Мозаика

I

Ливерпуль, 1962 год. Никто не подготовил ее к Джону. На занятиях по домоводству ее учили как готовить крахмальный спрей с нуля, с какой стороны стула подниматься за ужином, как отстирывать пятна пота с мужских рубашек. Каждый четверг утром она по два часа с раскрасневшимся лицом корпела над книгами со все более сложными рецептами. Джона не волновали ни званые ужины, ни домашнее бланманже, ни то, видны ли швы на ее заштопанных чулках. Совет по поводу пятен пота оказался полезным: однажды днем, пока Джон бездельничал, она полила его майки лимонным соком и пищевой содой и оставила отмокать в раковине. Он поставил ей пластинку, которую одолжил у Пола, и пытался объяснить что-то про темп. Он размашисто жестикулировал рукой с зажатой в ней сигаретой, а она беспокоилась из-за пепла, который он ронял на ковер (ковер чистили раз в месяц, Синтия с матерью оттирали его, стоя на четвереньках, пока у них не начинали гореть руки). Потом Джону стало скучно, и они занялись сексом. После этого он надел ее халат, чтобы приготовить ей чашку чая, а она вышла на улицу, чтобы развесить его рубашки сушиться, пока не вернулась мать. Остаток лимонного сока она использовала, чтобы осветлить волосы перед повторным окрашиванием. Так было с Джоном, так он хотел. Она перекрасилась в блондинку и надела кожаную юбку, которую он ей купил. Ей нравилось, как она выглядит; нравилось еще больше, когда он стоял рядом, небрежно и собственнически обнимая ее за плечи. Когда они познакомились, ему нравились секс, искусство и музыка — именно в таком порядке. Он уехал, а после ему нравились секс и искусство, и была нужна музыка — постоянно игравшие пластинки, выступления в «Кэверн», выступления в «Касба», и Синтия в зале, каждый вечер, кричавшая до хрипоты, чтобы ее было слышно лучше всех остальных. Он ухмылялся ей со сцены, затянутый в кожу, великолепный, с мокрыми волосами. Отвозил ее домой, целовал в автобусе, покупал цветы на день рождения. Когда они начали встречаться, она думала, что это ненадолго; но он был симпатичным и забавным, а еще ей нравилось, как он произносил ее имя, «Син» — как-то протяжно, тихо и сексуально, словно думая о том, что хотел бы сделать с ней в темноте. Несколько месяцев назад она переехала в Мендипс. Мими могла вести себя холодно; Синтии казалось, что она непрерывно сдает экзамен или заучивает особенно сложный урок, пытаясь доказать, что достойна внимания Джона. Но она была ближе к школе, ближе к друзьям и чувствовала себя взрослой: у нее был ключ от дома, в котором она не выросла. Синтии было немного неловко думать, что Мими знает, что они вместе спят, поэтому она старалась не выходить из своей комнаты. Джон просовывал записки ей под дверь, а иногда пробирался к ней, когда Мими ложилась спать, и занимал большую часть пространства под ее ужасным покрывалом в цветочек. Они встречались уже несколько лет, и она то и дело ловила себя на том, что с тоской думает о своих занятиях по домоводству. Думает о том, чтобы поселиться с ним, только с ним, и видеть его каждое утро, растрепанного и с отпечатком подушки на щеке. Она бы готовила ему завтрак и ужин; она бы смотрела, как он застегивает пуговицы на рубашке перед уходом, и помогала расстегнуть их перед сном; она бы дремала под звуки его пластинок, положив голову ему на плечо, а он клал бы руку ей на колено. Вот что было ей нужно. Что нужно Джону, она не знала. Не знала, знает ли это он сам. Джону было нужно, чтобы кто-то смеялся над его шутками — даже ужасными, даже грубыми, даже почти жестокими. Джону было