вы еще встретитесь

Дань Фэн, однажды давным-давно, наворотил херни. Разгребает Дань Хэн, потому что кое-кто (Химико говорит, что в людей тыкать пальцами неприлично) удобно обнулился и делегировал все на свою будущую версию. (Так тоже сделать хочется, но не получается). Только Дань Хэн об этом не просил. Ни о сумасшедшем, чье лицо иногда мелькает во снах. /Иногда болезненных. Иногда светлых, пронизанных солнечными бликами и ароматом сандала и паучьих лилий./ — Вы еще встретитесь, — нет, хочется отсечь раз и навсегда, но кто его будет слушать. Генерал — морщинки вокруг глаз и вековая улыбка (ему тоже больно, эта печаль и скрытые века прожитых жизней на дне зрачка). Цзинь Юань провожает его взглядом того, кто знает о нем гораздо больше, чем Дань Хэн хотел бы. Он об этом всем не просил… Ни о прошлом, что стучится в дверь черепной коробки. /Дань Хэн не откроет, оно само ввалится в архив, под покровом ночи, опустится острыми коленями на куцый матрас и приставит меч к горлу./ /Через какое-то время это станет самосбывающимся пророчеством, но за этим стоят световые годы вперед, Пенакония и возможно планета, которой нет. Дань Хэн упускает из виду эту золотую нить в своей жизни/ Он, кажется, помнит Инсина. И не знает Блейда. Он помнит поцелуи, смех, звон чарок с рисовым вином, и это было настолько давно, не с ним и не правда. Поэтому смотря в чужое бледное лицо, ему почти неловко. И болезненно странно. // Дань Хэн говорит ему не так много, но общая суть сливается в проклятое «я не он». И в темных зрачках полное принятие и понимание этого факта, на какое-то время. Не на долго. Этот разум — такое неясное крошево. Блейд злится, Инсин из воспоминаний наваливается сверху, смеясь и шепча похабную шутку, от которой тянет закатить глаза. — Помочь нанести церемониальный макияж? — В прошлый раз ты расплескал охру по постели, — Фэн из воспоминаний мажет кистью пудры по носу Инсину. Кто ты? Дань Хэн не Дань Фэн. Так и Блейд не Инсин. Новая история не складывается на пепелище старой, фундамент есть, рана все еще слишком свежая, даже спустя века. Её только солью морской сыпать… на Сяньчжоу раны щиплет, а воздух пропитан йодом. Это помнит не Дань Хэн. Но знает кто-то другой. Кто удобно переродился, оставив разгребать последствия неправильного выбора. Дань Фэн заправляет белую тяжелую прядь за ухо сонному Инсину. Тот отмахивается, шумно дышит в свежие накрахмаленные простыни. Очередной сон-воспоминание, красные пятна по постели, когда-то у них все было хорошо, без смертельной игры в кошки-мышки и выкриков в духе «однажды, я тебя убью». // — Он… разобьется. Одно неверное движение и… бам, — эта женщина играет на нервах с мастерством, которое достигается годами. Это было странно. Говорить о Блейде в ключе «он разобьется». Как будто там было что бить. Дань Хэн проглатывает все слова, что вертятся на языке, пока Кафка прячет кокетливое: вы ещё встретитесь, — за пустоцветами флирта. /и почему все об этом ему говорят? / Все наотмашь бьют по Стелле, и та чересчур плотно сжимает губы, впервые, наверное теряясь с ответом. Какого это быть обезоруженной, Человек-бита? Все упирается в простую аксиому, которую препарировали, как лягушку под микроскопом еще до того, как он стал первопроходцем. Дань Хэн не Дань Фэн (они вернутся к этому еще миллионы и миллиарды раз). У него его лицо, глаза и иногда жесты. У него его память. Обрывки, осколочная мина воспоминаний, ночными кошмарами, прямо в мозг. Память играет в суку стабильно раз в месяц толкая его в этот бассейн из острого стекла. Когда он просыпается на матрасе, меж сбитых простыней, сжимая пижамную футболку в руках и з а д ы х а е т с я. — Вы ещё встретитесь. О, как славно, и (не)Инсин воткнет в него меч или наоборот. У них же занимательная игра на века вперёд. Когда-то он знал правила, когда-то Дань Фэн их соорудил огромной высокой стеной и расписал на каждом кирпичике по словам. На мёртвом языке. Дань Хэну, увы, никто ничего не объяснял. Он только увидел, как очередной багряный рассвет облизывает искривленные в мучительном оскале губы. Безумие тоже играет с ними в эту игру, но безумен из них лишь один, страдают по канону оба. Надо было бежать. С поправкой, что он так и не понял в какую именно сторону. — Вы ещё встретитесь. /Да хватит это уже повторять, он понял с первого раза./ Дань Хэн не знает, хочет ли, хотя внутри