Посещение

В палату Фриск даже не вошла – влетела стремительным шагом, резким движением бросила на тумбочку букет ромашек и, скрестив руки на груди, приземлилась на край койки. Просидела так, не двигаясь, как восковая статуя, несколько молчаливых секунд – кажется, даже не дышала. Такое в последнее время случалось все чаще и чаще. Выпускные экзамены из средней школы, потом ещё вступительные в художественное училище – время напряжённое, вот Фриск и была вся на нервах. Рано или поздно она, конечно, все равно перестанет играть в «морская фигура, на месте замри», и лучше раньше, чем позже. Чужие действия ее всегда «размораживали». Поэтому, не особо ожидая нормального ответа, Санс решил начать разговор: — при... «Я завалила! – сразу сообщила Фриск. Ее руки дрожали, но всё-таки жесты можно было разобрать, – Я все завалила! Я не сдам! не сдам! не сдам!» – и, шесть раз повторив жесты «нет» и «сдать», три раза как слова, три раза – как восклицательный знак, для усиления, она замолчала, показательно закрыв лицо руками, мол, все, разговор окончен. Такое тоже случалось все чаще и чаще. Оно и понятно: чем ближе экзамены, тем меньше ученик знает. Во всяком случае, по его собственному убеждению. — ну, Ириска, – Санс осторожно раздвинул ее руки, заглядывая в лицо. Осторожно, так, как касаются чего-то потенциально опасного, предмета, забытого в общественном транспорте, проверяя, нет ли в нем бомбы. [Всё-таки он всё ещё ее боится] [Это... объяснимо] [Но все равно больно] — давай для начала: что именно по-твоему ты завалила? – распутывать клубок паники лучше всего с логического разложения на составляющие. Эту его фразочку Фриск запомнила наизусть. [Лучше бы она так усердно учила тригонометрические таблицы да годы жизни классиков, все полезней для экзаменов, зашипел внутри какой-то сухой, чрезвычайно прагматичный голос] ...но отчего-то Фриск казалось, что запоминать слова и голос Санса было гораздо важнее. Будто в какой-то момент она перестанет их слышать. Но ведь этого не случится, так? ...так ведь? «Все! Все завалила!» – категорично заявила Фриск. Лицо ее, обычно совершенно не выразительное, было искажено страхом, в глазах практически стояли слезы. [жутко похоже на Папса, когда он поступал в курсанты Стражи] [годы идут, а они... не меняются] — ну, давай так, – Санс отстранился, уронив руки на одеяло, – начнем с того, что математику ты уже сдала. «На порог!» – уже не очень охотно возразила Фриск, дернув плечами. Три с половиной балла из десяти, то есть ровно семь задачек из двадцати – нет, не решила, а набирала по большей части по четверти балла за задачу, красиво оформляя «дано». Решила только простенькое квадратное уравнение в тестовой части, просто угадав ответ, да, неожиданно для самой себя, задачу по стереометрии – ей ведь объясняли на котах... получается, без Санса она бы даже порог пройти не смогла. Но всё-таки чудом порог был пройден, и напротив предмета «математика (баз.)» в аттестате Фриск появилось неуверенное, недовольное, натянутое «4» из десяти с пометкой «удовлетворительно» (добавили за поведение и творческие проекты, за уши притянутые к математике). Ровно столько, сколько нужно, чтобы считаться окончившей среднюю школу. [Позор] — на порог, но сдала же! – возразил Санс, и с этим неожиданно оптимистичным заявлением было уже как-то неприлично спорить. Фриск не могла не думать, что подвела его, напрочь забыв на экзамене обо всем, что он пытался ей объяснить долгими, долгими, долгими часами, раз за разом терпеливо убивая собственное время, которого и так было... [Не думай об этом] [Не думай] — так что уже не «все», знаешь ли, – парень подмигнул ей, но вышло дерганно и неестественно. Как кукла. Как... труп. Фриск была вынуждена кивнуть, соглашаясь с тем, что всё-таки завалено было как минимум не все. — так, давай дальше, – Санс начал загибать пальцы, – грамматика... Семь с половиной баллов. Собственными силами. Главный предмет для гордости. — художественная речь... Шесть ровно. Тоже самостоятельно, без помощи с подготовкой. Сняли, гады, за «неправильный» пример из «слишком современной» литературы. [Конечно, дело было не только в этом, но и в логических и фактических ошибках, да и в пунктуации, но