нужно быстро и жестко, чтобы его руки крепко сжимали ее бедра, а ее губы до боли впивались ему в подбородок и шею. Джону было нужно, чтобы она обнимала его, чаще, чем он ее; он никогда не просил об этом, но в конце концов она поняла. Ей тоже это нравилось — чувствовать его теплую тяжесть в своих объятиях, его дыхание на своей коже, мягкость его волос. Джону нравились блондинки, поэтому она покрасила волосы; Джону нравилась музыка, поэтому она помогала ему переносить оборудование и становилась сильнее; Джон любил ее, поэтому она отрастила кожу потолще, мирилась с его нравом и терпеливо ждала, когда он повзрослеет. Когда Синтия возвращается в Мендипс, идет дождь. Она пока не считает это место своим домом и не уверена, что стоит начинать. Занятия закончились раньше обычного, поэтому она села на более ранний автобус. Джон, наверное, все еще у Пола, но это ничего: она успеет пробраться к себе в комнату до того, как Мими вернется с какой-то встречи, на которую ходит по вторникам. Она делает себе чашку чая и несет ее наверх — здесь нет Мими, которая бы демонстративно кашлянула от одной мысли, что немного прольется на ковер или покрывало. Проходя мимо закрытой двери в спальню Джона, она что-то слышит, или думает, что слышит, но Джон сказал ей, что проведет все утро у Пола. Она замирает, ждет — ничего не происходит; должно быть, все дело в трубах. Но затем она снова слышит этот звук, на этот раз безошибочно узнаваемый: так стонет Джон, когда она берет у него в рот. Екает в животе. Потом в сердце. Она чувствует сильный жар по всему телу, а затем сильный холод, от позвоночника поднимается болезненная дрожь. Фил говорила ей, что такие парни, как Джон, получили свою репутацию не просто так. Они так много времени провели порознь, пока он был в Гамбурге, но когда она приехала навестить его, то не заметила никакой разницы в его отношении к ней. Он писал ей каждый день и звонил каждую неделю, а она любила его, так что он наверняка любил ее в ответ. Сейчас они жили вдвоем, или почти вдвоем, и встречались так долго… но этот звук нельзя было ни с чем спутать. Однажды она подумала, что станет той самой девушкой, которая сможет открыть дверь и поймать парня на месте преступления. Но сейчас что-то рвется у нее в груди при мысли о том, что она увидит его с другой. Она чувствует себя очень глупо, стоя под дверью его спальни в одних чулках. У нее болезненно пересохло в горле, но ей удается выговорить: — Джон? Ответом ей служит ужасное, тяжелое молчание. Когда дверь открывается — на пороге стоит Пол — она чувствует такое облегчение, что готова расплакаться. — Пол, — говорит она. Он смотрит на нее; его губы шевелятся, произнося ее имя, но он ничего не говорит. — Син, милая, — говорит Джон, появляясь за спиной Пола. — Ты рано. — Села на другой автобус, — говорит она. Рубашка Пола застегнута неправильно. — Вы писали песни? — Да, — отвечает Джон. — Майк дома, болеет гриппом. — Ох, бедняжка, — говорит Синтия. Ее взгляд возвращается к Полу. Она не совсем понимает, чем плохое самочувствие его брата помешало им писать песни у него в доме и что привело их в пустой Мендипс с его мрачной тишиной. Она не совсем понимает, почему рубашка Пола застегнута неправильно. Немыслимо, чтобы он вышел из дома, не взглянув в зеркало. На его щеках яркий румянец, а губы припухли. Единственный раз Синтия видела его таким растрепанным на дне рождения Дот в прошлом году — тогда они вдвоем ушли в ванную и не возвращались минут двадцать, пока Джон и Джордж хихикали и тонкими голосами говорили непристойности. На