Homo Homini

Ни для кого в Элдербрук и окрестностях не секрет — с какой целью приезжают к Халлоу-Пайн-Хилл. Как бы старожилы ни трепались про заброшенный пост времен Гражданской войны и лучшие места для сбора ягод и грибов, а дети ни выдумывали небылицы про старую сосну, что сохранит твою душу после смерти, если трижды прошептать имя в гнилое дупло, все это — полная чушь. На вершину холма поднимаются совсем не за этим. Рей известно зачем, а еще она знает, что приличным юным леди лучше держаться от этого места подальше. Однако — она здесь. И именно по той причине, по которой любая сколько-нибудь «приличная юная леди» залилась бы краской с головы до пят. Рей не краснеет. Она курит, привалившись бедром на капот «Понтиака» того парня, — имени она спросить как-то не удосужилась — и смотрит на пейзаж, раскинувшийся под ногами. На бархате августовского неба бисеринки звезд, а верхушки сосен кажутся совсем черными в темноте. Тусклые огоньки города представляются рождественской гирляндой, но Элдербрук — спокойное, тихое место. По ночам он погружается в крепкий, праведный сон. Лишь дальше, за городом, где у старой железной дороги раскинулось пересохшее болото, горизонт озаряется яркими всполохами. Не пожар ли? — Эй! — зовет Рей своего кавалера, что, судя по шороху одежды, все еще продолжает наводить марафет после быстрого, бесхитростного «свидания» на заднем сидении. — Что это там? Влажная трава издает чвакающий звук, поглощая его шаги. Он встает рядом, хмурясь, и тянется за сигаретами. С минуту Рей раздумывает, отдавать ли его пачку или оставить себе как трофей... Но ей не нужны неприятности и улики, обличающие ее двойную жизнь, ведь она хорошая девочка. Рей не курит. И не поднимается с незнакомыми парнями на вершину холма, чтобы творить всякие непотребства. — А… — он теребит куцую растительность на щеке, — бродячий цирк приехал. — Цирк… — задумчиво тянет Рей. Она прикидывает, нравится ей это или нет. Но, кажется, все же нравится. Он обещает приключение, что не способен подарить скучный, монотонный Элдербрук со всеми залетными пилигримами на «Понтиаках» вместе взятыми. — Хочешь сходить? — оживляется пилигрим. — Допустим… в выходные? Рей убирает волосы, выбившиеся из прически, и недоуменно косится на него: нет, она с ним никуда не пойдет. Это последняя их встреча, а если она и совершит свое маленькое путешествие в страну чудес, то в другой компании. До этой минуты она была уверена, что и юноша не заинтересован в продолжении. Но, вероятно, с его угла зрения все выглядит иначе. Может ли он быть в курсе, кто она? А такие, как она… Ну, их полагается куда-то водить. Не в цирк, а в кино или, быть может, в закусочную. И до того, как везти на вершину Халлоу-Пайн-Хилл, а не после. Пусть все вышло наперекосяк, но он пытается наверстать упущенное. — Нет, я… — Рей приходится поднапрячься, чтобы подобрать менее обидные слова для отказа, — я очень занята. — Ладно, — легко сдается он, и Рей облегченно выдыхает. Он не станет ее искать. Ей показалось. — Тебя подбросить? Вот это совсем другое дело, — удовлетворенно думает Рей. Но она не говорит свой домашний адрес, а просит отвезти ее к магазину садовых товаров на углу, откуда уже доберется пешком. Никто не должен видеть ее в компании какого-то проходимца. Никто не должен узнать.

