donc je suis

если бы эндрю сейчас предложили гвоздь из теллура — он бы, блять, даже не засомневался. возможно, он не отличается умом и сообразительностью. ну и хуй с ним. возможно, слишком много мячей попало ему сегодня в голову. (ни одного) возможно, аарон был прав и ему лишь бы хиханьки да хаханьки. и что теперь, судить его за это? а дело вот, сука, в чём — невыносимость и немилосердность дня висит над ним, как тучи над некрополем, и ни одного сказочного принца на горизонте не предвидится. побег за горизонт тоже не вариант: теллуровых гвоздей — чистый билет в безразличие — так и не предлагают, за реальную наркоту перед сезоном его скорее всего отстранят, а если его отстранят — нил будет ещё более невыносимым и немилосердным, чем любая, блять, тренировка, которую он только сможет представить. или же, если игры пройдут совсем плохо — нила, попросту, убьют. эта мысль особо дрожи не вызывает — «нил» и «убьют» никогда не будут с ним в одной комнате. всё очень просто: если нил есть — эндрю тоже есть, если нила нет — то и эндрю нет, следовательно, если нила нет, а эндрю есть — это несостоятельный силлогизм. даже если это не силлогизм вовсе — откуда у него взялась бы логика на уголовном праве. что и требовалось доказать. споткнувшееся сердце и ком в трахее явно не в счёт — просто обыденная экзистенциальная паника от существования, не ебаный ужас из-за каких-то там причин, да и эндрю себе не врёт. (почти) но дело вот, сука, в чём — эндрю опускается прямо на пол перед воротами в качестве небольшого легального бунта. крепатура после изнуряющей тренировки с кевином один на один и тренировочных игр разливается созвездиями под кожей. он считает мышечные звёзды: в дельте горит бетельгейзе, ниже в трицепс, как и положено хорошей собаке, тычет обжигающим носом температурящий сириус, а по трапециевидным мышцам спины разполазется, как минимум, блядский пояс ориона в зените, в полночь января. кто без греха, пусть первым бросит в него камень. и закон исполняется немедленно — мяч вылетает из клюшки кевина и ворота позади него загораются красным. гол. кевин снимает шлем, языки пламени, пробивающиеся сквозь его кожу, видны даже со стороны, и не нужно иметь много скилл поинтов в графе «интеллект», чтобы догадаться, насколько кевин недоволен и зол. но внезапно… …ничего не происходит. но внезапно, кевина перехватывает нил и что-то увлечённо и рьяно ему доказывает. но внезапно, тренировка заканчивается. о, капитан! мой капитан! у него, может, и нет прекрасного принца из сказок, но зато есть грёбанный дракон. ему, может, и не нужен прекрасный принц из сказок. нил опускается рядом на паркет, снимает перчатки, защиту, шлем, тяжело дышит от бега по полю за мячиком как скуби-ду за скуби-снеками, а у эндрю так начинают бегать мысли в голове и кровь по венам. его кроет. от вида вздымающейся грудной клетки, запрокинутой головы и беззвучно открытого рта. от рельефных наполненных мышц на бёдрах, ещё более рельефных и наполненных после нагрузок чем обычно. от уязвимого счастья на лице, не смотря ни на распри новичков, ни на сходящего с ума из-за этого кевина, ни на страх перед предстоящим сезоном. от простого существования нила крышу сносит и он благодарит эндрю из прошлого за то, что тот не спешил снять шлем — защитная сетка сейчас его единственный барьер между миром и размазанной, треснутой нежности внутри. и не только нежности. он сглатывает и кадык дёргается в унисон с членом. он сглатывает и оттуда то из-под рёбер вырывается мягкость, ласка, свет и потребность в другом человеке, которая топит, топит и топит, смешивается с кровью и обжигает изнутри от лодыжек до линии глаз. в первичном бульоне его диалога человек-человек рождается прокариотическая клетка с никнеймом «любовь» и мгновенно эволюционирует до губки, соединяясь в множество с клеткой по имени «нил». не думать, не думать, не думать. но он думает, чувствует и… …поразиться итогом рефлексии не успевает: копошение червей в голове быстро разгоняют одним только тоном голоса, не дав и шансу этому оппозиционному митингу мыслей.       — это было потрясающе, эндрю, — о, блять, боже, — ни одного проп-       — нил, — говорит, но больше рвано выдыхает. нил сразу замолкает, впивается в него взглядом, изучает анализирует делает выводы, и чувствовать бы себя нагим под этими глазами, и чувствовать бы себя распотрошённым и разозлённым, но дело вот, сука, в чём: не получается. единственное, что получается — ощутить сжатие сердца, выдавливающего в ритме морзе тысячу в секунду коротких радио-сигналов с просьбой о помощи. его сердце — маленький умирающий пульсар, а нил — целая галактика, которой он добровольно сдаётся. древняя чёрная дыра, которая выпускает ебейший луч света. настолько яркий, что может осветить даже его. нил его погибель, которой он говорит спасибо. его собственный дракон.       — не хочу быть здесь, — произносит вслух. — хочу, чтобы меня не было нигде. и когда он говорит «меня», то подразумевает, разумеется… …и разумеется, нил понимает. что и требовалось доказать.       — поездка? проницательный, внимательный, понимающий — интуитивно, инстинктивно, рефлекторно. изучил, проанализировал, сделал выводы — сознательно, бессознательно и априорно.       — поездка, — подтверждает эндрю. и усталость сразу же улетучивается. *** таким образом, следуя всем правилам логики, они оказываются в моменте, где всё мирское (слишком мирское) растворяется под плавными пальцами нила на руле. выносится из приоткрытого окна куда-то, где ему и место. заглушается их дыханием в блаженной пустоте салона мазерати и перестаёт иметь значение. разламывается в труху и разлагается на липовый мёд. и на плесень. и он наконец может дышать. и жить. если нила нет — никакого эндрю нет. так что пока нил дышит рядом, следовательно, эндрю существует. neil est ergo ego sum, ergo mundus est. даже не credo — апория, наперекор здравому смыслу. таким образом, следуя всем правилам логики, они оказываются в моменте, где всё духовное, божественное и сакральное... …ну, то есть, человеческое (слишком человеческое) — эндрю всё-таки никогда не был приверженцем бесполезных и дорогостоящих гипотез — наконец пробивается через все его трещины, осознаёт себя неотвратимо и необъятно, врывается в сознание жаждой, где смешивается с живым и животным в крышесносный высокоградусный коктейль из желания, влечения и необходимости. синий абсент с вытяжкой из голубого лотоса, неугомонным шампанским и медно-рыжим апельсиновым соком, от которого кроет до изменения сознания. его личный pipe dream, но не от опиума, а от полыни, как после etouffer un perroque. от стоящей перед ним свободы, которая мыслит и желает «за» или «против» его. таким образом, следуя всем инстинктам и импульсам, подсознанию и сознанию, рефлексам и редукциям, они оказываются в моменте, где эндрю кусает нижнюю губу нила, обводит языком резцы зубов, оглаживает десна и ловит ртом выдохи и сиплые стоны, где сам почти готов застонать от лёгкого покалывания щетины на лице, придающей реальность происходящему, где запах кожи нила в лёгких резонирует с собственным членом в джинсах, где нил ненасытно, но нежно обхватывает его затылок в безнадёжном желании прижаться ещё ближе, деконструироваться и слиться во что-то одно. во что-то цельное, единое и уникальное, понятное и доступное только для них. нил не целует — клеймит его, и знаки принадлежности, добровольного выбора и принятия отпечатываются не только на губах, но на каждом внутреннем органе: на лёгких, печени и селезёнке, на всём, что поддерживает в нём жизнь. на сердце. на самом сознании. на изнанке век. на всём том, что если и не исцеляется, то перестаёт кровоточить. прижигается разрастающимся между ними жаром и отогревается вырывающейся из нила нежностью. погружает в блаженство и совершенно не в человеческое. и не в мирское. в блаженство самого сущего и в блаженство небытия, где нил познакомился с каждым из его демонов, приструнил, приручил и прогнал. каждый вырванный из нила звук отдаётся эхом где-то на изнанке груди, царапает каждую косточку и пересчитывает позвонки, звенит отголосками в такт пульсации сжатого сердца и желаниям всей его внутренней галактики, угрожая взорваться сверхновой, если не. нил не целует — он растворяет его и растворяется в нём, а эндрю хочет — хочет обнять, прижать, ещё сильнее, ещё глубже, сшить его вместе с собой, впечатать в себя, слиться в единое, поселиться под кожей и облизать её изнутри. эндрю хочет — и никто не докажет обратное. эндрю отрывается от губ и его натурально ведёт, когда нил бессознательно вслед за ним движется, стремясь преодолеть возникший между ними разрыв — ненавидя возникший между ними разрыв, — разбивая всё его естество на миллионы осколков от личности. такие же осколки он видит перед собой — бог, смерть, спасение, вселенная, бытие. всё, что собирается в его личный внутренний культ. и за пределами регалийной ширмы — это просто нил. просто нил, к которому он прижимается самим сознанием, каждой частью тела и, особенно настойчиво, пахом. просто нил, который выцеловывает его челюстную линию, дрожит в его руках и гладит шею, пока сам эндрю, видимо, пытается дотянуться до его сердца, куда-то в область солнечного сплетения втыкаясь, голодно вдыхая, смакуя и сходя с ума то ли от запаха, то ли от ощущения твёрдых мышц. взрыв сразу всех звёзд действительно становится самой ближайшей из всех возможных перспектив, когда нил толкается в него бёдрами, вжимается в тело со всех сил, замирая в этом моменте, застывая как статуя с голосовыми функциями, испуская тихий