Джоне нет очков. Джон ненавидит носить очки, но обычно в конце концов сдается и надевает их, когда пишет. Она замечает все это с какой-то необычной отстраненностью. Она не совсем понимает, что видит — как будто смотрит на них сквозь матовое стекло и видит по ту сторону только искаженные, искривленные силуэты. Она бы не удивилась, если бы время замедлило ход, только она слышит, как большие часы внизу идут по-прежнему — тик-так, тик-так. Она задается неясным, неуверенным, почти раздраженным вопросом: почему никто из них ничего не сказал? почему они позволяют ей стоять здесь и чувствовать себя смущенной и сбитой с толку? Она почему-то с ужасом вспоминает, что не успела заштопать дырку на чулке; пар от чая все еще бьет ей в лицо. — Вообще-то, я лучше пойду, — говорит Пол. — Ладно, Макка, — говорит Джон с грубым американским акцентом. — Принесла чай, Син? Неплохая идея. Он выталкивает Пола из комнаты первым, Синтии приходится отойти в сторону, чтобы пропустить их. Она поворачивается и смотрит, как они с топотом спускаются по лестнице. Синтия стоит, прижавшись к стене, смутно осознавая, что чашка чая начала жечь руки — и удивляется, почему они писали музыку в темноте, при задернутых шторах. — Синтия! — нараспев зовет Джон. — Иду! Пол стоит один в коридоре, у двери, надевая пальто. Он поднимает взгляд на Синтию, которая появляется на верхней площадке лестницы и начинает осторожно спускаться, держась одной рукой за перила. Пол улыбается ей, немного неуверенно. Синтия слышит, как Джон возится на кухне, как закипает чайник. Она останавливается на нижней ступеньке. — Тебе не обязательно уходить из-за меня, — говорит она. Собственный голос кажется ей странным. Он отвечает ей таким же странным голосом: — Да нет, все нормально. Мне в любом случае лучше вернуться к Майки. — Надеюсь, он скоро поправится, — говорит Синтия. Пол заканчивает застегивать пальто. Она наблюдает за ним. Это занимает слишком много времени: ей кажется, что у него дрожат руки. Она не совсем понимает, что ищет, но не может оторвать от него взгляд. Она не совсем понимает, чего от него ждет, но в нем есть что-то неправильное, что-то тревожащее — нелепость, это же Пол, всего лишь Пол. Затем он поднимает глаза и снова улыбается ей, теперь уже более решительно. «Это всего лишь Пол», — думает она. — Рад был повидаться, Син. — Ага, — говорит она. Он отпирает дверь, оборачивается и кричит: — Пока, Джон! — Пока, Макка! Только когда за ним закрывается дверь, Синтия понимает, чего не хватало. У него не было гитары.

II

Лондон, 1964 год. — Порядок, Син? Она поднимает взгляд на улыбающегося Пола, его силуэт вырисовывается на фоне огней большого дома позади них. Он протягивает ей стакан. Она берет его обеими руками и подносит к носу — виски с содовой, конечно; Джону оно тоже до сих пор нравится. Пол садится рядом, когда она делает глоток, и вытягивает перед собой длинные ноги. — Сигаретку? — Валяй. Он передает ей сигарету и наклоняется, чтобы прикурить. Она затягивается, сдерживая выдох, чувствует, как дым обжигает горло. — Что же ты здесь делаешь, милая? — Я никого из них не знаю, — говорит она. — И по-моему, я недостаточно нарядно одета. — Я тоже, — говорит он, слегка подталкивая ее плечом. Она улыбается ему, хотя это совсем не то. — Девушка Джорджи великолепна. — Угу, — говорит Пол. — Патти. — И Джейн тоже. — Да, — соглашается Пол. — Вот это то, что надо. — Я чувствую себя чьей-то неопрятной престарелой тетушкой, — признается Синтия. Пол цокает языком: — Да ладно тебе, Син, не надо так. — Что ж, я никого