Забытый кровавый горизонт

И течет заря над полем

С горла неба перерезанного.

С. А. Есенин "Пугачев"

Кровавый горизонт распростерся по всему небосводу, которому словно перерезали горло. Безжалостно, без малейшего промедления, оставляя лишь градиентом переливающиеся волны. Вергилий не до конца похоронил в себе романтическую натуру, лелея желание внутри себя точно так же перерезать горло судьбе за ее нелепую попытку испоганить ему жизнь. И не только ему — и это было хуже. Прискорбно, ведь у нее недурно получилось. Фортуна слепа — люди не врали об этом. Дверь негромко скрипнула, оповещая присутствующих в доме, что кто-то явился на порог. Но встретила однобокая тишина. Мужчина, мысленно вздохнув, неспеша стянул с себя излюбленные сапоги с немалым количеством ремешков и пробрался внутрь, выискивая кое-что важное. Точнее, кое-кого. Свесив свои конечности с дивана, неуклюже распластавшись, Данте лежал с прикрытыми глазами. За отросшей челкой не было видно половины его лица, однако Вергилий был уверен, что тот спал. И весьма крепко, непробудно. Платиновые, взлохмаченные волосы были покрыты вкрапившейся пылью и многонедельной грязью, от которой ее владелец не собирался избавляться. То еще муторное занятие — просить, нет, вымаливать брата по-человечески сходить в душ. Тот наотрез отказывался, шипя и чуть ли не снося все кругом одним лишь громогласным рыком. Хотя бы не кричанием и не ором — это было невыносимее больше всего. Вергилий, удостоверившись, что его брат в порядке, снял с себя черное, почти как его тлеющая душа, пальто и повесил на кронштейн в прихожей. Ему самому бы сейчас освежиться под струями воды не помешало, но, услышав копошение со стороны комнаты, он отбросил эту мысль тотчас же. — Данте, ты голоден? Сперва тот не ответил, упрямо сверля точку в стене. Взгляд его был безжизненным, пустым, подобно остывшему сердцу Вергилия от тщетных попыток облегчить страдания брата. От этой рутинной, бесцельной жизни, в которой он не был ни палачом, ни скитальцем, ни рабом. Он был никем. — Данте, — терпеливо позвал его Вергилий, зная, что достучаться до близнеца не так уж просто. Секунда за секундой. Брат приподнялся, столкнувшись с бесстрастным лицом мужчины. — Вергилий. Я опять говорил с Ним, — охрипшим ото сна голосом проговорил он. — Пойдем, я разогрею ужин. Данте неоднозначно тряхнул головой, муторно пожимая плечами. В глазах прошлась зыбкая рябь, застилая все маревной пленкой. Пальцы мигом сомкнулись на его плече, слегка сдавливая, дабы помочь прийти в себя. Небольшой тремор — нередкое явление. Достаточно, исходя из практики, коснуться, чтобы сквозь тепло дать знать брату о его присутствии, о том, что он рядом. И никогда не оставит. — Что на ужин? — обмякнув, он посмотрел на старшего еще раз. — Что и вчера: маринованная курица. Еще есть мороженое в морозилке. Твое любимое, — Вергилий не знал для чего уточнил, где конкретно, если его брат ни разу не открывал морозильник. И вряд ли будет. — Зашибись. Братья уселись на относительно скромной кухне, выполненной в утонченном, минималистичном стиле. Ничего лишнего — все необходимое для кулинарной стези. Данте, как правило, заходил сюда воды попить да чем-нибудь наполнить желудок, чтобы избавиться от раздражающего ощущения сосущей пустоты. Иногда поглядывал за ширму окна, лицезрея за ним повсеместную суету. Он выходил не так часто, ибо ему просто не было это интересно. Скучно, как он любил говорить. Ничего особенного не происходило, и тем более делать там нечего такому, как он. Только давиться городскими газами и травку топтать в неположенных местах — странное занятие, но ему было отчего-то спокойно. Старший из братьев нерасторопно накрывал стол, пока Данте с оттененным безразличием следил за его движениями, продолжая рассказывать о Нем: — Сегодня Он сказал мне, что я беспутный смутьян. Я, естественно, разозлился. Сказал, где и как я видел его мать. Он ответил, что у него ее никогда и не было. — Зачем ты разозлился? — преспокойно вставил Вергилий, усаживаясь рядом с братом. Одним взмахом он указал на еду, от которой исходил едва заметный пар. Вкус кисловатый, насыщенный и по-прежнему превосходный, несмотря на вчерашнее приготовление. Вергилий находил свою отдушину в готовке, — не подозревал даже о том, что займется подобным всерьез когда-либо, — и посредством этого мог подольше затуманить свой разум от вламывающихся в его бренную голову мыслей. За столько лет они не выветрились. — А как еще говорить с тем, кто меня ни в грош не ставит? — прошипел Данте, привередливо ковыряясь вилкой в филе мяса, как малолетний ребенок, — Он продолжал говорить и говорить. Говорить и говорить в моей голове, а я просил его остановиться. От нахлынувших воспоминаний он чуть ли не потерял себя снова, но смог перебороть в себе это нагнетающее состояние, с внезапным рвением вгрызаясь в еду — теперь уже как ненасытный викинг. Вергилий мельком взглянул на брата, отмечая, что тот вел себя вполне привычно, не выбиваясь из колеи. — И что в итоге? Он исчез? — Нет. Пока ты не вернулся. Губы Данте как-то странно дрогнули, жаждая сорвать какую-то фразу, однако, кроме молчания, не последовало ничего. На них был соевый соус, на самом краешке, что так неуклюже выглядело на