Фриск это гордо игнорировала] — история и социальные науки... Пять и шесть с половиной баллов соответственно. И это с учётом дополнительных занятий с преподавателем лично! — естествознание... Ириска, ты даже его сдала! Самый нелюбимый предмет. Четыре балла из десяти, как и с математикой, Фриск еле-еле удержалась на грани, чудом набрав на порог. Тоже с помощью Санса, в частности по физике и химии. Математика и естествознание были... самыми отвратительными занятиями в жизни Фриск. Без посторонней помощи она стабильно получала два или три из десяти, если очень везло – четыре с половиной. [За контрольную по стереометрии у нее восьмерка] [Потому что ей долго, долго, долго и мучительно объясняли решение каждой задачи из домашней работы] [Каждой] Аттестат с позорными «удовлетворительно», на которые уже не было сил смотреть (хотя было два твердых «отлично» – по искусству и физкультуре), пока что лежал дома, на полке в маминой комнате, вместе с остальными семейными документами. [Вместе с разбухшей, как от воды, историей болезни Санса] [Отвратительная кипа справок] [Постоянно растущая и уже по объему похожая на роман] ...но скоро, если она всё-таки сдаст вступительные, эта дурацкая «удовлетворительная» бумажка переедет в художественное училище, где будет пылиться до самого выпуска Фриск. А если не сдаст – что тогда? Основные два варианта – либо идти в колледж на фотографа, либо повторно поступать через год. Ни тот, ни другой Фриск не удовлетворял. — ладно, школу ты окончила. что дальше? – Санс начал загибать пальцы «с нуля», отделяя экзамены для училища от школьных. [И дело было не в том, что у него буквально заканчивались пальцы] [Семь из десяти] [Как оценка для Фриск – много] [Как количество пальцев – мало] [Вот тебе и теория относительности] — портфолио твое они приняли... ...и, между прочим, довольно неплохо. Во время смотра портфолио одна из преподавательниц, женщина в удивительно острых очках, у которой на лице были написаны превосходство и строгость, даже оценила один из ее набросков как «интересный», что было высшей похвалой для абитуриента. [Это был набросок их семейного портрета] [Фриск некоторое время сомневалась, стоит ли вообще включать его в портфолио] — иллюстрация... Девять из десяти. Один из наивысших баллов среди поступающих. — потом, проект в монохроме... Десять из десяти. Ещё и с пометкой «очень хорошо!» в углу страницы. В результате эту ее работу повесили на холодильник как лучшую. — ...так что все ты сдашь. вернее, уже почти сдала. Фриск замотала головой, размашисто показав «нет». «Это другое! – она всхлипнула, – Там собеседование по истории искусства!» Все эти... мертвые люди, не просто мертвые, а умершие много-много лет назад, не имеющие к Фриск совершенно никакого отношения, сводили ее с ума. Основные признаки романского архитектурного стиля... история возникновения готики... первый пластический канон... хиазм... византийская иконопись... Фриск месяцами корпела над учебниками, пытаясь вызубрить, чем адорант отличается от ушебти, в чем разница между Питером Брейгелем Старшим и Младшим – и все равно чувствовала себя ужасно во время собеседования. Принимающий преподаватель языка жестов не знал, поэтому ответы пришлось писать на бумаге (телефоном, хотя на нем и была функция озвучания речи, ей, разумеется, пользоваться не дали) – и Фриск была готова поклясться, что разучилась писать. Странно, на самом деле. Обычно она уверена в себе, даже самоуверенна, в любой, даже в экстренной ситуации решения принимает быстро, отключая инстинкт самосохранения... [Словно в любой момент может начать сначала, а?] На собеседовании ей сразу задали вопрос по теме, которую она не знала – вернее, знала, но знала очень плохо, поэтому начала «сыпаться», неправильно употребила термин – и экзаменатор, очевидно желая ей помочь, попросил уточнить, после чего она окончательно растерялась, но наконец вспомнила нужный термин и выписала его определение. В общем и целом, паника – главный враг любого абитуриента. Сегодня Фриск могла убедиться в этом на собственном опыте. — слушай, про все другие экзамены ты также говорила, – Санс улыбался совершенно спокойно, будто имел стопроцентные доказательства, что за