***

За десяток шагов до дома Рей останавливается и достает из сумочки карандаш для губ, зеркальце, расческу и флакон духов. Отгоняя от себя мошкару, она проделывает нехитрые манипуляции в свете фонаря, желая убедиться в том, что ничто не обличит ее обман. К ужину она является сияющей свежестью и благопристойностью, целует дедушку в щеку и усаживается подле него. Место напротив занимает Бакстер — он работает вместе с дедом и гордо носит статус жениха Рей. Самой Рей он не очень-то нравится. Бакстер такой же пресный, как этот ужин, как ни возноси молитву перед трапезой. Старик Палпатин предпочитает здоровую пищу и не приемлет распития алкоголя за столом. Он до зубного скрежета консервативен, как и подобает старому судье маленького городка. — Ты припозднилась, — между делом замечает он. — Простите, сэр, — смиренно опустив очи, отвечает Рей. — Миссис Уильямс нужно было отлучиться к доктору, а я присматривала за ее малышом. Она стойко выдерживает испытующий взгляд подслеповатых глаз деда. — Так поздно? — Я и сама не думала, что придется задержаться, — откликается Рей, — но у Клары сломалась машина на обратном пути, и не могла же я бросить Терри и просто уйти? В качестве компенсации миссис Уильямс обещала поделиться со мной рецептом своего фирменного морковного пирога. — Хорошо, — заключает дедушка, заметно расслабившись, из чего Рей заключает, что ее ладно скроенная ложь сошла за правду. — Этот опыт в любом случае тебе пригодится. Но, милая… В недолгую паузу Рей украдкой ловит слащавую улыбку Бакстера. Он-то наивно считает, что речь идет о недалеком будущем, когда она станет его женой, и , должно быть, уже захлебывается слюнями, представляя полный дом детворы и морковных пирогов. Рей хочется показать ему язык. У нее другие планы, но она не любит о них распространяться. По правде… конкретного плана нет. Но та версия дальнейшей судьбы, какой ее представляют дедушка и подобранный им кандидат в благоверные, точно никуда не годится. — Тебе нужно больше отдыхать, — наконец заканчивает дед, — ты так себя загрузила! Учеба, церковный хор, помогаешь всем, кому только можешь, словно какая-то Мать Тереза. Не заметишь, как молодость пролетит. — Не переживай, — Рей накрывает его морщинистую руку своей. — Завтра мы с девочками договорились провести время вместе. — И что вы собираетесь делать? — встревает Бакстер, намекая на собственное участие в досуге будущей жены и ее наперсниц. — Роуз пришел новый набор для вышивки, — говорит Рей, наслаждаясь тем, как угасает энтузиазм на его лице. — Она приглашала нас присоединиться. Даже дедушка Палпатин заметно мрачнеет от такой перспективы, но в целом — он все же доволен своей идеальной внучкой. Рей — истинный предмет гордости и образец для подражания. Вот только ни одна вышивка не выходит у нее столь филигранно, как виртуозная паутина лжи. А ей было у кого поучиться.

***

Роуз не приходит в восторг от ее предложения, но Рей умеет быть убедительной. Подруга нужна ей, но куда больше нужен автомобиль ее старшей сестры, что избавит Рей от необходимости стаптывать туфли на грязной проселочной дороге. Роуз пытается предложить альтернативу, раз уж они собираются нарушать всевозможные правила и искать запретных развлечений, то почему бы им не поехать на танцы? Или в тот бар у дороги, где можно склеить какого-нибудь неместного парня на вечер? На свой страх и риск Рей сама ее этому научила. Роуз могла сдать ее деду и все же предпочла рискнуть. На практике это оказалось даже приятно. Рей не раскаивается, что в каком-то смысле развратила подругу. Она считает себя обличителем, ведь хоть кто-то же должен сдергивать маски и пыльные парики со лживых идолов? Однажды, взглянув на свое отражение в зеркале в ночных