Смех в вихре снежинок

Тишина обрушивается на него резким вдохом, а после он вязнет во тьме. Он не чувствует тепла, не помнит, каков на ощупь холод. Он даже не может вспомнить, каково это – держать в руках его ладони. Если бы он мог кричать, он бы закричал. Но его голос – лишь эхо мыслей и образов. Он не дышит и не задыхается. Руки растворяются. Ног больше нет. Тело будто бы рассыпалось, и остался лишь пульсирующий огонёк его мысли. Один во мраке бесконечности. Доля мгновения или век? Не понимает. Ужас сокрушает. У него нет больше тела, но эта агония… непостижима. Ослепительная боль, такая боль, которая может постигнуть лишь душу, сносит все внутренние оплоты. Она, душа, сплетённая из света и тени, покрытая шрамами и оплетенная бутонами, свежими и мягкими – на каждом лепестке одно имя, единственное возможное, его – трещит, раздираемая на части. В шаге от безумия его последняя угасающая мысль – воспоминание об улыбке, коварной, дерзкой, таящей, обнажающей, родной. Он где-то там. Там, где его, Чжоу Цзышу, больше нет. Далеко. Так бесконечно далеко… Когда небытие взрывается белым светом, он ощущает себя младенцем, глотнувшим воздуха в свой самый первый раз. Боль, другая, сладкая, живая, которой он готов упиваться, ощущается во всём теле. Он снова здесь. Он есть. И вместе с тем есть он, и он везде. В каждом звуке, в каждом мгновении, в каждом вдохе. Он чувствует его тепло каждым цунем кожи. На губах его дыхание. Его улыбка несётся с кровью по артериям и венам, разнося к каждой клеточке тела его смех. Сердце Цзышу в его руках, и эти пальцы, которые хочется прижимать к губам, оглаживают его так мягко и трепетно, греют и успокаивают, сбивая этот бешеный галоп. Забери, забери, забери… Оно твоё… Навсегда твоё… Дыхание застревает в горле, когда живой огонь вспыхивает, разливаясь по его меридианам. Он горит изнутри. Не страшно. Совсем не страшно. Он готов обернуться горсткой пепла, лишь бы это чувство длилось вечность. Потому что в этом огне он чувствует его всего. Его душу, его мысли, его тепло, его страсть, его любовь, его безграничную сводящую с ума верность родственной душе, верность ему, Цзышу. И за мгновение до того, как Цзышу понимает, что вновь может открыть глаза, он чувствует, как их души и жизни сплетаются так тесно, что не разделить, не разграничить, не найти той точки, где есть только он, Чжоу Цзышу, и где есть только он, Вэнь Кэсин. Есть они. И это истинно. Это неоспоримо. Это то, о чём он готов кричать во всю силу своих лёгких. Особенно сейчас, когда он знает, что его грудь отныне свободна от плавящей боли проклятых гвоздей. Он будет жить. В мире полном красок, запахов, вкусов и звука. В мире, где он будет собирать губами его смех, пробовать на вкус его улыбку и тонуть-тонуть в его любви, взамен отдавая всего себя без остатка. Шёпот, на тон громче тишины… - Лао Вэнь... …и он открывает глаза. На губах тепло улыбки. Сердце цветёт предвкушением. Сейчас он увидит те самые искры в его глазах, и почувствует, какого это – снова жить, какого это -снова хотеть жить. Но он не видит искр, и холод пронзает каждую клеточку его тела, выкручивает каждую кость, впиваясь пальцами в голову, продавливая череп, мешая мыслить здраво. Потому что Кэсин не смотрит в ответ, не ловит жадно его взгляд, как делает это всегда и везде, забывая, что такое стыд и смущение, не сжимает его пальцы своими, показывая всему миру, что никто и никогда не сможет их разлучить. Его веки сомкнуты, ресницы не дрожат, подбородок опущен. Умиротворенность его лица кажется неживой. А вокруг сияющим ореолом ниспадают пряди волос. Белоснежные. У Цзышу перехватывает дыхание. Потому что он не глуп. Он всё понимает за долю секунды. Открытые ладони Кэсина прижимаются к его собственным. Ледяные. Безжизненные. Боль парализует. Она взрывается в нём, рассыпаясь ядовитым фейерверком, разъедая, перемалывая, дробя. Губы шепчут бессмысленные молитвы. Он чувствует слабость в теле, когда ладони Кэсина начинают обреченно скользить вниз. Трение кожи о кожу. От контраста холода и жара мурашки рассыпаются по спине. Цзышу