не знаю, — повторяет она. Она думает, что, возможно, напилась. — А Джонни даже не смотрит на меня. Я думаю, ему неловко. — Конечно нет, — серьезно говорит Пол. — Син, Джонни любит тебя. — Я знаю, — говорит она. Во рту пересохло от дыма и виски. Ей такое никогда по-настоящему не нравилось. Она задается вопросом, не Джона ли Пол здесь искал. Синтия поворачивается к нему всем телом. Она достаточно пьяна, чтобы заинтересоваться, чтобы рассмотреть его как следует. Он позволяет ей это — слегка ерзает под ее взглядом, вскидывает подбородок, расправляет плечи, но не сводит глаз с неясных очертаний сада. Докуривает и выбрасывает окурок в темноту перед ними. Никто не подготовил ее к Джону. Никто не подготовил ее к Полу. Джону нужен Пол. Джону нравится Пол. Джон хочет… нуждается… любит? Никто никогда не говорил ей, как с этим справиться. Может быть, можно было выделить пятнадцать минут между штопаньем одежды и приготовлением курицы и объяснить ей — что делать, если твой мужчина спит еще и со своим басистом. Как странно думать, что он так же близко знаком с ее мужем, как она сама. Два человека, которые любят Джона Леннона. Два человека, которые целовали Джона Леннона. Два человека, которые чувствовали Джона Леннона в себе… она краснеет и отводит взгляд. — Ты нравишься Джейн, — говорит Пол спустя некоторое время. — Она хотела бы узнать тебя получше. Может быть, в следующий раз, когда ты будешь в Лондоне, мы могли бы вместе пообедать. Или только вы вдвоем. — Я была бы рада, — отвечает Синтия. — И меня ты тоже знаешь, — говорит он. — Да, — соглашается она. — Я знаю тебя. Он смотрит на нее и выдерживает ее пристальный взгляд, не отведя глаз. Она думала об этом раньше, а сейчас думает снова. От Джона она ничего не добьется — пыталась какое-то время, но он был непроницаем, притворялся тупым или обиженным. Но если бы она спросила Пола, прямо спросила, то он, возможно, дал бы ей ответ. Ну что ж, она уже знает ответ. Она знает много такого, чего не знала, когда в двадцать два года дрожала под дверью спальни Джона в Мендипсе. Она не хочет, чтобы ей говорили. Она знает, что когда Пол приходит к ним в дом, ее муж спит в его постели. Она просыпается в четыре-пять утра, когда восходящее солнце заливает комнату бледно-золотистым и розоватым светом, от того, что Джон забирается в кровать рядом с ней. Она притворяется, что спит, но это не так; матрас прогибается, Джон ворочается, пытаясь устроиться поудобнее. От него пахнет лосьоном Пола после бритья. Иногда от него пахнет сексом. Он, должно быть, считает ее невероятно глупой, раз она до сих пор не поняла. Синтия проводит с Полом не так уж много времени, когда рядом нет других людей. Она все еще считает его другом, хорошим другом, но думает о нем не так часто, как можно было бы ожидать. Она слегка беспокоится, что начнет плохо о нем думать, если они будут проводить много времени наедине. Мне следовало бы ненавидеть его, думает она, но больше не видит для этого причин. Он добр к ней и ласков с ее сыном. Но все же, хорошо, что она не проводит много времени с ним наедине. — Можно зайти в дом, — говорит она. — Холодает понемногу. — Хорошо. Он встает на ноги и поворачивается к ней, чтобы помочь подняться. У него такие же мозоли, как у Джона. Его пальцы кажутся тоньше, а ладонь — меньше. Он сжимает ее руку, прежде чем отпустить. — Я познакомлю тебя с некоторыми людьми, — говорит он. — Думаю, они тебе понравятся. А если нет — я хватаю Джейн, ты приводишь Джонни, и мы убегаем. — Пожалуйста, — говорит она, поправляя юбку. — Я не против.