тенях, она поняла: у каждого есть двойное дно или темная сторона, как ее ни называй. Дедушка — берет и брал взятки, откуда бы у них взялся такой большой дом и прислуга? Бакстер — браконьерствует на охоте. Клара Уилсон зачастила к врачу вовсе не из-за проблем со здоровьем, он — лишь прикрытие для ее визитов к любовнику. Все друзья и соседи… Все благопристойные люди имеют свои грязные тайны. И лишь у нее, Рей Палпатин, хватает храбрости взглянуть этой правде в глаза. Поэтому ее неотвратимо влечет сюда — в перевернутый вверх тормашками уродливый мир бродячего цирка. Преступив за украшенную гирляндами вывеску и ощутив ароматы жженого сахара, камфорной мази и прелой соломы, она впадает в почти детский восторг. Они с Роуз минуют главный шатер, подобный огромной, перевернутой раковине, и блуждают в толпе среди вагончиков и шатров поменьше. Их сопровождают музыка и гулкий звук барабанов. Взгляд Рей пытливо скользит по вывескам, начерканным разноцветной краской на облезлом картоне: «Женщина-борода. $0.10», «Сиамские близнецы, сросшиеся лбами. Не для слабонервных!», «Тайна востока: змеевладелица из Персии», «Дитя без костей — живет в банке!». Все не то. «Человек-волк». Роуз читает таблички и испуганно жмется к плечу подруги. Она не чувствует себя здесь в своей тарелке. Мальчишки из бара — ее предел, но вот это уже перебор. Рей легко догадывается, в чем причина: Роуз до смерти боится наткнуться на знакомых из Элдербрука. Но на площади перед шатром темно и такая толпа, что едва ли их кто-то узнает, тем более они не делают ничего запретного. Любопытство — не грех. Только Рей пришла сюда не удовлетворять любопытство. — Может, глянем представление одним глазком и домой? — канючит Роуз. Она шарахается от высокого создания, с головы до ног покрытого татуировками, чью половую принадлежность сложно определить из-за обилия рисунков, грима и вычурной одежды. Изукрашенный великан выпускает из ноздрей дым, глядя на двух презренных «flatties», оказавшихся у него на пути. — Мы же только пришли, — осаждает ее Рей, уже наметив для себя интересный маршрут. Она прикидывает, как бы удержать Роуз подольше или вовсе избавиться от нее. Ответ находится сам собой. Как и все поверхностно набожные девушки, Роуз падка до любой мистической ерунды. — Смотри-ка! — Рей подцепляет Роуз за подбородок, вынуждая проследить направление ее взгляда. — А вот это уже интересно... «Мадам Ляруж откроет вам судьбу всего за $0.15». Рей не хочет знать свою, она предпочитает писать ее своими силами, но в темных глазах подруги тут же вспыхивает интерес. Конечно, она не может устоять перед столь щедрым предложением за столь мизерную плату! И, мигом позабыв все тревоги, Роуз мчится к вагончику, расписанному созвездиями, планетами и неведомыми оккультными символами. Рей припускает за ней, но карлик в цилиндре преграждает ей дорогу. — По одному! — строго говорит он. — Духи не терпят суеты. Роуз оборачивается на подругу. — Ладно-ладно, — соглашается Рей, — иди. Я подожду тебя здесь. Она ждет, пока Роуз отсчитает наличность карлику, стерегущему вход в вагончик, и, неловко улыбнувшись ему, идет в противоположную сторону — туда, где видела нужный указатель. Под ногами шуршит солома, а оброненная кем-то сладкая вата липнет к туфлям. Рей петляет среди людей, пока не оказывается на относительно безлюдных задворках. Этот аттракцион явно не пользуется популярностью, из чего она заключает, что сделала правильный выбор. Огни карнавала и балаганные развлечения не для нее. Рей влечет тихое царство теней. У входа в неприметный фургончик нет ни очереди, ни охраны. И, сделав глубокий вдох, Рей шагает внутрь. Тонкие стены не изолируют помещение от шума, но приглушают его, отчего создается ощущение, что