Пульс обратной стороны

Проснулся он резко — как от удара. Сердце гремело в груди, будто кто-то колотил изнутри. Губы слиплись, язык прилип к нёбу. А в груди — старая знакомая боль, будто тянущая резинка внутри, которая никогда не лопается. С ней он давно. Привык. В доме тихо. Храп дяди Вернона за стенкой, внизу кто-то не выключил телевизор. Потолок в его комнате был в пятнах и трещинах, штукатурка осыпалась в углу. Кровать проваленная, шкаф, который скрипел при каждом прикосновении, и пол под ногами — голый и холодный. Как всегда. Его звали Гарри Поттером. Так говорили. Так писали на письмах. Но внутри — внутри имя это отзывалось глухо, словно чужое, примеренное кем-то и насильно натянутое на него. Как туфля не по размеру. Как костюм, сшитый на другого. Оно не грело. Не отзывалось. Гарри — имя, которое он носил, потому что не знал другого. До школы он был уверен, что его зовут "отродье" — именно так к нему обращались дядя и тётя. Иногда добавляли "ублюдок". Иногда вообще обходились без имени, называли "это". Когда он впервые услышал, как миссис Фигг случайно назвала его "Гарри", он даже не сразу понял, что речь идёт о нём. Это имя появилось не как часть его жизни, а как ярлык, пришитый к школьной анкете. Он повторял его про себя, надеясь, что со временем оно станет своим. Но имя оставалось чужим — будто речь всегда шла о ком-то другом. Имя «Гарри» стало для него якорем, символом существования, хоть и чужим, как чужая куртка, надетая поверх голого тела. Оно не грело. Не отзывалось. Порой он ловил себя на мысли, что не откликается на него сразу — будто зовут не его. В груди тянуло. Щемило. Иногда болело. Особенно по ночам. Не как простуда или рана, а как что-то старое, зажившее неправильно. Он не знал, чего ему не хватает. Только чувствовал — не всё на месте. Как будто одна рука вдруг забыла, что она — часть тела. Или часть души уехала в командировку и застряла там на десятилетия. Внутри было пусто. И очень одиноко. Иногда, когда Гермиона обнимала его, или Рон хлопал по плечу, а Сириус звал его «щенком» он вроде бы чувствовал тепло. Всё правильно. Всё было хорошо. Но не то. Это было не то. *** В Министерстве творился натуральный ад. Сполохи заклинаний, вопли, кровь, разбитые колонны. Он двигался, не думая — отбивал заклинания, прятался, уворачивался. А потом всё пошло к чёрту. Сириус. Завеса. Падение. Пустота. Он кричал. Не от боли — от злости. От того, что опять отняли. От того, что только что, он практическими собственными руками лишил себя последней возможности быть кому-то…нужным. А потом пришёл Волан-де-Морт. И Гарри не испугался. Нет. Он почувствовал… их схожесть. Как будто перед ним стоял он сам, только растянутый, исковерканный, чужой. Искажённое отражение в кривом зеркале, где черты те же, но смысл — другой. — Ты... — прошептал Гарри. И внутри будто щёлкнуло. Он видел его. Нет — чувствовал. Разломанную душу. Расщеплённую. Как груду черепков, аккуратно разложенных на ступенях. И каждый из них — осознанный выбор. Он не страдал, не скулил от разрывающего сердце одиночества. Он гордился. Он радовался. Он сам отрезал от себя куски и стал тем, кем сам хотел стать. И Гарри… возненавидел его. — Ты… идиот, — выдохнул он, чувствуя, как поднимается внутри волна гнева. — Какая отвратительная несправедливость. Ты сам отрёкся от того, чего я так отчаянно желаю. Гнев. Ярость. Пламя, не подчиняющееся законам. Его магия вспыхнула, заструилась по венам, как раскалённое железо. Он чувствовал, как трещит воздух. И тогда начал медленно, методично, с садистским вниманием уничтожать каждый из осколков. Один. Второй. Третий. Волан-де-Морт визжал от ужаса. Его "вечность" сыпалась на глазах. Паника била в нём как ток. "Ты боялся быть целым. Я же жажду этого больше всего на свете." С каждым уничтоженным, выжженным куском Гарри чувствовал, как Волан-де-Морт сжимается внутри него, бьётся, как зверь, пойманный в клетку. И ничего не может. Потому что Гарри сильнее. Потому что всё чего он сейчас хочет — уничтожить грешника, что не ценил, дарованную ему благость, – целостность. И Гарри наслаждался. Словно пил из колодца справедливости, которую ждал всю жизнь. Так ему и надо. За то, что не ценил свою душу. За то, что разделил то, что должно было быть цельным. За то, что предал саму суть. Последний осколок был внутри самого Гарри. И он знал: либо сейчас, либо никогда. Он сжёг всё. До тла. До последней частички. Тело дёрнуло, как от удара током. Глаза закатились, и он повалился на пол, глухо ударившись затылком. И тогда — тишина. Простор, впервые за долгие годы. Без рвущего на части скрежета, без фантомной боли. Пусто… и в то же время — нет. Он чувствовал его. Кого-то. Родного. Близкого до паники. Такого нужного. Необходимого. Сердце ёкнуло — то ли от счастья, то ли от ужаса. Он знал: кто-то есть. Он всегда был. Его половина. И всё стало ясно. Всё встало на свои места. Пустота, чувство потери, постоянное внутреннее дребезжание — это была не метафора. Это была связь. Заглушённая, и теперь, наконец-то, ничем не перекрываемая. Он не знал имени. Не знал, как выглядит. Но мог поклясться — если встанет и сделает шаг — каждый следующий будет приближать его к нему. Он чувствовал направление. Как внутренний компас. И шёл бы, даже если б пришлось ползти. Целым он себя ещё не ощущал. Но впервые в жизни знал, что это возможно. Он найдёт его. Обязательно найдёт и никому больше не позволит их разлучить. Во что бы то ни стало.