III

Суррей, 1968 год. Что ж, Джон так и не повзрослел. А может, повзрослел, но она взрослела тоже. Или, может, он в одночасье перерос ее — постарел на тридцать-сорок лет из-за переживаний, которые она никогда бы не смогла понять; сейчас они женаты почти пять лет, а она все еще не совсем понимает, каково это было. Иногда было так, будто они снова стали детьми; он флиртовал с ней на вечеринках, где было полно красивых женщин, дразнил за растрепанные волосы по утрам и целовал перед сном, глубоко и непристойно. А иногда она пряталась на кухне или в игровой комнате Джулса и прислушивалась к шагам внизу, смущенная собственным страхом — какая женщина не узнает своего мужа? В большинстве случаев Джона внизу не оказывалось. Как бы то ни было, теперь все было кончено. Она уже несколько месяцев чувствовала, что дело к чему-то клонится. Она не совсем уверена, чего именно ждала — но развод в любом случае шокировал; он был чем-то окончательным, неожиданным. От одной мысли о нем у Синтии перехватывало дыхание, хотя у нее были недели, чтобы привыкнуть. Она до сих пор не привыкла. Она чувствует себя неприкаянной, отрезанной от того мира, в который ее забросил Джон, и изо всех сил старается понять, как вернуться в мир, из которого она пришла. Ее звонки Морин и Ринго остались без ответа; отчаянно нуждаясь в отдыхе и сходя с ума от одиночества, она даже позвонила Джорджу две недели назад. Джордж, маленький Джорджи, который с восхищенным взглядом ходил за ней по пятам, утонув в куртке на два размера больше — он тоже не ответил ей. Когда Синтия слышит звонок в дверь, то сначала выглядывает в окно. Пока что ни один из репортеров у ворот не смог прорваться, но это только вопрос времени. Перед домом стоит машина, которую она узнает — она помнит, как сидела сзади, придерживая одной рукой шляпу, чтобы ее не сдуло; ветер уносил прочь безумный хохот Джона, а Пол на водительском месте радостно вопил. Синтия узнает машину, но не понимает, почему она здесь. Синтия не переживала из-за Пола, потому что знала, что Пол и Джон во всем выступают единым фронтом. Когда она с Джулианом на руках подходит к двери и открывает ее, то видит на пороге Пола. Перед ней стоит Пол, но она измучена и сбита с толку; она смотрит на него так долго, что его улыбка гаснет. — Мне стоило позвонить заранее, — говорит он. Он держит розы. — Пол, — говорит она. — Пол! — радостно вторит Джулиан, протягивая к нему руки. Синтия ставит Джулиана на пол. Он чуть не спотыкается о коврик, так торопится обнять Пола. Они оба пытаются поймать его, но он удерживается за дверной косяк, а потом обхватывает Пола за ногу. Пол треплет его по голове и садится на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. — Ты вырос, парень, — говорит он, сияя. — Сколько тебе? Лет двадцать, должно быть? — Пять! — отвечает Джулиан, очень довольный собой. — Пять! — повторяет Пол, вытаращив глаза и прижав руку к сердцу. Джулиан хихикает, Синтия тоже. Пол смотрит на нее снизу вверх и улыбается. Поднявшись на ноги, он снова начинает гладить Джулиана по голове. Протягивает Синтии розы: — Это тебе, Син. — Красивые, — рассеянно говорит она. — Я… Извини, Пол, не хочешь войти? Он притворяется, что ему очень трудно передвигаться с Джулианом на ноге, заставляя того взвыть от смеха. Он был таким храбрым ради нее, ее мальчик, хотя она то и дело заставала его сидящим на подоконнике на втором этаже, прижав маленькую ручку к стеклу; у нее сжимается сердце, когда она думает об этой невыполнимой задаче — заставить его поверить, что его папа пока не придет домой. — Хочешь чаю? — спрашивает она. — Хочешь, помогу? — Нет, я справлюсь… а ты можешь просто побыть с Джулианом. — Что, оставляешь меня наедине с этим маленьким чудовищем? — спрашивает Пол. — Возвращайся поскорее, Син. Она ставит розы в воду и не торопится с чаем. Ей слышно, как они бренчат на пианино Джона в соседней комнате; Джулиан взбудораженно повышает голос. Если Пол здесь, чтобы