в ушах застряла вода, как после купания в озере. Рей стоит в дверях, не решаясь двинуться дальше, и смотрит. На клетку с грубыми толстыми прутьями и фигуру, сгорбленную спиной ко входу в дальнем углу. Фигура кажется вполне человеческой, а кожа предплечий и шеи, открытых простой нательной майкой, голая, бледная и не покрыта густым слоем шерсти. Рей что-то слышала про фальшивых уродцев, соседствующих здесь с настоящими, оттого почти разочарована, что позволила себя обмануть. Но человек — или создание в клетке — вдруг реагирует на ее присутствие. Могучая спина напрягается, затем он встает, выпрямляясь во весь свой немалый рост, и медленно сокращает расстояние до прутьев и замершей перед ним девушки. Рей завороженно наблюдает, пожирая глазами детали, отличающие зверя от обычных людей, — чуть заостренные уши, светящиеся в полумраке глаза, клыки, сверкающие в хищной ухмылке. Он выше ее на добрых две головы. Рей гадает — сколько в нем футов? — Здравствуйте, — жалко вырывается у нее. Она не испугана, скорее заинтригована. Но в тишине, один на один с невероятным созданием — пусть и с вполне человеческими чертами, крупными, резковатыми, но по-своему красивыми, Рей некомфортно. Отчего-то ей куда проще представить его с бутылкой пива за барной стойкой в том заведении на шоссе, нежели здесь, запертого в клетке паноптикума невозможных диковин. И почему, в отличие от остальных, его держат в клетке? Он опасен? Понимает ли речь, способен ли говорить? Способен... — Здравствуйте? — передразнивает ее зверь. И от низкого, словно раскаты далекого грома, голоса у Рей по спине разбегаются стайки мурашек. Этот звук обволакивает ее и приятен до боли. — С каких пор сюда приходят, чтобы поговорить? Он поднимает крупную кисть, и Рей вздрагивает, ожидая, что он притронется к прутьям, но вместо этого зверь убирает с глаз прядь волос и заправляет за остроконечное ухо. «Это чтобы лучше видеть тебя...» — вспоминается Рей, и от ассоциаций с глупой детской сказкой ей становится совсем уж смешно. Она не Красная шапочка! Она сама пришла в гости к волку, чтобы вести с ним разговор. Или нет? — А зачем сюда обычно приходят? — вежливо интересуется Рей. Жуткие глаза изучающе скользят по ее чертам. Но она столько раз бесстрашно лгала дедушке и другим людям в лицо, что ее не смутить прямым зрительным контактом. Рей выпрямляется, чтобы быть хоть немного выше и придать себе значимости. Она читала, что так и нужно поступать с хищниками, столкнувшись с ними на их территории: не вести себя, как жертва. — Обычно такие милые, красивые, чистенькие девочки хотят чего-то грязного, — с обескураживающей прямотой заявляет он. — Например, просят показать хвост. Рей вспыхивает — пусть она и выглядит «милой, красивой, чистенькой девочкой», она не такая. Она прекрасно понимает, что зверь имеет в виду, и пошлости не смутят ее, не заставят убежать, заливаясь слезами. Она достаточно видела «хвостов» и других отростков, как их не называй. — А у вас он действительно есть? Или найдется, если заплатить? В ответ зверь смеется, и Рей думает, что этот смех — одна из вещей, что она запомнит до конца своей жизни, но вспоминать будет лишь глубокой ночью, исключительно в одиночестве. Он глухой, хрипловатый, одновременно очаровательный и зловещий. — Ясно, — заключает зверь, отсмеявшись. — За ваши деньги, мисс, что угодно. Хоть откусить голову курице, хоть… — А как насчет пары вопросов? — обрывает его Рей. — Вам не дает покоя, что тварь может разговаривать, — его глаза воинственно вспыхивают, — а не только выть на луну? Рей впервые за все это время становится по-настоящему страшно, как не было никогда, а она не раз подвергала себя нехилому риску. Но дразнить того, кто лишь отчасти выглядит, как