собеседование у Фриск твердое десять, а в списках поступающих напротив ее имени уже стоит галочка, – кроме того, будь добра, объясни, – он слегка притянул ее ладонь к себе и перевернул тыльной стороной вверх, обнажая разбитые костяшки, – откуда это? Ни выражение лица, ни тон голоса (насколько Фриск воспринимала интонации) не изменились, но девушка сразу почувствовала, как в помещении будто похолодало. Она дернула плечами, как бы говоря, что не знает, хотя прекрасно понимала, насколько плохо звучала эта ложь. — есть чем обработать-то? Фриск кивнула и, открыв сумочку, вытащила из нее антибактериальные салфетки, антисептик и пачку пластырей – «тревожный наборчик», который, по указанию мамы, вся семья была обязана носить с собой. — давай, рассказывай, откуда и как, – Санс опустил голову, занявшись ее рукой, и Фриск, понимая, что отвертеться от ответа не удастся, достала телефон – смотреть на ее руки Санс сейчас все равно не будет, так путь слушает механический голос синтезатора речи. И первым словом, которое она вбила и которое сразу повторил вслух безэмоциональный женский голос, было уже наболевшее: «Мэттью» Это имя в их семье давно стало нарицательным. Одноклассник Фриск из третьего класса, с которым она все никак не могла найти общий язык, поначалу был героем анекдотов за ужином, поскольку никто не понимал, как Фриск с ее характером умудрялась с кем-то не подружиться. Потом, родительское собрание за родительским собранием, вызов к директору из-за драки за вызовом к директору, всем постепенно стало понятно, «что это за фрукт», как однажды выразилась Андайн. Мэттью искренне, всей душой ненавидел монстров – во всяком случае, он это всячески показывал, всем своим видом демонстрируя «человеческое превосходство», из-за чего Чара постоянно скрипела зубами на уроках и иногда приносила домой разломанные пополам карандаши, таким образом хвастаясь чудесами самоконтроля – мол, удержалась и не «вмазала этому сопливому». Потом пришли к выводу, что Мэттью – просто придурок, поскольку он ко всем, хоть сколько-нибудь близким к Фриск и ее семье, относился одинаково плохо. В какой-то момент Мэттью и Фриск, к счастью, попали в разные классы (Мэттью удержался в классе C, а Фриск тогда плавно соскользнула в класс для отстающих, после чего было принято решение найти ей репетитора) и, казалось бы, на этом долгая и занимательная история вражды должна была закончиться, но не тут-то было: проблема была в том, что жили они всё-таки в одном городе, а значит, так или иначе были вынуждены иногда пересекаться. В школе, в библиотеке, в продуктовом магазине или торговом центре, в парке, просто на улице... Мэттью был везде. Во всяком случае, так казалось Фриск. Причина их очередной перепалки, окончившейся очередной дракой, была проста, как палка – «кое-кто не умеет держать свой вонючий язык за зубами», как, впрочем, и всегда. Проблема была в том, что недавно Мэттью пересекся с Фриск на прогулке – при чем, что случалось редко, вместе с Сансом, которого отпустили на несколько дней домой из-за улучшения состояния. Мэттью, естественно, издалека ее заметил и широко заулыбался, будто старой подруге. Фриск, разумеется, тоже, но решила не подавать виду, высоко задрав нос, и с видом, преисполненным собственным достоинством, продолжила толкать перед собой кресло, мол, занята необычайно и чрезвычайно довольна своим положением дел. Ну и, разумеется, поравнявшись с ними, Мэттью довольно тихо, будто обращаясь к себе, обронил пару словечек, половину из которых уже признали «инсинуацией монстров как сообщества», а вторую половину даже Чара не рисковала использовать (даже когда мамы не было дома). И, конечно, сразу принялся усиленно свистеть себе под нос – он всегда так делал, когда чувствовал, что сейчас ему начнут возражать, и понимал, что возражения имеют место – а слушать их он, конечно, не хотел, поэтому автоматически блокировал ответ «собеседника» свистом. Впрочем, в тот раз ответа он не услышал. Фриск продолжала гордо маршировать по пешеходной дорожке, подражая абсолютному буддистскому спокойствию Санса. В конце концов, день был хороший, они гуляли вдвоем, и ей как-то не хотелось устраивать скандал сейчас. Мэттью, очевидно, ожидал более