сказать ей что-нибудь ужасное — что ж, найдется ли что-нибудь ужаснее уже сказанного? Она перебралась в одну из свободных спален после того, как неделю спала одна в их с Джоном постели, безучастно смотрела в окрашенный рассветным солнцем потолок и думала о нем. Если Пол здесь потому, что Джон хочет о чем-то ей сообщить, но прийти ему не позволяет гордость или совесть… Синтия спрашивает себя, сможет ли она прикрикнуть на Пола, вышвырнуть его вон. Когда она вносит поднос в комнату, Пол, широко улыбаясь, встает, чтобы помочь ей. Он словно сошел с одной из газетных вырезок, которые Джон хранил в своем столе. — Скажи сразу, новости плохие? — шепчет она, пока Джулс соскальзывает со стула перед пианино и ковыляет к ней. — Новости? — повторяет Пол. — Какие новости? — Из-за которых ты пришел. — О нет, нет… никаких новостей, Син, ни хороших, ни плохих. Я просто хотел… поздороваться. Она хмурится. Джулиан подходит к ней и поднимается на цыпочки, чтобы дотянуться до подноса. — Привет, — говорит она, хватая Джулиана за воротник. Ей кажется, что она точно улавливает момент, когда Пол включает свое очарование. У него никогда не получалось вести трудные разговоры. — Привет моим любимым членам семейства Леннон. Как думаешь, Джулиан, это молоко для меня? — Нет, для меня, — серьезно отвечает Джулиан. — Пока не пьешь чай, да? — Захочет выпить после твоих слов, — говорит Синтия. Джулиан, как по команде, поднимает на нее большие умоляющие глаза. — Ой, извини, — смеется Пол. Он остается у них на несколько часов; выводит Джулиана в сад, а Синтия наблюдает, как они бегают наперегонки по лужайке. Пол напевает песню, которую написал по дороге из дома (Синтия представляет себе Джона — глаза, горящие безудержным энтузиазмом, голос: «Написал это по дороге, да, Макка? Вот так просто, по дороге? Неудивительно, что получилась чушь»). — Останешься на ужин? — спрашивает Синтия. — Останусь. Пол отводит Джулиана в ванную и садится напротив него за ужином, демонстративно смакуя брокколи (новое нелюбимое блюдо Джулиана), пока Джулиан не сдается и не откусывает с подозрением стебелек. Присутствие Пола делает отсутствие Джона более ощутимым. Она думает, что они ни разу не проводили столько времени вместе без Джона — он был не столько буфером, сколько нитью, связывавшей их жизни. Синтия чувствует некоторое облегчение, когда отлучается, чтобы уложить Джулиана в постель, подоткнуть ему одеяло и послушать, как он сонно рассказывает о сегодняшнем дне. Когда она спускается, Пол уже убрал со стола и вернулся в гостиную. Он стоит перед книжной полкой и, прищурившись, читает названия книг. Большинство книг здесь принадлежит Синтии и ее матери; книги Джона до сих пор заперты в его музыкальной комнате. — Хочешь выпить? — спрашивает Синтия. Пол подпрыгивает, оборачивается и улыбается ей. — Есть вино… и где-то, кажется, был бренди. — Давай бренди, если есть, — говорит Пол. Она идет к тележке с алкоголем: это был свадебный подарок от кого-то, с кем Синтия, вероятно, больше не общается. — Я слышала о вас с Джейн, — говорит она. — Мне жаль. — Что ж… — говорит он и небрежно пожимает плечами. Ей интересно, с кем он обсуждает это и обсуждает ли вообще. Она знает его уже много лет и, кажется, ни разу не видела хоть немного взвинченным. Она относит выпивку к дивану; после минутного колебания Пол подходит к ней и берет протянутый бокал. — Ну что, Син, — говорит он, подталкивая ее локтем, — ты и я — что скажешь? — По-твоему, я недостаточно настрадалась? — со смехом поддразнивает его она. Он ухмыляется ей и отворачивается с притворной обидой. Синтия кладет руку ему на плечо и убирает ее, немного испуганная ощущением теплой кожи под рубашкой. — Ну как он? — спрашивает Синтия. — Как он? Пол сглатывает, и у него перехватывает дыхание. Он ставит свой бокал на стол. — Честно говоря, Син, милая, я и сам не совсем понимаю. — Ты с ним не виделся? — Виделся, — отвечает Пол. Он невольно сжимает руку в