330

Он помнил всё. От белоснежных непослушных волос до нежного запаха мяты, смешанного с табачным дымом, что вьелся в кожу также, как шрамы под руками свитера, со словами «Поранился случайно» – Что так и горчили явной ложью. Он помнил всё. От ярких зелёных глаз на страницах семейного альбома, что сияли, сверкали радостью в перемешку с детской наивностью. До бледно измученными серых глаз, с бордовыми следами, в уголке надавишь и услышишь раздражённое: – «Ай, жжется!» Он помнил всё. От нежной улыбки и лёгкого румянца на щеках – даже если Рома просто засмотрится, даже если их руки невзначай коснутся. До выражения едва ли напоминающего безразличие, скорее холод, ненависть и отторжение «Не подходи! Не трогай! Не смотри!» – Било прямо в сердце хуже ножа. Он помнил всё. От слёз радости, восхищения и гордости. Когда Оля пошла в первый класс, он светился – словно это он снова первоклассник и перед ним только открываются двери. До слез разочарования, обиды, злобы и гнева, когда десятый класс на носу, а ему говорят идти на юрфак – и растоптать все надежды, связанные с рисованием. – И Рома чувствует себя ужасно, отвратительно, мерзко и подло – потому что трогает, смотрит, подходит очень близко, прижимает по-сильнее, ровно 330 секунд – потому что Антон не может сказать «Нет», потому что ему это нужно. Хотя бы сейчас, в эту секунду, минуту, час и день недели Рома помнил всё. От громкой музыки, что буквально резала по ушам, въелась в голову. Запаха алкоголя в перемешку с приторной смесью духов, что вообще не читались друг с другом – как и люди здесь. До момента, когда его потянули за собой, очень напористо, настойчиво. Помнил до прохладного ветра на улице, от которого мёрзли руки, нос и щёки. До блестящих под тёплым светом фонарного столба глаз, наполненных слезами. До того, как его трясло рядом с Ромой, до неуверенности, встающей в воздухе. Рома помнил всё. Но тихое, еле слышное болезненно горькое «Я тебя люблю » наверное придется забыть. Но не хочется, больно. Он до конца своих дней будет помнить губы, мягкие, солёные от слёз, с металлическим привкусом крови и алкоголя. Горячие, пылкие, желающие, опьяняющие почти также, как недавно выпитый алкоголь. Дыхание сбивалось, а сердцебиение было бешеным. Не забудет ледяные руки, что страстно, просяще притягивали его за шею всё ближе и ближе. Такое долгое, огромное расстояние между ними сократилось. Хотелось больше, ближе, сильнее! Он притягивал, кусался, целовал и прижимался, а с губ срывались рваные вздохи с ласковым «Тоша, Тоша, Тоша..». Он любил, пылал, сгорал – даже не думая. Он помнил всё. – Но это не хотелось забывать, только беречь и прятать от других. От жара воздуха стало не хватать, руки сами заползли под ткань свитера, сжимая поглаживая. Кожа была горячей, создавая крышесносный контраст между холодными руками Он помнил всё. До одного тихого, неуверенного: «А ты меня любишь? Любишь же, Ром?» А Рома молчал. Руки начали дрожать, глаза безудержно бегать от зелёных глаз полных надежды, неуверенности, слепой наивности. До покрасневших губ, манящих и завораживающих. В горле пересохло. – Он выбрал второе. Он помнил всё. От момента, когда потянулся вперёд, притянул ближе, сжимая крепко крепко. До холодной ладони накрывшей его губы, выстраивая стену между ними. Как зелёные глаза смотрели серьёзно, неотрывно, грубо – но с немой надёжной. – «Определись» Прозвучало гулко в голове, разносясь эхом по сознанию – на протяжении будто вечности – На деле же всего 330 секунд «Ясно» – Прозвучало разочарованно, злобно, слово пропитанное холодом, морозью. Но стало холодно не только от слов – Антон ушел, исчез. Забрал с собой и всё то полученное тепло за те 330 секунд их страстных ошибок. – оставив после себя лишь опустошение. Рома помнил всё. Но всегда, всю жизнь хотел вернуться в момент после слов: « В любом случае не вини себя ни за что» – И придать этому значение, обратить внимание, схватить за руку, остановить, сказать то, что было так страшно тогда, то нежное, кричащее – «Я тоже тебя люблю!» Но тогда было страшно, что он ошибся. Он помнил всё. Как ветер разносил по воздуху весенние листья, как слышал он только своё дыхание, загнанное, частое, пропитанное насквозь тревогой. Он помнил дрожь в руках, давно высохшие слезы, что всё продолжали течь по новой, обжигая кожу. Помнил всё, но хотелось вычеркнуть, забыть, стереть из памяти всю жизнь после этого «Я тебя люблю» – Чтобы не видать больше никакого «До» Но было поздно. Перед глазами было лишь бетонное надгробие, с датой рождения «1982.03.12» именем – «Антон Петров Борисович» И датой смерти «1998.03.14» Мир расплывался перед глазами и стирался из памяти. Но увы. Он помнил всё.