почти рычащий приглушенный звук. и тут эндрю осознаёт острую, безусловно необходимую необходимость — в своей высшей, superlative degree, форме — эти самые бёдра…       — я хочу трахнуть твои бёдра, — вырывается изо рта почти бесконтрольно, сбивчиво и хрипло. но честно до абсурда. таким же честным до абсурда звучит ответный протяжный и низкий стон, вибрации от которого передаются через прижатую к груди голову прямо в мозг. и вонзаются в пах. эндрю возвращается к лицу нила, попутно вжимаясь губами в каждый сантиметр тела в этом путешествии до его рта, жадно прикасается ко всем открытым участкам кожи, прикусывает кадык, пока наконец не обхватывает ладонями скулы и не утягивает в поцелуй, прямо в горло получая сиплое «да». получается даже как-то удивительно и неожиданно нежно, с учётом головокружительного голода и жажды, от которой трещат позвонки. «перевернись» выдыхается хрипло между поцелуями и укусами, граничащими с обгладыванием — маленькая месть за пожирание его личным квазаром и материю, и сознание, и форму его существования, его бытия. за тождественность с его бытием. за то, на что он, вообще-то не подписывался, но что стало константной частью его… …его всего. заменив необходимость быть в мире, на искреннее желание быть, жить и дышать, до тех пор, пока его дыхание с нилом общее — одно на двоих. позволяя существованию действительно осознаться и придавить тяжестью его кости прямо к земле, облепить его кожу обречённостью и неизбежностью оного, где он, как дурак, эту обречённость и неизбежность с радостью принимает чуть ли не виляя хвостом. с радостью — вместо привычной тошноты. с радостью он зарывается в плечо, прикусывает шею, лижет мочку уха. с радостью скользит руками по телу, спускает с них джинсы и бельё, поглаживает, сжимает обнажённые бёдра и ягодицы. и так сбитое дыхание сбоит, в голове гремит, а пульс передаёт через морзе куда-то в кадык и в виски прощание с разумом и человечностью. пузырьки от шампанского — его новое самоотождествление, более актуальный процесс соотнесения себя с собой. эндрю вжимается грудью в спину, членом скользит между бёдер, переплетает пальцы с упирающейся в стекло ладонью нила, другой рукой нежно обнимая за талию, прижимая ещё ближе к себе, спускаясь ниже по коже, обхватывая подрагивающий член, моментально выбивая из нила ещё один стон. нил поддаётся ему навстречу и теперь эндрю действительно видит все свои метафорические звёзды прямо перед глазами, слышит, как они срываются мычанием с губ, приглушенные изгибом плеча и шеи, от которого не может оторваться. поселиться вот так в этом изгибе, прижимаясь к заднице пахом, вцепиться пальцами в мышцы, всем естеством, внутренностями, сердцебиением слиться с нилом в вечностях — самое абсурдное и честное желание. которое он не может и не хочет не. нил откидывает голову ему на плечо, тянется к губам, и с хриплым, блаженным «хорошо?», слетающим с его уст между поцелуями, у эндрю слетает крыша, а из подреберья вырывается что-то мягкое, нежное и такое правильное, что слепой от удовольствия и благоговения мозг отказывается отождествлять как-то иначе, чем с нилом в его руках. и почти бесконтрольно чувствует потребность об этом сообщить.       — я…пиздец как хорошо, — всё же отвечает на вопрос эндрю, прежде чем окончательно раствориться в экстазе, превосходстве и чём-то ещё. чём-то ещё, что бессознательно проскальзывает сквозь голод и желание с каждым толчком, с каждым движением нила навстречу, с каждым беззвучным выдохом, с каждым скольжением члена по внутренней стороне бёдер, руки по члену нила, и от великолепных чёрных зрачков, сквозь которые еле проглядывается аккуратно обнимающий их тонкий голубой ободок. эндрю в эти радужки проваливается, проваливается в самого нила — метафорически, метафизически и буквально, — переплетая их языки и загнанно дыша. проваливается за край, за грань, за архитектуру вселенных, а когда ощущает напряжение мышц под рукой, когда ловит ещё один стон прямо ртом, когда нил кончает у него в руках — удовольствие бьёт сильнее самого слепящего оргазма. который ослепляет его сразу вслед за нилом, выбрасывает куда-то за пределы реальности, когда он кончает и кончается как личность, продолжая существование где-то в первичном бульоне, бесцельно и бездумно блуждая как прокариотическая клетка, только что познавшая кайф эволюционирования в губку, в медузу, в плоского червя и чёрт знает во что ещё. не то чтобы эндрю хорошо разбирался в биологии на уголовном праве. медуза подходит больше всего — на девяносто восемь процентов состоящая из того, во что погружена и чем окружена. нилом он дышит и нилом же существует, девяносто восемь процентов — почти целое. почти единое. почти я-в-я. neil est ergo ego sum — je choisis, donc je suis. что и требовалось доказать.