кулак, разжимает ее, просовывает пальцы под колено. — Но? — Мы не разговариваем. — Почему? — Я… — начинает он и запинается. — Я не знаю. Она пристально смотрит на него. Он не смотрит в ответ, его взгляд прикован к бокалу, на котором появляются крошечные капельки. Он прибавил в весе с тех пор, как они виделись в последний раз; это смотрится странно, он выглядит старше и моложе одновременно. Синтии даже в голову не приходило, что визит Пола может означать проблемы между ним и Джоном. Она полагала, что, что бы ни происходило у Джона с этой женщиной, это никак не повлияет на тот мир, который он всегда делил на двоих с Полом. Может быть, он подумал, что Йоко умнее Синтии, проницательнее; она заметит признаки неверности, которые Синтия притворно не замечала. Может быть, теперь, когда он с Йоко, ему и Пол тоже не нужен. Может быть, Йоко дала ему что-то, что не смогла дать Синтия — что он получал от Пола вместо нее. Синтия никогда не знала Джона без Пола. — Он знает, что ты здесь? — спрашивает Синтия, пристально наблюдая за Полом. Тот качает головой. — Он будет сердиться, правда? Со мной не общается никто из остальных, даже Мо… — Он… — говорит Пол и дергает ногой от волнения, как ребенок. — Я не знаю, Син. Он не в себе, велел нам всем держаться подальше. Она предполагала что-то подобное, но это все равно становится ударом. — Что ж, в таком случае он рассердится, — говорит она. Она почти ждет, что он отшутится или сменит тему, чтобы изменить атмосферу, но вместо этого он наклоняется к ней, неожиданно разъярившись: — Мне все равно. Он дерьмово обходится с тобой и Джулсом, и я не буду в этом участвовать. Она хотела бы, чтобы Пол этого не говорил. Внутри у нее неторопливо зарождается раздражение — он прав, но не следует говорить так, будто он сам не был причиной их с Джулсом проблем на протяжении многих лет. Она берет его бокал и идет обратно к тележке. — Мы могли бы основать новый клуб, — говорит она, протягивая руку за бренди. — Людей, наскучивших Джону Леннону. Ей тут же хочется взять свои слова обратно. Какой бы гнев она ни испытывала, это было жестоко. Пол, резко выдохнув, откидывается на спинку стула. — Прости, — говорит она, оборачиваясь к нему. — Прости, пожалуйста, Пол, я не это имела в виду. — Нет, все… Она ждет, что он ответит «все в порядке», хотя это ложь. Но ведь Пол, наверное, просто не способен выглядеть уязвимым — поэтому она ожидает от него уклончивого принятия извинений и поспешного побега. Его голос дрожит. — Все правильно, — говорит он и улыбается ей, а потом все рушится само собой и он роняет голову на руки. Синтия не знает, как может утешить его. Она не уверена, что ей так уж хочется это делать. Она отворачивается к тележке, кладет лед во второй бокал, чтобы было чем заняться, закрывает бутылку бренди и тянется теперь за скотчем. Когда она оборачивается, Пол снова сидит прямо, на удивление спокойный; глаза у него, к счастью, сухие. Он берет из ее рук бокал. Лед в бокале позвякивает, но Синтия не может понять, кто из них дрожит — Пол или она. — Я не думаю, что ты ему наскучил, — тихо говорит она. — Не думаю, что ему было с тобой скучно. Он открывает рот, возможно, желая что-то сказать, но молчит. Она задается вопросом, знает ли он, как много ей известно. — Он уже не тот, — говорит Синтия. — Значит, мы — или, не знаю, я — не та для него. Так? Она отчаянно хочет это узнать. Она месяцами и годами ломала голову, пытаясь понять, могла ли что-то сделать по-другому, лучше. Никто никогда не объяснял ей, как удержать мужа, который этого не хочет. Сейчас все кажется глупым и банальным — тратить столько времени на бланманже и сервировку стола. Джона это никогда не волновало; казалось, он ничего не замечал. — Я не знаю, — говорит Пол. — По-моему… — он запинается. — Не знаю. По-моему, ему не нравится, что я думаю, будто знаю его. Повинуясь внезапному порыву, она тянется к Полу и берет его за руку. — Я не хочу говорить за него, — произносит