рослом мужчине с отрастающей бородкой. Брить щетину почему-то давалось ему гораздо проще, чем вымыть голову. А ведь он всегда любил свои волосы. Утверждал, что это их главное достояние. Их достояние. Вергилий хотел спросить о чем-то еще, но был прерван резким перехватом его руки, державшей кухонный прибор. Она дрогнула, капли мясного сока попали ему на белоснежную рубашку. И, что забавно, это никого не волновало. Важнее то, что Данте принюхался к брату, втягивая еле уловимые нотки чужого парфюма. Женского, приторно сладкого, въедающегося в легкие мерзостным ароматом. — Что это за запах? С кем ты был? — гневно испепеляя братом своими глазами, Данте сжал губы. — На работе, Данте. Как и всегда, — ни капли страха, ни тени сомнения в ответе, — Женский коллектив далеко не так скуден, как ты думаешь. — Какого черта? Так и скажи, что ты трахаешься с ними там, — голос приобретал рокочущие нотки. Грудная клетка мужчины вздымалась равномерно, как и несколько мгновений до этого. Сероватые омуты вглядывались в глаза напротив, ловя все бушующие искры, вылетающие из орбит. Хотелось хмыкнуть или закатить глаза — ни одного из этого не стоило делать. Данте бы принял это на свой счет. Причем довольно недоброжелательно. Некоторые эмоции, впитываемые братом, внедрялись где-то глубоко в его черепной коробке, вынуждая когнитивные процессы ломаться и выть в неисправимости. От этого напоминания у Вергилия все съеживалось колом внутри. Его брат десятка не робкого, а все-таки лишний раз напрягать его не было желания. — Ни с кем я не трахаюсь, брат. Мы все ограничены субординацией и деловыми отношениями, — хватка на руке ослабилась, и он выпустил свою конечность, — Да и какая тебе разница, с кем и когда я сплю. Этого не следовало произносить вовсе, даже больше — нельзя и думать. Близнец заходился в тихом, затем в разъяренном ужасе. Вергилий сделал это не для того, чтобы разнервничать Данте, а только для того, чтобы утолить личное любопытство и подметить некоторые моменты, которые могут оказаться в его записной книжке о наблюдениях за состоянием брата. Опрометчивый поступок. — Да как ты смеешь такое говорить?! Я же твой брат. Вергилий обхватил его кисти, сдерживая. — Именно, что ты мой брат, — придвинулся ближе, укладывая голову тому на плечо, — Извини, Данте. Тихо, скорбно. Почти искренне. Если бы была бы хоть весомая причина рассыпаться в извинениях. — Он мне тоже говорил, что тебе нельзя верить. Нельзя, — он еще подергал руками, быстро сдавшись, и опустил их, отдавая в волю брата, — Но что-то заставляет меня продолжать верить. Вторил также тихо, как песнь обездоленной птицы, потерявшей всех своих близких. От Данте разило неприятным запахом, и у Вергилия не было сил даже сморщить нос от усталости или привычки — это неважно. Скромное единение, конвертация душ между ними вынуждала терпеть и оставаться покорным. Былая злоба на весь мир рассеялась. Благодаря проблеску света. И этим проблеском был его брат. Брат, которого он любил больше всей жизни и был готов убить любого за него. Брат, которого он ненавидел, — как и себя, впрочем, — за его бездыханное тело, душа в котором варилась в котле, сгорая заживо. И так медленно, тягуче и до смерти мучительно. Пусть тот этого и не осознавал, ведь всю боль вместил за него Вергилий. Да, Вергилий страдал за него и вместе с ним. Темень за окном просочилась. Пора возвращаться к жизни и существовать. Мужчина под тяжелый вздох сам не заметил, как умудрился провернуть все то же, что и делал стабильно и регулярно: убрать со стола, вымыть посуду, принять душ, умыться и лечь спать. И перед каждым сном приходилось укладывать брата, у которого режим сна был сбитый, как система координат, потерявшая все свои переменные. Порой, тот не спал, меряя шагами комнату туда-сюда часами, или все же занимался чем-то помимо, не шумя. Не шумя. Как не похоже на Данте. Благо в тот вечер он уснул, уходя в смутное забвение. Прежде, конечно, пришлось недолго повозиться с тем, чтобы брат выпил несколько колес. Не таблетки, не препараты — всего лишь злосчастные колеса-нейролептики, притупляющие мозг. Притронувшись пальцами, Вергилий погладил грубоватые волосы, цветом напоминавшие серые, хмурые тучки, и позволил поиграться с ними дольше обыденного. — Данте. Одно беззвучное слово, а столько полыхающих чувств выжигало все нутро. Гляди — пепел да и только. И тоска, и смирение, и… даже не злость, а всепоглощающее презрение. Не к Данте, безусловно. Как же он жаждал порвать весь мир в клочья из-за одного брата, что мирно сопел, приоткрыв рот. Таил в себе ненависть, рано или поздно перекочевавшей в его сердце к самому себе. Гнев сменялся презрением и наоборот — вечный цикл. Почему он не уберег его тогда? Потому что не ведал? Не подозревал? Не догадался? Это глупые оправдания. Невзирая на то, что близнецы с самого детства носили опасность как вторую кожу, он не мог всего-напросто не уследить за собственным братом, позволив ему разбиться. Вот так просто. Разбиться. Как один щелчок. Пальцами, зажигалкой, выключателем — просто мгновение. Жалкое, беспощадное, прям как судьба его брата. Какой же Данте глупый. Глупый. Глупый. Глупый. И где-то между бесконечных этих слов затерялось одно «Добрый». И эта доброта его погубила.