человек, не то, что садиться в машину к незнакомцам или ехать с ними ночью к подножию Халлоу-Пайн-Хилл. Рей волнует это новое ощущение — первобытной угрозы, исходящей от стоящего перед ней существа. Или кто он? — Вывеска снаружи гласит, что вы — «человек-волк», — делится Рей своими наблюдениями, — но… по правде, вы не слишком похожи на волка, а общаетесь вполне осмысленно. Зачем тогда клетка? И почему этот фургон в таком неприметном месте? — Потому что люди стыдятся того, зачем приходят ко мне, — откликается зверь. — Все это нужно, чтобы уберечь их от самих себя. Не от меня. И тебе, — длинный палец, просунутый между прутьев решетки, почти утыкается Рей в кончик носа, — славная крошка, лучше бы убраться отсюда подальше. — Вы предупреждаете всех? — вырывается у нее. Она не может оторвать взгляда от его руки так близко, и в ней вдруг вспыхивает иррациональное желание ухватить этот палец губами. Рей ощущает терпкий, звериный аромат его кожи — и эта особенность приходится ей по вкусу. — Только тех, кто спрашивает, — говорит зверь и убирает кисть до того, как Рей успевает осуществить свое намерение. Она разочарованно вздыхает. — Спасибо, конечно, — бормочет Рей, — но я не боюсь. Вопреки своим словам она вздрагивает, когда широкие ладони зверя ударяются в решетку совсем рядом с ней, и металл издает тревожный, нервный звон. Рей все равно не разрывает зрительного контакта, не смутившись ни этого угрожающего жеста, ни нахмуренных бровей, ни обнажившихся клыков. Она украдкой вспоминает о Роуз, но тут же отгоняет эти мысли. В действительности Рей уже все равно. — Думаешь, сюда не приходили подобные тебе? — почти шипит зверь, и его голос сочится презрением. — Хорошие, правильные девочки, заскучавшие в своей правильной жизни? Приходили. А потом уползали в соплях, крови и слезах, переоценив свои силы. Я лишь наполовину человек. Этот фургон и стоит на отшибе, чтобы никто не видел, как после они пытаются отскрести остатки самоуважения и… — Впечатляет, — перебивает Рей, — но я сильнее, чем кажусь. Так как открыть эту клетку? Ее дыхание сбивается. Она готова к тому, что сейчас он пошлет ее подальше, что уже пытался с ней провернуть, но тьма внутри подсказывает — этому не бывать. Его звериная сущность откликается на жертву, что сама предлагает растерзать себя. Он вытаскивает из заднего кармана ключ и протягивает Рей. Не испытывая и тени сомнений, она забирает его, и в момент соприкосновения их пальцев позвоночник словно прошибает разрядом. Рей поворачивает ключ в замке, отметив, что такой огромный детина запросто сломал бы и этот замок, и эти прутья, если бы только захотел. Выходит, он куда больше человек, чем пытается ее убедить. Возможно, даже больше человек, чем она. В ней и самой живет своего рода зверь. Рей шагает вперед, но, даже встав на цыпочки, не может дотянуться. Только оказавшись рядом, ей удается оценить, насколько же он огромный. Были ли правдой слова про откусывание куриных голов или нет, но свернуть ее шею одними руками он смог бы в два счета. — Как тебя зовут? — спрашивает она, задрав подбородок, чтобы поймать взгляд светящихся глаз. — Кайло. Он не интересуется ее именем в ответ. Вместо этого кладет свои огромные ручищи Рей на талию, легко приподнимает ее над полом и целует. Его поцелуй жадный, но она с удивлением отмечает, что зверь обращается с ней осторожно, уберегая от встречи с его клыками. — Не здесь, — оторвавшись, говорит он. Рей не успевает уточнить, что он имеет в виду, как оказывается переброшенной через плечо, и едва не теряет туфли, болтая ногами в воздухе. Она утыкается лицом в мощную шею, вдыхая полные легкие головокружительного, мускусного аромата, исходящего от его кожи и довольно длинных волос. Они скрывают