Пол, глядя на ее пальцы на своем запястье. — Видимо, я делаю это слишком часто. Я просто… он любил… любит… я просто думаю, что он… он старается, но не понимает… и я не понимаю, и ты… Пол смотрит на нее из-под своих длинных ресниц. Она вдруг чувствует себя снова девятнадцатилетней; когда они с Фил были на сотни лет моложе и сидели, хихикая, в уирралском пабе, Фил сказала ей, что, если бы Пол был девушкой, у нее были бы проблемы. Они толкали друг друга локтями, краснели и фыркали от этой мысли. Она никогда раньше не думала о Поле с желанием или чем-то похожим. Когда она познакомилась с Полом, была по уши влюблена в Джона; она почти не замечала его, потому что Джон отодвигал всех остальных в тень. Даже сейчас она не уверена, что внезапное чувство жара в животе вызвано присутствием Пола — скорее злобой и горечью от мысли о том, как обидно было бы Джону узнать, что они вместе. Поэтому она наклоняет голову и целует Пола. Мгновение все кажется удивительно знакомым. Она думает — потому что это Пол, которого она знает десять лет. Потому что он пахнет как Джон. Потому что они целуются на диване в доме, который купил для нее Джон. Потому что она так давно ни с кем не целовалась и по-прежнему думает о Джоне. Затем она понимает, что это похоже не на поцелуй с Джоном, а на поцелуй с самой собой. Она подозревает, что у них с Полом должно быть что-то общее в поцелуях. Они оба привыкли целовать Джона, которому нравится брать все под свой контроль: запускать руки в волосы или держать за подбородок. Она никогда раньше не думала об этом вот так, не позволяла себе на этом зацикливаться. Мысль о том, что Джон целовал Пола так же, как ее, разрывает что-то внутри на две части. Она отстраняется. С легким удивлением понимает, что заплакала; удивляется еще больше, когда поднимает взгляд и видит, что у Пола тоже мокрые глаза. — Боже мой, — говорит она и вытирает слезы, чуть не смеясь. Это вызывает у него улыбку. Он снова наклоняется вперед и прижимается губами к ее щеке. — Прости, — говорит он, и на этот раз она позволяет ему. Берет его руку в свою и крепко сжимает. — Нет, все в порядке, я ведь тоже… плохая была идея. — Очень плохая, — соглашается он. — И все же, — говорит она, — теперь я целовалась с двоими из четверых «Битлз». Мне надо написать письмо в журнал. — Можешь сравнить, — смеется он. — Этот выпуск сметут с полок. — Заплачу адвокату по разводам, — говорит она, не задумываясь. Ее улыбка увядает вместе с его. — С тобой все будет в порядке? — серьезно спрашивает он. — Не знаю. Думаю, да. А с тобой? — Я тоже не знаю, — говорит он. — Да. Наверное. В конце концов. Она улыбается ему, протягивает руку, чтобы убрать волосы у него с глаз, коротко касается его щеки. Он целует тыльную сторону ее ладони и встает. — Мне пора идти. — Уже поздно, — говорит она. — Можешь остаться, если хочешь. — Лучше не надо, — говорит он. — Но если тебе что-нибудь понадобится, Син, что угодно — позвони мне. Серьезно. — Хорошо, — говорит она, зная, что не позвонит. Пол останавливается у двери, держась за нее одной рукой, словно пытается устоять на ногах. — Син, — говорит он. — Ты расскажешь? О Джоне? О нас с Джоном? Вот оно, все наконец открыто. Когда Синтия смотрит на Пола, ей вдруг становится очень жаль его. Он так похож на себя в семнадцать лет; он не изменился, как изменился Джон — тот носит в новых морщинах на лице, новой одежде и прическе всю свою боль и гнев, всю горечь своего неистового таланта и невозможного богатства. Она никогда не сможет спросить об этом. Синтия думает, что Пол, должно быть, чувствует то же, что и она — у них обоих как будто земля ушла из-под ног. Синтия задается вопросом, почувствовал ли Пол, как она, приближавшуюся перемену в настроении Джона и его привязанностях; вцеплялся до сорванных ногтей, а Джон едва ли не грыз себя, торопясь уйти. В каком же мире они живут. — Конечно, не расскажу, — говорит Синтия, и говорит она чистую правду. — Я люблю вас обоих.