интересной реакции, потому что из-за спины Фриск сразу услышала его недовольный окрик: — Вы чё ещё, и глухие оба, что ли? Фриск не сразу нашлась, что ответить – зато Санс повернулся и, развернув телефон с включенным диктофоном экраном так, чтобы Мэттью точно видел, совершенно невинно спросил: — а ты разве что-то сказал? Тот только чертыхнулся, обозвал их «ненормальными» и очень громко затопал дальше по дорожке. На этом конфликт был бы исчерпан, если бы сегодня Фриск случайно – правда, случайно! – не пересеклась с Мэттью в супермаркете, куда зашла после экзамена за ритуальной «шоколадкой утешения», которую покупала всегда после особенно сложных тестов. Там он, конечно, снова первый обратил на нее внимание – правда, уже на выходе из магазина – и, подкравшись сзади, положил руку на плечо и с понимающим видом показал ей, где покупают гвоздики. «Я ведь все понимаю: некоторые, там, собак хоронят, крыс домашних... купи заранее цветочки на могилку своему костлявому дружку – я, конечно, не ветеринар, но там ведь очевидно, что он скоро сдохнет» Ну и, естественно, Фриск ему врезала. Не могла не врезать. Завязалась драка – правда, дрался Мэттью плохо (ну так его и не Андайн тренировала), поэтому это было больше похоже просто на избиение. Фриск дралась честно, «до первой крови», почему-то сильно боясь не рассчитать силы в любой драке, даже шуточной. [Действительно, интересно, почему...] После первого же хорошо поставленного удара у Мэттью пошла кровь из носа, что заставило его паниковать, и Фриск быстро ретировалась с победой, благородно не прокомментировав совершенно не мужественное поведение проигравшего. Фриск отложила телефон, позволив «механической женщине» сухо оттарабанить конец истории, и отвернулась к окну. Синтезатор был такой себе, почти все предложения заканчивал с вопросительной интонацией (кроме вопросительных, их он читал как повествовательные), периодически ошибался в ударениях и так коверкал имена, что это стало поводом для целого шквала прозвищ каждого члена семьи, чье имя он «произнес». Санс молча кивнул и притянул к себе ее правую руку, закончив обрабатывать левую. Фриск только улыбнулась, когда увидела забавные рисунки животных на пластырях – по какой-то неизвестной причине для «тревожного наборчика» мама всегда покупала детские. [Вообще-то моду на использование детских пластырей в их семье завела Фриск, когда...] [Абсолютно белые, истерзанные руки, недосчитывающиеся пальцев – для нее было «смешным» налепить на них детские пластыри] [Какое же у нее больное чувство юмора] — ох и дурында ты, высочество, – устало усмехнулся Санс, наклеив на разодранную ладонь очередной пластырь – на сей раз с жирафом. «Чего сразу дурында?» – Фриск насупилась, хотя и понимала, что собеседник не мог этого видеть. Синтезированный голос произнес это предложение уверенно и даже торжественно. — не стоит он твоего внимания и твоих кулаков, – спокойно объяснил парень, склонившись над ее рукой так, что волосы закрывали лицо – но Фриск была уверена, что он улыбался. Санс всегда улыбался – тепло, мягко, устало и как-то безжизненно. Фриск знала, что он прячет за слишком, пожалуй, ставшими длинными седыми волосами. На задней стороне шеи, крупный, жирный шрифт. «ВДГ-01С» [...со стороны порой выглядело, как штрих-код] [Клеймо] [Интересно, узнай Мэттью об этом, что бы он...?] [Интересно, с каких это пор ее волнует мнение Мэттью] «Он оскорбил тебя!» – разумеется, восклицательный знак «механическая женщина» гордо проигнорировала. В результате звучало неуверенно, словно Фриск сомневалась. — переживу. не сахарный, не растаю. Фриск фыркнула, не зная, что ответить, и отвернулась. Санс закончил с ее руками и попросил выбросить использованные влажные салфетки – девушка, сама не особо помня, как, добрела до мусорного ведра, куда сбросила противный влажно-антисептический комок. Хотя она знала, что подобные комментарии Санса действительно, как он сам выражался, «не колышут». Вроде как. По крайней мере, в его собственный адрес. Он будто молчаливо соглашался с ругательствами, при этом выглядя чрезвычайно гордым, «мне-все-равно». На самом деле, ведь не все равно: Фриск помнила, как какой-то мужчина лет сорока-пятидесяти в продуктовом