со свистом заглатывает воздух, перехватывая тонкие запястья. Он так хрупок. Сожми чуть сильнее и услышишь треск. А ведь его Кэсин сильный, несгибаемый, яростный. Неправильно. Всё это так неправильно. Бесчеловечно. - Отчего ты поступаешь со мной так жестоко, Лао Вэнь? Глаза начинает жечь. Подушечки больших пальцев нежно оглаживают выбеленную кожу. Ещё немного и он взвоет, потому что эта боль внутри - она невыносима. Цзышу сжимает пальцы Кэсина своими. Он его не отпустит. Разве жизнь без родственной души возможна? Разве посильна дорога, по которой должны идти они двое, ему одному? Он сядет на краю и будет истекать кровью, пока не почувствует долгожданное прикосновение к плечу. Пускай это случится у реки, за которой лежит следующая жизнь. Он будет ждать с нетерпением, отсчитывая мгновения. - А как же гореть в одном котле в преисподней, Кэсин? Пока не слипнемся как две палочки Ютяо… Он слышит его смех. Нет, не ушами. Даже не в голове. У сердца. Лёгкой щекоткой он прокатывается по его меридианам, похожий на солнечный свет, неся с собой тепло и покой. Цзышу знает, что если сожмёт его пальцы крепче, то хрупкие кости не выдержат. Это единственное, что его останавливает. В нём столько жизни. Она бурлит, вспенивая кровь, шумит в ушах почти до боли, и мыслей в голове так много, они, как пчёлы в потревоженном улье, жужжат и путаются, сбиваясь в кучи. Цзышу не уверен, что все они принадлежат ему. Вскидывает голову и впивается взглядом в лицо своей родственной души. А там тот же холод, та же безжизненная пустота. Ему бы проклясть Небеса за жестокость, да не Они ли сплели их пути? Не Они ли подарили им счастье встречи? Вэнь Кэсин – его губительная боль. Вэнь Кэсин - его спасительная звезда. Он проносится перед ним вихрем своих пёстрых ханьфу. Его смех, его слёзы, его злость, его безумие, его доброта, его непримиримость, и каждый он, каким бы он ни бы, прекрасен. До одури и его, Чжоу Цзышу, сбитого дыхания. Цзышу расплетает их пальцы и ладонями скользит к запястьям, обхватывая их крепко и порывисто. В нём жизни на двоих хватит. Стараниями Кэсина. Он, не сдерживаясь, дёргает его на себя, позволяя упасть в раскрытые объятья. Как послушная кукла с оборванными нитями, тот даёт обхватить себя руками и прижать к груди. Изодранное сердце Цзышу сдавливает новая боль от мысли о том, что Кэсин, его бесстыжий Кэсин, сам бы вцепился в него руками и ногами, душа в своих объятьях, если бы только мог… Цзышу запрокидывает голову и дышит тяжело сквозь зубы, глотая слёзы и отчаянный крик. Прижимает ближе, сжимает крепче. Не отпустит. Он никогда его больше не отпустит. Будет отогревать его ледяную кожу своим теплом до тех пор, пока тот не откроет глаза или же пока он сам не покроется инеем. Однажды он уже жертвовал всем ради него. И он сделает это снова. Потому что жизнь, вечная жизнь, в которой нет его шиди, хуже проклятья, хуже преисподней. Цзышу прижимается щекой к его макушке, зарываясь носом в белые пряди. Он пахнет, как весенний дождь. Сдерживать слёзы глава Усадьбы времен года больше не может. Позволяет им безмолвно течь по щекам, теряясь в волосах Кэсина. Если бы они только могли смыть с них эту безжизненную краску. Цзышу закрывает глаза и губами прижимается к холодному виску. Он чувствует, как в его меридианах энергия, жизнь и любовь бьются через край, выбрасываются, как волны на берег, рассыпая брызги и пену. Он прижимает Кэсина ещё ближе. Чтобы сердце к сердцу. И опускает все барьеры. Пусть всё, что в нём есть, хлынет наружу. Он отдаст всё. Всё, что угодно, лишь бы вновь услышать его голос. Родственные души – это когда одна жизнь на двоих и один путь до самого конца. А порознь лишь смерть и забвение. Цзышу крепче смыкает веки, покачивая Кэсина в своих объятьях, и губами касается лба, оставляя невесомый поцелуй. В какой бы из жизней он ни открыл глаза, Цзышу знает, что также будет держать Кэсина в своих руках.

Вдох.

Выдох.

Мгновение.

Вечность.

Прикосновение к плечу.

Смех в вихре снежинок.

- А-Сюй! А-Сюй! Скорее же! Скорей! Открывай свои прекрасные глаза! Пора в путь!