, словно его в детстве уронили в котёл с приворотным зельем, в конце их отношений признался, что спутал любовь с восхищением. Сейчас, спустя много лет, Чан признаёт, что всегда смотрел на своих партнёров немного свысока, сразу ставя себя в ту позицию, где он старший, который должен обеспечить совместное будущее любой ценой, а следовательно, и вкладываться он должен больше. Он душил своей заботой, душил своим всепониманием и всепрощением, он умел слушать, но никогда не раскрывал того, что творилось у него на душе. Его отношения всегда были немного односторонними. Минхо в день, когда они расстались, назвал Чана «благотворительным магазином». — Потому что ты позволяешь только брать, но никогда не берёшь ничего взамен. Оказывается, людям такое не нравится. Оказывается, они хотят быть на равных. И вот в его жизни появляется Сынмин, с которым Чан прекращает быть благотворительным магазином. Причём он сам не понимает, как это происходит. Как Сынмину удалось за недолгое время так глубоко проникнуть под кожу, оплести лианами его сердце, навести порядок в голове и научить говорить. Словами. Через рот. Чан никогда и никому не жаловался на работу, даже Чонину, который вроде как в курсе творящегося пиздеца и как никто понимает все возникающие проблемы и трудности. Но делиться своими переживаниями для Чана — табу, которое почему-то нарушилось с приходом Сынмина в его жизнь. Их участок вёл сразу три крупных и сложных дела, связанных с политическими мотивами. Чан лез из кожи, чтобы угодить всем сторонам и по пути не растерять сотрудников, которых жернова политических игр могли перемолоть за секунды. Он даже хотел отменить вечернюю встречу с Сынмином, но, посчитав, что они и так мало виделись в последнее время, не стал этого делать. Сначала была неторопливая прогулка по набережной, а затем они сели за самый крайний угловой столик на летней террасе и заказали вкусной еды. Сынмин не задавал вопросов, по крайней мере, вслух, но зато в его глазах плескалось что-то похожее на глубокое беспокойство, которое он не понимал, как выразить. Чан к тому моменту уже знал, как тот сдерживает себя в выражении эмоций. Полилось само. Дрогнуло от ласковой улыбки. Сдалось под лучом пристального взгляда. Вышло из берегов мощной волной. Чан говорил так долго, что устал рот, высох язык, заскребло в горле. Зато ему впервые за долгое время стало легко: ушло напряжение, опустело в голове, свободнее задышалось. Сынмин никогда ни о чем не просил, не требовал, не заикался о взаимном обмене и делился своими переживаниями в равной степени с Чаном, углубляя их отношения созданием сильной эмоциональной связи, которая стала сокровенней, чем интимная. Впервые за всё время Чан в полной мере осознал, что такое, когда тебя любят. Они ещё ни разу не признались друг другу, не произнесли громких слов, но любовь ощущалась во всём. В пожелании доброго дня, в напоминаниях о делах, которые мог забыть, в присутствии рядом в сложные моменты, в их игривых перебранках, в неторопливых прогулках вечером, в поддержке интересов, в помощи по дому, в готовке еды, даже в профессиональном консультировании, к которому Чан часто прибегал, заполучив себе в личное пользование человека с медицинским образованием. Теперь он всего этого лишается. Из-за своего безгранично доброго сердца и желания быть нужным. Ситуацию с Джисоном получается разрешить спустя почти месяц — не без помощи Минхо, сестра которого, будучи бездетной, давно думала о том, чтобы взять ребёнка из приюта. Потеряв родную мать, малышка обрела новую, бонусом к которой шёл заботливый во всех отношениях дядя, ну и плюсом сверху — Джисон, решивший, что будет помогать если не в воспитательном ключе, то хотя бы деньгами. — Хён, ты в курсе, сколько стоят памперсы, смеси и одежда для мелких? Это же обдираловка! — динамик поставленного на громкую связь телефона разрывается возмущённым криком Джисона, пока Чан с затаившейся на губах улыбкой листает галерею своего телефона, где среди бессчётного количества снимков дел, документов, улик и прочего мелькают его совместные фото с Сынмином. Они чаще фотографировались на телефон Сынмина, поэтому у Чана были только какие-то крохи их прошлого. А написать и попросить скинуть ещё фото Чан посчитал некрасивым поступком. Почти сразу после их последнего разговора Сынмин уехал то ли на обучение, то ли на какую-то стажировку в Японию. Чан знал о ней и раньше, но тогда их отношения не были в подвешенном состоянии, а общение в мессенджере не состояло из банальных фраз типа «Доброе утро», «Как дела?», «Спокойной ночи». Когда Сынмин возвращается, Чан почти набирается смелости написать и попросить встретиться, но рука каждый раз дрожит, слова сбиваются в кучи, и он откладывает телефон. Зачем он навязывается? Очевидно же, что он Сынмину не нужен. Может, нашёл там себе кого-нибудь в Японии — молодого, горячего и не обременённого веером бывших. Предположение отзывается тупой болью в груди, а на следующий день Чан срывает гнев на сотрудниках. Он этим не гордится, но контролировать себя не в силах. Дохуя умный Чонин заглядывает вечером к нему в кабинет. — Хён, сделай уже что-нибудь со своими недотрахом! Невозможно же! — Чонин, ещё слово — и пойдешь улицы патрулировать! — Да лучше улицы патрулировать, чем с тобой в одном участке сидеть. Как Чонин и просил, Чан отправляет его патрулировать улицы, а сам снова втыкает в телефон с открытым диалогом, ничего не пишет и идёт домой.