ее пеленой от остального мира, и она не может видеть, куда ее несет Кайло, но путь не длится долго. Хлопает дверь — и прохлада августовской ночи сменяется теплом замкнутого пространства. И это вовсе не берлога дикого зверя. Рей плюхается на что-то мягкое — довольно узкую койку, и торопится осмотреться за предельно короткий срок. Это еще один фургончик, но на этот раз жилой, а помещение с клеткой все-таки было своеобразной декорацией, бутафорией, как и все в этом цирке. Обстановка скудная, но она успевает заметить сундук, еще одно спальное место, стол, заваленный множеством предметов и книгами. Кайло, оставивший ее, чтобы запереть дверь, оборачивается и прослеживает направление ее взгляда. — Неожиданно? — подлавливает он с колючей ухмылкой. — Даже цирковые уродцы умеют читать. — Я этого не говорила, — замечает Рей и передразнивает, — хорошие девочки не позволяют себе таких высказываний, если им оказали любезность и пригласили в гости. — Любезность, — фыркает зверь и грозит ей пальцем, — не обольщайся. Просто здесь никто не услышит твои вопли, пока ты будешь орать от боли. — Конечно. Рей болтает ногами, стряхивая туфли, и задвигает их под койку. Не отводя глаз, она подцепляет подол платья и стаскивает его через голову, растрепав прическу. Она хочет показать ему, что не боится и уже устала повторять это вслух. Оставшись в одной комбинации и тонких чулках на подтяжках, она поудобнее устраивается на койке и склоняет голову к плечу. Пусть Кайло и выглядит устрашающе огромным, но, рассмотрев его в теплом свете настольной лампы, она видит в нем все больше притягательного. Ей нравится его красота на стыке звериного и человеческого. И в здешней обстановке все кажется несколько иным — более искренним и интимным. Рей тянет руки, приглашая его в объятия. Кайло стаскивает футболку, демонстрируя жесткие линии мышц груди и пресса, а еще шрам, тянущийся от ключицы вниз, словно оставленный дрогнувшим скальпелем неумелого хирурга. Склонившись над Рей, он сдирает с нее белье и пояс от чулок, но позволяет ей остаться в комбинации. Ткань все равно совсем тонкая, как вторая кожа. — Так что насчет орать от боли? — нетерпеливо подначивает она, заслышав звук расстегиваемых брюк и шорох одежды. И вмиг жалеет о своей браваде, стоит ей ощутить у входа горячую головку члена. Размер превосходит ее ожидания, и Рей кусает кулак, когда это — огромное и горячее — толкается в нее. Ее изрядно распалили разговоры о том, что ее ждет, но первые ощущения трудно назвать приятными, — во влагалище словно залили расплавленный свинец. Она не кричит, но скулит сквозь стиснутые зубы. Этот опыт не похож ни на что из того, что было с ней раньше, и разом перечеркивает все ее глупые приключения, все задние сидения «Понтиаков» и других чудес автомобильной промышленности. И Рей абсолютно уверена, что после такого пути назад нет. Если она, конечно, переживет эту ночь. Рей смаргивает влагу с ресниц, а Кайло слизывает слезы с ее щеки и чуть прикусывает линию челюсти. Его клыки царапают кожу, но скорее игриво, чем с реальным желанием причинить боль. — Уже не такая смелая? — спрашивает он, и Рей легко угадывает беспокойство, завуалированное легкой издевкой. Она морщится и поворачивает голову, напрашиваясь на поцелуй. — К дьяволу, — бормочет Рей ему в губы. Она обхватывает его могучую спину руками, ощущая под пальцами литые мышцы, и сжимает бедрами поясницу, намекая, что готова продолжить. Зверь ведет тазом, выскальзывая из нее и снова погружаясь на всю глубину. Во второй раз это уже не причиняет такой режущей боли, а ощущается приятным и будоражащим. Узкая койка ходит ходуном от их возни и издает жалобный скрип. Этот звук напоминает Рей о существовании чего-то еще, кроме ощущений