все жалит, болит, скручивает и тянет магнитом. Когда-то, Инсин баюкал его лицо в своих руках, нежно пел по утрам и считал звезды на небосклоне. Когда-то Инсин его, наверное, любил? /Громкое и бесполезное слово, что тянется через их невечность./ Что осталось от него сейчас? Лицо? Жесты? Глаза? Голос? Кто этот бессмертный напротив него? Кто раскидывает руки в имитации призыва для объятий? Когда-то Блейд был… — Вот мы и встретились, — бежать надо от, а не на. Жизнь его и правду ничему не учит. Приоткрытая дверь архива, говорит громче любых слов. /Март все твердит, что он ведёт себя как кот, у которого в запасе девять жизней (а по факту одна дефолтная, за спиной и та потрачена)./ — Двери надо закрывать плотнее, — ночной кошмар, болезненный осколок прошлого, что впивается в грудину, туда где должно быть сердце. Дань Хэн не научился убегать в правильную сторону, а клинок у горла красноречиво намекает, что замечание про дверь тоже тут не лишним. В архиве негромко работает, гудит вечный механизм, неоновые созвездия на карте стены, что отбрасывает почти инфернальный блик на мертвенную бледность чужой кожи. А жив ли Блейд? С Инсином вопрос снят давно, и даже чересчур. Клинок у самого горла, сдайся уже, и окропи постель чем-то помимо пролитой охры. Дань Хэн лишь тянет ладонь вперёд. — В следующий раз. — Так уверен, что он будет? — в этом тоне столько подтекста, что можно утопиться. Бездонный сундук со скелетами. Лакированный глянцевым покрытием, привет от Кафки, чей голос звучит за нитями слов. Ты перенял от нее манеру ронять слова. Если учится заново, то живое — стоит ли воспринимать это, как добрый знак? Дань Хэн отводит острие от горла двумя пальцами. И. где там лежит Пронзающий Облака (?) Сейчас не помешала бы хотя бы иллюзия защиты или попытка сохранить то, что есть. То, что Блейд позволяет ему это сделать нихрена не значит. — Но я же все ещё жив. Болезненная трещина губ и грудной тяжелый смешок, что прячется в ладони. Дань Хэна опрокидывают на лопатки с играючей кошачьей грацией. Угадай что выкину? Приласкаю, укушу, убью? Какое настроение сейчас? Тёмный шелк волос щекочет кожу. Огонь плещется на дне чужой (родной) радужки. Он столько раз смотрел в эти глаза. А в эти ли? Блейд говорит: это временно. С подтекстом: посмотрим. Блейд говорит: ты не переживешь эту ночь. А между строк: дай мне хотя бы одну причину оставить тебя в живых. Но у Дань Хэна разыграны все карты, а все ружья в его истории уже выстрелили. И история если что не его, так-то. Но никого, особенно Блейда, это не волнует. У него свое видение. Пальцы касаются прохладной щеки. Почти как раньше, когда Инсин был огнем, чьи прикосновения обжигали, вселенская насмешка, он такой жадина. Особенно когда дело касается тела, которое ему нравится. Когда Дань Фэн обнимал его, пряча нос в изгибе шеи. Когда оставлял мелкую звездную россыпь укусов. Когда… Когда Инсин голодно сжимал его за бока, вдавливая большие пальцы в кожу. Когда вел мокрую дорожку поцелуев от ключицы до пупка. Когда смотрел диким зверем снизу-вверх, ловя под колени ноги Дань Фэна. Перекатывающиеся мышцы, напряжение, что можно порезать ножом. Одна большая красивая картина порока. Перепачканные охрой пальцы, что пишут на груди забытые слова. Мертвое прошлое. Мертвый язык. Утекло чересчур много времени. Инсин потонул в чем-то красном, напоминающем ту самую пролитую по белым простыням, охру. Дань Фэн растворился в морской соли. В воздухе пахнет йодом. И ароматами Лофу Сяньчжоу. /настолько давно, что не правда/ Пальцы очерчивают скуловую кость, ведут линию невидимого узора по мягкости кожи, зарываются в волосы, заправляя мешающиеся пряди за ухо. Губы Блейда дрожат, а во взгляде мерещится топкая печаль веков. Помнишь как было? До того как все пошло наперекосяк? «Он разобьется,» — сказала когда-то Кафка. Тут-то и бить нечего, на первый взгляд. Мелкое стекло под ладонями, ярость, что сменяется покорностью, Дань Хэну чудится, что ему показали нечто секретное, то, что нельзя видеть никому, когда Блэйд буквально стекает к нему на колени, устраивая голову на них. Рваный выдох щекочет ткань футболки, а волосы, темное море, разливаются волнами по смятым простыням. Он боится спугнуть, боится убрать ладони, прервать то недолговечное, что подарили ему. Крохотное, доверительное… от чего сжимается сердце. Чужие руки крепко обнимают за талию.