***

Сынмин звонит ему сам. Посреди рабочего дня. Чан разгоняет собравшихся на оперативку сотрудников через минуту после того, как она началась, и быстро отвечает на звонок. Сердце тоскливо сжимается от звуков любимого голоса. Сынмин говорит тихо, почти шепчет, сбивчиво и немного испуганно. — Привет. К нам в отделение поступил твой… друг. Чанбин. При нём не было документов, и он пока в приёмном, без сознания. Ранений нет, сильно избит. Чан разом испытывает океан бушующих эмоций: разочарование, гнев, радость и благодарность. — Я сейчас приеду. — Хорошо, — отвечает Сынмин, и Чан как наяву видит кивок головы. — Сынмин! — спешно кричит он в динамик, боясь, что звонок сейчас сорвётся. — Да? — Спасибо, — выдыхает Чан. Сынмин не отвечает, но Чан отчего-то — по звуковым микроволнам, оборванному выдоху — чувствует, как тот улыбается. Вечером, когда дело с Чанбином оказывается решённым, Чан поджидает Сынмина у крыльца больницы. Они не встретились днём — Сынмин был на приёме, а сейчас Чан чувствовал острое желание отблагодарить. А ещё — увидеть. В груди что-то ныло громко и протяжно, требовало заполнить возникшую месяц назад пустоту. Сынмин замечает его первым и подходит сразу — Чан не успевает подготовиться, сориентироваться. Мысли покидают голову при одном лишь взгляде на точёное лицо — уставшее, но не потерявшее своей красоты. За месяц, что они не виделись, Сынмин будто бы осунулся. — Как Чанбин? — Уже лучше. — Я рад. Чан протягивает бумажный пакет. Там внутри картина из галереи Хёнджина. Сынмин положил на неё глаз в тот их поход, и Чан почему-то это запомнил. — Что это? — выгибает бровь Сынмин, аккуратно забирая пакет. — Благодарность за неравнодушие. Сынмин кивает, не решаясь распаковать подарок сразу. Молчание окутывает их шлейфом звуков улицы. Язык разбухает и не ворочается. Чан пялится во все глаза на стоящего перед ним мужчину, испытывая дичайшее желание прикоснуться, провести ладонью по скосу плеч, тронуть пальцем нос, почесать за ухом, чтобы Сынмин прижался щекой к ладони. Чан так… — Я соскучился, — выдыхает он, не замечая подставы от своего рта. Он об этом только думал, боясь произнести, но слова вылетели предательскими птицами. — Я тоже, — вдруг смущённо улыбается Сынмин, щуря кокетливо глаза, как умеет только он. Дальше им не нужно слов, они садятся в машину Чана и едут к нему домой. От присутствия Сынмина квартира будто бы расцветает, становится уютной, домашней, тёплой. — Хочешь чай? Или кофе? Или, может, вина? У тебя есть завтра смена? — тараторит Чан, отбрасывая в сторону пиджак и засучивая рукава рубашки. Его потряхивает от волнения. — Хочу тебя, — притянув за галстук, выдыхает Сынмин ему в губы. В глазах у него горячей лавой разлито аналогичное Чановому желание. — Только выключи телефон. — Провод дверного звонка перерезать? — услужливо спрашивает он, давя в горле стон. Сынмин — горячий и бесстыже красивый — стоит совсем рядом, топит его в жаре своего тела. — Если кто-то посмеет переступить порог твоего дома в ближайшие три часа, то я перережу ему горло. Поможешь мне скрыться? — в голосе Сынмина ни тени улыбки, только убийственная серьёзность. — Я скроюсь вместе с тобой, — сглатывая, кивает Чан и наконец прикасается к манящим губам целомудренным поцелуем. Сынмин превращает его в громкий, хлюпающий и пошлый, лихорадочно оглаживая Чана по бокам, животу, спине и останавливаясь на ягодицах. Поутру, включив телефон, Чан увидит пару пропущенных видеозвонков от Джисона и один от Хёнджина. Первый затем пишет в мессенджер гневную тираду, что Чан пропустил первое агуканье малышки, и отправляет десять фото. Второй интересуется судьбой картины и понравилась ли она его парню. Читающий через плечо Чана сообщения Сынмин с ломаной хрипотцой спрашивает: — У тебя есть парень? — Да. Ты, — невозмутимо отвечает Чан. — Но у меня нет картины… — Есть. Просто ты ещё её не распаковал. Распаковав подарок, Сынмин забирает из рук Чана телефон и записывает длинное голосовое сообщение Хёнджину, расхваливая его талант, а когда возвращает, то просит написать Джисону. — Зачем? — удивляется Чан. — Ему нужна твоя поддержка. Предложи прогуляться в парке вместе с малышкой, — буднично отвечает Сынмин, не стесняясь ходить голым по квартире. Чан так откровенно засматривается на привлекательные изгибы, что не сразу находится с ответом. — Тебя не смущает, что он… ну… мой бывший? — Кажется, мне придётся смириться с твоим гаремом, — хохочет Сынмин, игриво подмигивая. — А им — смириться со мной… и, если хочешь, — он неуверенно замирает, закусывая губу. — Я могу пойти вместе с вами. Может, Джисон и поднаторел в уходе за маленькими детьми, но ты точно нет. От расползшейся улыбки у Чана трескается лицо. Значит, ему не показалось, что Сынмин вернулся из Японии немного другим — словно что-то для себя решил окончательно. Чан не мог влюбиться сильнее, но влюбился, потерялся, растворился и одновременно с этим наполнился до конца и задышал полной грудью. — Хорошо, я напишу. А мы… ну… вместе? — кусает губы Чан, насупившись. Сынмин смотрит на него смешливо и с тёплой лучинкой в глазах. Упирает кулаки в обнажённые бока, наклоняет голову. Его ответ позволяет Чану вознестись выше небес. — Вместе.

***