в ее теле, и отдаленно она слышит звуки карнавала, где жизнь продолжается, когда здесь будто остановилась. Зазывалы у главного шатра продолжают заманивать людей на представление, где-то играет музыка и тихо, заунывно стучит барабан, перекликаясь со стуком ее сердца. — Такая маленькая, — нежно шепчет Кайло, — такая идеальная. Зря ты сюда пришла. Теперь будешь моей. Я больше не отпущу тебя. Рей думает, что не имеет ничего против. Никто еще не обещал ей подобного, не угрожал присвоить ее против воли. Никто не заставлял внутреннюю тьму трепетать, а тело петь, дрейфуя на стыке боли и наслаждения. — Хорошо... — вырывается из ее приоткрытых губ. — Хорошо? — Да! — кричит она, когда еще один грубый, глубокий толчок подталкивает ее к краю. Все мышцы расслабляются, Рей кажется, что она растекается по смятому покрывалу и жесткой койке. Она словно наблюдает за своим телом со стороны, пока внезапное, новое ощущение не выдергивает ее обратно. Она чувствует, как что-то большое — еще большее, чем его член, подаривший ей просто головокружительное удовольствие — распирает ее изнутри все сильнее и сильнее. Она испуганно ведет тазом, но понимает, что надежно зафиксирована в таком положении — это запирает ее намертво, пока член дергается, исторгая семя в ее онемевшем от напряжения чреве. Вот теперь ей действительно больно. По-настоящему больно. Но она слишком обескуражена, чтобы кричать. — Что…? — испуганно восклицает Рей. — Волки не трахаются, крошка, — шепчет Кайло и чуть прикусывает ее губу, — волки спариваются. Он смещается ниже и вонзает свои клыки в изгиб ее шеи. Боль пронзает каждую клеточку тела — Рей больше не может сдерживаться и орет во всю глотку, но ее крик все равно тонет в шуме цирка, доносящемся из-за тонких стен. Ощущения сходят холодной волной. Рей не знает, сколько они проводят в таком состоянии — переплетенные, сцепленные, прежде чем то, что побывало у нее внутри ослабевает, позволяя им наконец рассоединиться. У нее нет сил ни на ужас, ни на бегство, и все, на что она способна, — просто лежать в объятиях зверя на узкой койке, пропитавшейся потом после их соития. Она и не хочет бежать. Ей тепло и спокойно. — Сколько… — она прочищает горло, но голос все равно звучит хрипло. — Прости, — они начинают говорить одновременно, но, разобрав ее слова, Кайло умолкает и, приподнявшись на локте, изумленно смотрит на Рей. — Сколько вы еще будете здесь? — кое-как заканчивает она. Зверь недоуменно моргает — его глаза больше не светятся, став обычными, темно-карими, и сейчас они полны вины и раскаяния за содеянное. Но ведь он предупреждал! Рей сама хотела испытать нечто особенное и безумное, за гранью ее убогого, пресного мирка. Это было по-настоящему ярко. Потому она и задала свой вопрос. — Завтра мы уезжаем, — помрачнев, говорит Кайло. — Послушай, я… — Ш-ш-ш, — Рей накрывает его губы ладонью и, убрав ее, смотрит на собственную кровь, оставшуюся на пальцах. — Не нужно. Лучше скажи: могу ли я поехать с тобой? — Но… зачем? Рей с удивлением отмечает, что говорить правду куда труднее, чем лгать. Этому ее никто не учил, но она хотела бы научиться. А еще многим другим вещам. Хотя ее умение притворяться кем-то другим и пускать пыль в глаза сослужило бы неплохую службу здесь — на фабрике грез, где каждый выдавал себя за кого-то другого. Люди выдавали себя за монстров. Монстры выдавали себя за людей. Но истинными монстрами были лишь те, кто приходил на них посмотреть и поглумиться. — Чтобы ты не делал этого больше ни с кем другим, — увиливает она. — Я и не делал этого раньше, — после непродолжительной паузы признает Кайло. — Волки… выбирают пару на всю жизнь. — Но как же клетка? — изумленно роняет Рей. — Ты первая, кому хватило храбрости войти.