отпустил сальную шутку в адрес мамы – не сказать, что Санс взорвался (злиться в общепринятом смысле он вообще как будто не умел) – но в следующие пятнадцать минут тот дядька узнал о себе, вероятно, много нового: и про детские комплексы, и про отсутствие воспитания, и даже про неудовлетворённость. И все это, понятное дело, слышал весь магазин – «про маму он вообще-то тоже в полный голос говорил». И, после пятнадцатой шутки про Фрейда, когда мама вполне конкретно выволокла их всех из магазина, Санс сообщил, что просто говорил правду, а это «вроде бы пока что законом не запрещено». А когда его назвали «полудохликом» и посоветовали «вернуться в могилу» – только показал большой палец вверх. [Ты... странный] [Очень странный] — такие, как этот Мэттью, были, есть и будут. с этим ничего не поделаешь, можно только смириться, – Санс пожал плечами, и Фриск только сморщилась, не совсем понимая, как в таких случаях сформулировать ответ словесно. — ладно, ладно, не злись, – поднял руки в примирительном жесте, будто признавал поражение, – чего ещё нового-то? как у наших дела? «Хорошо, – с большим пальцем вверх, – скоро Метта вернётся с гастролей, – что бы ещё рассказать, чего он не знает? Телефон-то с семейным чатом всё-таки у Санса был и здесь, лежал на прикроватной тумбочке, – ...мама волнуется» — зря она, – Санс, хотя и улыбался, выглядел измотанным, откровенно убитым, – нервы беречь нужно. Фриск рассеянно кивнула, вернувшись к койке и снова плюхнувшись на край. Нервы, понимаете ли, беречь нужно. Как вообще нервы может беречь та, на полке в чьей спальне лежит отвратительно разбухшая, постоянно увеличивающаяся пачка бумаг? Как вообще она может «беречь нервы», когда практически точно так же двести лет назад Чара..? Невольно Фриск зацепилась взглядом за капельницу. [Интересно, какая эта за день?] [а ты лучше не думай об этом] [береги нервы] Плотный прозрачный пакет, наполненный полупрозрачной, отливающей зелёным жидкостью, с выбитой жирным шрифтом надписью «СЗМ-Т3» [Шрифт тот же, что и у росписи несуществующего ученого] [Какая ирония, право] Синтетическая зелёная магия, тип третий. Тип третий – значит, с высокой концентрацией обезболивающего, нацеленный даже не на то, чтобы вылечить, а скорее на то, чтобы просто ослабить мучения. Среди тех чудовищных отчётов, что они однажды «откопали» на нижних этажах лаборатории, была одна небольшая, чертовски страшная заметка – на жёлтом отрывном стикере, видимо, просто напоминание коллегам. «Подоп. выраб. иммун. к обезбол.» И – ничего страшного, решили те загадочные, исчезнувшие с лица земли взрослые. Подумаешь, решили они. Просто принять к сведению, просто не тратить больше денег на обезболивающее, просто заткнуть рот кляпом, чтобы не отвлекал. И умри. Умри. Исчезни. Тебе никто не поможет. До твоих страданий никому нет дела, пока ты приносишь пользу. [Интересно, а эта капельница вообще...] «...помогает?» – машинально спрашивает она, указывая на бессмысленно болтающийся пакет. — естесно, иначе б не повесили. Ну, конечно. Железная логика. Так она и поверила. Так, нужно срочно перевести тему. «А я к тебе с гостинцем, между прочим» – Фриск залезла в сумку и выудила оттуда пачку мармеладок-червячков. Она помнила, что, обнаружив их в человеческом магазине, Санс пришел в необъяснимый восторг, отчего-то считая это удивительно смешным и милым. Ну, о вкусах, конечно, не спорят, каждому свое, и так далее, так далее. — ого, спасибо, – кажется, радость в голосе чуть менее наигранная, – сто лет их не пробовал, – и улыбка ведь более искренняя, правда? Фриск смущённо вручила этот крайне, с ее точки зрения, специфический подарок и перевела взгляд на часы. «Ой, бежать пора» – она вскочила и засуетилась, пытаясь вспомнить, не выложила ли из сумочки чего-то важного. Поняв, что нет, семимильным шагом направилась к выходу, где тут же затормозила, развернувшись на сто восемьдесят градусов. «До встречи» — бывай, – с явным усилием взмахнул рукой, – удачи на экзаменах. Фриск благодарно кивнула и, перед тем, как за ней закрылась дверь, глотая слоги, произнесла: — Держись. Пачка мармеладок сразу отправилась в ящик тумбочки, к шоколадке с предыдущего посещения. Сил на то, чтобы есть, не было.